Дедейме

– Двадцать три.

– А моей Томочке – девятнадцать! – женщина посмотрела на дочь, несущую на подносе чай, ореховое варенье и урбеч. – Ты не смотри, что она просто одета, мы гостей не ждали, а когда она прихорошится – писаная красавица, глаз не отвести! Ты на свадьбе у Хачой завтра будешь? Нет? А я Томочку поведу, платье такое ей купили! Все в золоте, в драгоценных камнях. Хаи раче! [21] – Роза закатила глаза, не находя слов, чтобы передать красоту платья. – И туфли итальянские есть же, достала ей, завтра тама, как лебедь, в них танцевать будет. Большей красавицы, чем моя Томочка, нигде не найдете, папамну! [22]

– Я сына пока женить не собираюсь, – сухо ответила Ханна. – Рано еще. Пусть на ноги встанет, потом женю.

– Жалко, – разочарованно произнесла Роза. – А дочь почему разведена?

– Не повезло ей, бывает же. Я их развела. Муж ее – предатель! – с ненавистью прошипела Ханна. – Все простить можно, любые налево-направо простить можно, а когда семью, самое святое, предают – это простить нельзя. Семья – это кулак. Если все пальцы вместе, все хорошо. А когда врозь – плохо.

Роза положила в стакан чая сахар и тщательно его перемешала.

– Да, – понимающе сказала Роза, – правильно сделала, что развела.

– Дочь у меня хорошая. Замуж только надо выдать. – Ханна вздохнула. – Я ей все сделаю, моя любимая дочь. Дом ей дам, мужа на работу устроим, деньгами поможем. В нашу семью кто попадает – никто не жалуется, всем только хорошее делаем.

Роза сосредоточенно слушала и не перебивала. Когда Ханна допила чай, Роза пригласила ее в дом. Первое, что бросилось в глаза, были дешевые ковры. Они висели на стенах и лежали на полу, заполняя все пространство. На румынской стенке толстым слоем лежала пыль. Роза подошла к витрине и достала из шкафа несколько фотографий.

– Раньше мы все – я, муж и пятеро детей – теснились в трех комнатах. А сейчас нам с Томой тута раздолье. Хорошо, если изредка сын приедет. Переночует одну ночь и уедет. Или в Буйнакск, – Роза махнула в сторону двери, – тама у него дружки, или в Ленинград. – Роза рукавом стерла с фотографии пыль и показала ее Ханне. – Вот он, мой Гарик.

Ханна всмотрелась. С фотографии на нее смотрел долговязый парень. От матери он унаследовал только длинный нос крючком.

– Худой что такой? Что, не кормят его? – Ханна засмеялась.

Роза закивала головой.

– Не ест ничего, бывает же. Большой вымахал, а головы на плечах так и не появилось.

Роза перебирала фотографии, пока не нашла нужной.

– Вот, смотри. Это – его дочь. Красивая девочка!

– Так он женат? – огорчилась Ханна.

– Нет, он никогда не был женат. Как уехал в Ленинград работать – он у меня таксист, – знаешь как разбирается в машинах, все улицы тама знает. Что думаешь, не связался по молодости с русской бабой?! Красивая, но что мне от ее красоты! Я ему говорю: «Тебе надо на еврейке жениться!» – а он все кивает. «Да-да, мама», – и все равно делает по-своему. И ребенок теперь страдает: мать – не еврейка, значит, и внучка моя тоже – не еврейка. – Женщина покачала головой. – Надо его отвязать от этой женщины, чтобы за ум взялся, работа ему хорошая нужна, жена. Такая, чтобы держала его в ежовых рукавицах.

Роза положила фотографии на шкаф и махнула рукой:

– Ну все, хватит о грустном! Давай, я лучше ковры покажу. Вот этот – отличный, настоящий текинский. Нигде таких больше нет, только у меня остались.

Ханна из вежливости погладила два ковра, спросила цену и, не торгуясь, купила их. Она знала, что ковры не стоят этих денег, но не хотела показаться скупой.

