Письмо ни от кого

«Ради бога, оденься на Новый год прилично, не как босяк», – попросила меня перед праздником Наталья. Она в последнее время полюбила слово «босяк» и при каждом удобном случае употребляла его: «Ты ведешь себя, как босяк», «Ты стал мрачный и злой, как босяк».

Я поинтересовался, кто же этот загадочный босяк, на которого я стал похож. Выяснилось: самый известный босяк в СССР – это Максим Горький, известный франт, подолгу живший в Италии на острове Капри, любитель марочных вин и дорогих папирос. О себе Горький любил рассказывать небылицы, мол, он по молодости лет, чтобы познать жизнь простого человека, путешествовал по Волге, водил дружбу с маргиналами и босяками. Даже сам был босяком, когда с бичами картошку в золе пек! Но волжская сырость быстро надоела Алексею Максимовичу, и он махнул в Италию, писать на берегу Тирренского моря правдивые рассказы об алкашах и идейных тунеядцах.

У Горького был богатый гардероб самой модной одежды. У меня все гораздо скромнее, я с бродягами под мостом не ночевал, пристрастием к барахольству заразиться не успел. Парадно-выходных рубашек у меня всего две: одна с погончиками в военном стиле, вторая из микровельвета. Для празднования Нового года я выбрал микровельветовую, рубашка с погончиками оказалась мятой, а гладить ее времени уже не оставалось.

Вместо почившей в бою с шаровой молнией «Монтаны» я надел джинсы «Вранглер». Мог бы надеть любые другие – в конце восьмидесятых заграничные джинсы перестали быть предметом роскоши. Это в 1983 году я чувствовал себя в «Монтане» принцем крови, а нынче, что «Супер Пэрис», что «Ливай Страусс» – все едино, все потеряло шик и блеск. Тренировочные штаны «Адидас» стали более статусной вещью, чем приятно потертые фирменные джинсы.

Порывшись в коробке с носками, я нашел вполне приличную пару, без дырочек и вытертостей. Все остальные носки для похода в гости не годились.

«Ввели бы талоны на носки, – подумал я, пряча коробку в шкаф. – Простейшее изделие, стоит копейки, а в магазине днем с огнем не найдешь. Кооперативных «вареных» джинсов завались, в каждом магазине гроздьями висят, а носков нигде нет. До перестройки были, а в разгар горбачевских реформ исчезли».

Спиртное из свободной продажи исчезло еще раньше. Без талонов в магазине можно было купить только шампанское и плодово-ягодное вино, в просторечии именуемое «бормотухой». В декабре я отоварил свои талоны бутылкой водки и бутылкой коньяка «Белый аист». Водкой пришлось пожертвовать на день рождения Айдара, а коньяк я заранее отнес к Наталье. По уговору мы делили расходы на праздничный стол пополам: с меня – конфеты и спиртное, с нее – все остальное. Что должны были принести с собой гости Натальи, я не знаю. Она до последнего момента еще не определилась, кто будет приглашен.

На Новый год принято дарить подарки. Обычно мужчины дарят женщинам какую-нибудь дребедень, лишь бы пыль в глаза пустить: духи «Красная Москва» – ах, как это мило, как романтично! Полгорода после праздников этой «Красной Москвой» благоухает. Садишься в автобус, и хочется нос зажать или подключиться к кислородному аппарату, лишь бы не вдыхать «тонкий, теплый, благородный аромат с оттенком флердоранжа».

Чем дарить красивую, но абсолютно ненужную вещь, лучше вообще прийти без подарка. В прошлом году я поддался на условности и подарил Наталье набор ножей к мясорубке. Она нахмурилась: «Ты на что это намекаешь?» Да ни на что не намекаю! Как на седьмое ноября, так: «Приди, помоги мясо перекрутить», а как к этой же древней мясорубке новые ножи подаришь, так переночевать напрашиваешься. Благо, дочка вопросов не задает и любому подарку рада! В этом году я порадую ее – мне по большому блату удалось купить гэдээровскую говорящую куклу. По моей просьбе куклу упаковали в красивую коробку, перевязали розовыми ленточками. Подарок – что надо!

Уходя на всю ночь, я проверил квартиру: выключены ли электроприборы, не капает ли из кранов вода. Никогда не был мнительным, но как получил свою квартиру, так стал перед уходом обходить ее по два раза. Пресловутый утюг, чтобы никогда не думать о нем, я хранил на видном месте в прихожей. Не эстетично, зато надежно.