Когда они вышли из дома, увидели Тому: она стояла у калитки и с кем-то кокетничала, звонко смеясь и переминаясь с ноги на ногу.

– Тома! – строго сказала Роза. – Ты с кем тама разговариваешь?

– Мама, тута водитель Гаджи пришел, ждет тетю Ханну.

Роза позвала дочь. Когда та подошла, Роза шепотом ее отчитала:

– Ты чего это с ним кокетничаешь! Тебе что, мусульманин нужен? Иди тогда сразу паранджу надевай и в мечеть ходи. Если еще раз увижу, на ключ запру!

Тома покраснела, а Ханна позвала Гаджи и велела отнести ковры в машину.

– Сейчас поедем… – Она повернулась к Розе, чтобы попрощаться, но та исчезла в доме. Через несколько мгновений вернулась, держа в обеих руках фотографию. С нее на Ханну смотрел улыбающийся Гарик.

– Вот, возьми, покажи дочери своей. Как ее зовут? А у тебя ее фотографии, случайно, нет тута?

– Эрке мою дочь зовут, – твердым голосом сказала Ханна. Достав из кармана маленькую черно-белую фотографию дочери, она протянула ее Розе.

3

Эрке была последним ребенком Натана и Ханны. К моменту ее рождения Ханне было сорок лет, и сил на младшую дочь уже не хватало. К маленьким сыновьям, четырехлетнему Залмону и двухлетнему Сави, были приставлены няни, а Эрке отправили жить к кормилице. Когда потребность в грудном молоке отпала, она вернулась домой и кое-как выросла среди братьев. Они не особенно церемонились с младшей сестрой, били и таскали ее за волосы за малейшую провинность, а чтобы она не пожаловалась матери, задаривали леденцами.

Летом Ханна, взяв в охапку младших детей, уезжала в Махачкалу – там у семьи был дом. Каждый день ездили на море, а вечером братья усаживались в темном дворе и, потешаясь над маленькой впечатлительной девочкой, рассказывали страшилки про людоедов и потусторонние силы. Маленькая Эрке, наслушавшись таких историй, долго не могла уснуть, а просыпалась в мокрой постели. Так продолжалось несколько дней, пока Ханна не заметила и не приняла мер.

Изгонять испуг была приглашена старая, тощая, похожая на Бабу-ягу знахарка. Посадив девочку на стул, она долго ходила вокруг нее с тарелками, читая что-то себе под нос. Внезапно женщина с силой бросала тарелки на пол, они разбивались об асфальт и осколки разлетались по сторонам. Эрке похолодела от ужаса. Женщина продолжала, пока не разбила все до последней тарелки. Потом она взяла два стакана и кокнула в один из них яйцо. Переливая его из одного стакана в другой, она что-то нашептывала себе под нос, а потом потребовала от Эрке это выпить. В завершение женщина взяла веник и собрала осколки в пакет, которые вручила Эрке со словами: «Это твой страхы. Закапай в сад и нычево нэ бойся». Эрке закивала. Один вид старухи вызывал ужас, и она готова была сделать все, что та пожелает, лишь бы больше ее не видеть. Ночами Эрке спала очень тревожно, потому что боялась ненароком намочить простыню. В полудреме брела в туалет: не хотелось встречаться со старухой во второй раз.

Поскольку ее сестры были намного старше ее, росла она в основном среди мальчиков, отчего и сделалась почти что мальчиком. Она была в восторге, когда ей, тринадцатилетнему подростку, один из друзей старшего брата позволил покататься на мопеде. И когда ее пятка попала в колеса мопеда, она ни разу не заплакала, а стойко вынесла боль. Братья тайком повели ее к врачу, чтобы тот зашил ей пятку. Родители о том инциденте ничего не узнали, а братья зауважали младшую сестру и, когда у них появилась машина, они время от времени возили ее на безлюдную дорогу и позволяли ей сесть за руль.

Когда Эрке исполнилось пятнадцать, Ханна решила показать дочь. И действительно, было на что посмотреть: статная, с пышными формами, с длинными и черными, как смола, волосами, с огоньком в глазах. Ханна собрала гостей, и к ней весь вечер вереницей тянулись сваты, предлагая своего кандидата в женихи.

– Молоко и мед девочка! – сидящая рядом с Ханной женщина, ее родная тетя Мина, поднесла к губам собранные вместе подушечки пальцев и звонко их поцеловала. – Наша порода, савиевская.

Ханна закивала.

– Наша порода!

– Свое надо держать при себе, а не отдавать в чужие руки. Надо оставить Эрке в семье. Что даешь за девочку? – деловито спросила Мина.

– Дом даю, драгоценности даю, – Ханна задумалась на несколько мгновений, а потом продолжила: – Все, что полагается, – белье-мебель-одежда – все даю. Без этого как? Она у меня с хорошим приданым замуж выйдет! – с гордостью произнесла Ханна.

– Хубе-хубе[23]. Ты – хорошая мать, и я хорошая мать. Все мы хотим счастья своим детям. Ты помнишь моего Симона? – Мина показала куда-то в сторону. У Мины было восемь сыновей, очень похожих друг на друга. Ханна стала искать глазами, но Мина уже махала рукой кому-то. Вскоре перед ними вырос невысокий и смуглый молодой человек. Ханна воскликнула:

– Да, помню, как не помнить? Хороший парень у тебя!

Симон поцеловал Ханну, а через минуту Мина жестом отослала сына: «Ну все, иди, иди, нам надо пошушукаться».

– Хороший у меня мальчик – младший сын мой, – сказала она Ханна. – Двадцать шесть ему уже, жениться пора.

Ханна закивала: да, в двадцать шесть лет парню пора жениться.

– Не хочу кого попало брать. На своей хочу женить.

Всю следующую неделю Мина ежедневно приходила к Ханне вместе с Симоном и несла подарки: корзины с фруктами, духи, платки, вино, халву.

Эрке прислуживала за столом, накрывала на стол, разносила чай, но они ничего не ели и не пили. Симон так впивался взглядом в Эрке, что та краснела, у нее подкашивались ноги, и она торопилась уйти в дом, чтобы отдышаться и успокоиться. На исходе первой недели Ханна спросила дочь, нравится ли ей Симон. Получив утвердительный ответ, Ханна обсудила с Миной формальности. Обручить молодых решили в самое ближайшее время.

После обручения Симон регулярно – раз в месяц – приезжал из Махачкалы в Пятигорск повидать невесту. Его приезд всегда обставлялся с пышностью и торжественностью. Эрке наряжалась, приглашались люди, а стол ломился от яств. Казалось, для жениха эти приезды были пыткой, надо было в присутствии дюжины гостей вести непринужденную беседу с Эрке, а он не знал, о чем говорить с пятнадцатилетней девочкой, поэтому больше молчал. Натан однажды не выдержал:

– Сидит, молчит! Как рыба! Воды в рот набрал, что ли? – сказал он куда-то в сторону, но всем было понятно, что эти слова относились к Симону.

– Оставь его! – Ханна подошла к мужскому столу и бросилась на защиту родственника. – Стесняется он.

– А я почему не стеснялся, когда приходил к тебе? Я разве сидел, как молчун, все время?

Ханна засмеялась.

– Ты когда приходил, тебя нельзя было заставить молчать. Все говорил, говорил. Мать мне на ухо шепчет: «Пусть уже уходит, я спать хочу», а ты все сидишь и что-то говоришь, рассказываешь.

– А что папа тебе рассказывал? – оживился сидящий за столом старший сын Довид.

– Все рассказывал. Всю свою жизнь рассказывал. – Ханна обняла мужа за шею. – Как он сиротой остался, как от дяди ушел… все рассказывал. Не умею я сказать, как он. Он пусть лучше сам расскажет. Ханна пододвинула стул и села рядом с мужем.

– Нищий был! – начал свой рассказ Натан. – Когда родители мои умерли, мне десять лет было. Мы в Самарканде жили. Я без копейки денег, в лохмотьях, пришел к дяде. Говорю: некуда мне идти, можно, я у тебя, дядя, жить буду? Дядя мне отвечает: если работать будешь как следует, хлеб-соль для тебя найдем. Так я остался у дяди. У него своих детей – десять человек, на меня еды не хватало, объедками кормили. То, что собаке выкидывали, я ел. Работал как проклятый, в школу не ходил, три класса окончил, писать-читать умел – и хватит. Это сейчас все умники развелись, халам-балам устраивают, а дел от них не дождешься, а тогда не об этом думать надо было. Когда мне тринадцать исполнилось, дядя говорит: хватит, большой уже, иди сам деньги зарабатывай. Я пошел искать работу, там-сям копейку заработаю. Себе на хлеб зарабатывал, а больше не получается. Дядя на мне все зло вымещал, из дому выгонял. Я несколько раз на улице спал, тощий был, как вот этот палец. – При этих словах Натан поднял вверх мизинец и затряс рукой.

– Папа, ну давай ближе к делу, как ты с мамой познакомился? – шутливо потребовал Довид. – Как ее добился?

– Слушай, да не перебивай! – Натан взял бутылку водки и наполнил рюмку до краев. – Мне когда восемнадцать исполнилось, я на фронт пошел, до конца войны меня не было. Когда вернулся, дядя решил меня женить на какой-то родственнице. А я решил посмотреть издалека на нее, вдруг она мне не понравится! Пошел в сторону их дома. На полпути остановился, потому что там из калитки выходит расфуфыренная красотка. Она мне очень понравилась, такая вся из себя важная и надменная.

– Мама, это ты была? Ты? – с нетерпением спросил младший сын Сави.

Ханна улыбнулась и приложила палец к губам – не перебивай и слушай отца!

– Вот нетерпеливые у меня дети! – Натан погрозил пальцем Сави и продолжил:

– Я разузнал, что она богатая, подумал, что она даже не посмотрит на меня. Стал караулить дом, чтобы получше ее рассмотреть. Она выходила, модница такая, платье, туфли, сумка. Я влюбился! Но как быть, не знаю! Я гол как сокол, конфеты-духи купить не на что, пригласить в кафе не могу. Стал много работать, все, что можно было заработать, зарабатывал. Вагоны разгружал, на рынке торговал. Когда какие-то деньги появились, попросил жену дяди пойти к ним, разузнать, что и как. Она вернулась, бывает же, печальная вся. У нее жених, говорит, без вести пропавший. А она его все равно ждет, любит. Я сначала расстроился, а потом прямо к отцу ее – раби Боруху – пошел и все рассказал. Люблю, говорю, вашу дочь. Что мне делать, говорю. А он кричать начал: «Я свою единственную дочь за кого попало не дам! Ты кто такой вообще?» Я отвечаю: «Сирота я, у дяди воспитывался, но деньги на жизнь всегда заработать смогу». При этих словах он смягчился и говорит: «Приходи через неделю, там увидим». Я обнадежился и всю неделю пахал как проклятый, чтобы еще больше денег заработать. Я убить готов был, украсть, все что угодно, лишь бы красавица на меня посмотрела. Каждый день караулил у ее дома, а она выходит с подружками, а в мою сторону даже не смотрит.

– Мама, а ну-ка поцелуй папу! – перебил отца Борис. – Он такие вещи о тебе говорит! Какой у нас папа красавчик!

Ханна замахала руками, а Натан подставил щеку и потребовал: «Целуй давай!» Ханна обняла мужа за голову и поцеловала в щеку. Натан продолжил: – Прихожу к раби через неделю, а он мне говорит: «Это ты каждый день ее у ворот караулишь?» – «Да, – отвечаю, – очень хочу вашу дочь видеть, не могу ее не видеть». И тут он мне говорит: «Ты знаешь, что у нее жених пропал без вести? Уже два года вестей от него нет, а она его все ждет?» Знаю, отвечаю. Но я не могу, говорю, от нее отказаться. Тогда, говорит, иди и скажи ей это. Я разрешаю.

Я вышел счастливый, подарков накупил, духи, сладости, фрукты, цветы. Иду к тете, прошу еще раз пойти к ним, попросить разрешения мне прийти. На колени встал, она не хотела ни в какую, бывает же. Сказал я, что отец ее, раби Борух, разрешил нам встретиться. Она пошла, значит. Возвращается радостная: Шекер согласилась нас принять. Жара невыносимая на дворе, а я костюм новый надел, хотел хорошее впечатление произвести. Каков я был, а? Отвечай, жена!

Ханна засмеялась.

– Красавец был!

– А сейчас он что, не красавец? Сейчас еще больше красавец! – возразил Борис.

– Натан как вошел в дом, я сразу его узнала. Он меня неделями у ворот караулил. Но тогда он был в оборванных штанах, а тут пришел весь такой – я по-русски правильно сказать не умею – нафуфыренный. Нельзя было не влюбиться. А я как раз на днях один разговор подслушала. Мильке, мать Шамая, жениха моего, другой женщине говорит: «Когда Шамай вернется, я его на твоей дочери женю». Мне так обидно стало, что я его жду, а его на другой женить собираются. Так бы ни за что не согласилась встречаться с Натаном. Он был очень худой, одни кости торчали.

– Потом я стал работать много. Такая невеста – это вам не халва по рубль двадцать, много денег надо иметь, – продолжил Натан, – в кафе ее приглашаю, а она не хочет, чтобы я за нее платил. У меня, говорит, свой ридикюль, я сама за себя платить буду. – При этих словах сидящие за столом радостно засмеялись.

– Помнит все! Все помнит! Я думала, он уже забыл! – Ханна встала и еще раз поцеловала мужа. – Жалела тебя. Откуда у тебя деньги были на кафе?

– Нечего жалеть! Я мужчина и должен платить! Если нет денег, бог ум дал. У меня хватило ума заработать все это! Я всего сам добился, вот этими вот руками, – Натан поднял руки ладонями вверх, – все сам заработал! И детям моим, дай бог, не придется горбатиться, как мне тогда. Всех сыновей устроил в институты, образование дал, работой обеспечил. Дочерям приданое хорошее, Эрке тоже не обижу. – Натан посмотрел на Симона. – Все, что нужно, у вас будет: дом, машина, деньги. Работа тоже будет, если голова на плечах есть.

Натан поднял рюмку и все присутствующие тоже подняли свои рюмки.

– Давайте выпьем за отца! – вскочил Борис. – Не было бы отца, ничего бы не было. Не было бы нас!

– Эри, эри! [24] Отец у нас самый лучший, – подхватил Довид. – Золотой у нас отец.

– Не золотой, а платиновый! Нет, бриллиантовый! – возразил Борис.

– Бриллиантовый! Бриллиантовый! – подтвердили присутствующие.

– Ну хватит-хватит чепуху молоть. Поехали! Азохен вей, бедный еб-рррей! Зай гезунд!

4

Когда подошел день свадьбы, с Эрке случился женский недуг, делающий невозможной брачную ночь. Свадьба была пышной, гости желали молодым счастья и много детей. Эрке весь день не находила себе места. Что скажут люди, если Симон не вынесет платок, подтверждающий, что замуж она вышла невинной? Это будет позор! Она не знала, что делать, и, когда молодых стали провожать в их новый дом, отвела мать в сторону и расплакалась, рассказывая ей про свою беду: у нее месячные, а значит, не будет брачной ночи! И не будет платка! Ханна велела ей успокоиться и взять себя в руки, она все устроит.

Когда молодые вошли в спальню, вместе с ними вошла и мать Симона, Мина. Эрке разделась и легла в кровать, а Мина подержала белый платок между ногами молодой и вышла, вручив его сыну. Эрке легла на живот и обхватила подушку руками. Вдруг она вздрогнула: под подушкой был какой-то металлический предмет. Она достала ножницы и показала Симону.

– Что это? Зачем мне под подушку положили ножницы?

Симон хмыкнул.

– Ножницы кладут под подушку, чтобы у нас родился мальчик. Ты что, не знала?

– Не-ет, – удивленно ответила Эрке.

– Маленькая ты еще, глупенькая, – почти нежно сказал Симон. Затем он отвернулся и посмотрел в окно. На улице возле дома стояло несколько машин. Жестикулируя, словно в танце, мужчины громко разговаривали, смеялись и курили. Все ждали, когда Симон вынесет платок.

Эрке отвернулась к стенке: она стыдилась своего невежества. Молодожены не проронили больше ни слова, а когда в дверь постучались, Симон опомнился и вышел с измазанным кровью клочком белой ткани в руке.

– Маладээц! Красссавчик! – мужчины стали хлопать Симона по плечу и поздравлять. Откуда-то появились музыканты, и тихий двор заполнился танцующими лезгинку мужчинами. Они танцевали с трофеем и подбрасывали новоиспеченного мужа в воздух. Потом все уехали, и Эрке осталась одна. Она знала, что мужчины отправились к остальным гостям: танцевать с платком, который потом «выкупят» ее родственники как подтверждение того, что их дочь была чистой, когда пришла в новую семью.

Эрке и не подозревала, что одиночество станет ее спутником на все ближайшие годы. Она надеялась, что муж будет любить ее, а его скованность приписывала нежеланию выражать чувства на людях, необходимости соблюдения приличий. Но она и представить себе не могла, что так будет всегда. На следующий день после свадьбы муж уехал по делам в Махачкалу. Казалось, что жизнь раскололась на две части: до и после. Она вдруг стала замужней женщиной, хотя ничего в ней не изменилось. Она больше не могла оставаться ночевать в родительском доме, потому что родители неизменно отправляли ее домой со словами: «Твой дом там. Ну и что, что мужа нет. А если он вдруг внезапно вернется, а тебя нет дома, что он подумает?» Она ненавидела свой новый дом, эти предательски шуршащие обои, странные шумы за окном. Она включала свет во всех комнатах, чтобы не бояться, но по-прежнему вздрагивала от каждого шороха. Когда же Симон вернется? Может быть, он обиделся на нее за что-то?

Муж вернулся через две недели. Эрке очень обрадовалась и, не желая показывать, что боялась (она не маленькая!), стала расспрашивать его о делах.

– Успешно прошла поездка?

– Да, нормально все. Через неделю опять поеду.

– Как? – Эрке не смогла скрыть удивления и разочарования. – Как опять поедешь? А я? Я останусь одна?

– Ну да. Я же тебе не нянька, чтобы тебя развлекать. Если скучно, иди к родителям, а я должен работать.

Вскоре Эрке узнала, что муж жил с другой женщиной. Однажды она взяла пиджак мужа, чтобы почистить, и, словно в плохом романе, увидела во внутреннем кармане пиджака письмо, подписанное «твоя Н.». Оно было адресовано ее мужу! Когда она показала письмо Симону, он толкнул ее, отобрал письмо и велел не «совать нос не в свои дела». Эрке поделилась своей бедой с матерью, самым близким ей человеком, но та отослала ее обратно со словами: «Стерпится – слюбится. Все мужчины ходят налево».

Эрке поняла, что ей придется смириться с одиночеством, и даже начала находить в этом плюсы. Она все реже ходила к родителям и все чаще оставалась дома одна. Иногда ее навещали сестры. Когда через год после свадьбы Эрке так и не забеременела, Ханна заволновалась: может быть, дочь стоит повести к врачу?

– Нет, мама, – ответила Эрке, – все хорошо.

– Что – хорошо? – не понимала Ханна. – Уже год живете, а ты не беременна еще.