Улица встретила меня порывом колючего ветра. Было не холодно – градусов пятнадцать мороза. Если бы не ветер, то погода была бы просто прекрасной.

До Натальи я доехал на удивление быстро – не успел прийти на остановку, как подошел нужный автобус.

Без двадцати девять, немного раньше оговоренного срока, я замер у ее двери. В квартире была тишина: не работал телевизор, не смеялись гости, не звенела посуда на кухне.

«Неужели я пришел самый первый? Придется помогать хозяйке собирать на стол».

Я переложил куклу в другую руку и позвонил. Наталья тут же открыла и вышла в подъезд, плотно прикрыв за собой дверь. Я уставился на нее, как баран на новые ворота: «Это что еще за новости?»

Моя несостоявшаяся супруга была при полном параде: волосы накручены, уложены, сбрызнуты лаком, губы отливают перламутровой помадой, ресницы накрашены, уголки глаз подведены черным карандашом. В ушах – лучшие золотые серьги, на шее – крупные красные бусы. Никогда не видел, чтобы Наталья носила бусы. Я даже не подозревал, что они у нее есть.

На Наталье было черное облегающее платье с глухим воротом. Для ее располневшей фигуры – не самый лучший наряд: она выглядела в нем, как гусеница, зато это платье рельефно подчеркивало красивую грудь и крутой изгиб бедер. На ногах у Наташки были модельные туфли на каблуках. Колготки и туфли на каблуках…

«Это облом, – понял я. – В собственной квартире женщина будет ходить на каблуках только в одном-единственном случае – если она по полной программе охмуряет понравившегося мужчину. Продавливать линолеум каблуками ради обычных гостей ни одна хозяйка не станет».

– Андрей, планы поменялись, – жестко сказала Наталья, – я буду встречать Новый год без тебя. Андрей, это вопрос решенный и обсуждению не подлежит. Извини, что так получилось, но я не могу впустить тебя в дом.

Я молча рассматривал ее ноги и думал: «Ну не сволочь ли? Могла бы позвонить на работу и предупредить. Если у нее в гостях мужик, то она же не пару часов назад с ним познакомилась. Волосенки-то уверенно кудри держат. Полдня надо в бигуди ходить, чтобы прямые, как солома, волосы колечками изогнулись. А платье? Оно же новое, хоть и облегающее, но кое-где топорщится – значит, еще не успело обноситься по фигуре. Она заранее к визиту этого мужика готовилась: платье прикупила, укладку сделала. А меня как запасной вариант держала».

– Я все понял. Поступим так, – ловя ее реакцию, я поднял голову и посмотрел Наталье в глаза.

Я ожидал увидеть в них растерянность или хоть каплю раскаяния, но наткнулся на холодную, злую решимость. Она была не настроена выслушивать меня. Я был лишним в ее жизни, в ее квартире и даже в ее подъезде.

– Наташа, сейчас ты выведешь Арину на кухню, я подарю ей куклу и уйду. Если у тебя гость, то пускай посидит пару минут в одиночестве, я много времени у вас не займу.

– Андрей, ты не войдешь в квартиру.

– Ты это серьезно? – угрожающе усмехнулся я.

– Если ты хоть пальцем прикоснешься к двери, то я подниму крик на весь подъезд, и соседи вызовут милицию. Я понимаю, что тебе ничего не будет, но Новый год ты испортишь и себе, и мне. Ты испортишь Новый год Арине. Подумай о ней. Арина не заслужила, чтобы ты лишал ее праздника.

– Куклу подаришь? – упавшим голосом спросил я.

– Нет. Потом договоримся, ты придешь и сам подаришь. Сегодня уходи.

Как два врага, мы стояли на площадке и смотрели в глаза друг другу. Она не выдержала первой и отвела взгляд.

– Иди, Андрей, не ломай мне жизнь, – тихо попросила она.

Я ничего не ответил и пошел вниз.

На улице ветер стих, стало умиротворенно тихо. Во дворе – ни одного человека, только свет в каждом окне, только тени за шторами и цветомузыка в доме напротив. Праздник! Главный праздник в году. Все добрые люди уже таскают бутерброды с накрытого стола, выпивают, заставляют детишек читать стишки с табуретки, и только я, как одинокий волк, должен брести неизвестно куда.

Я подошел к мусорному контейнеру, достал куклу из коробки, замахнулся, чтобы врезать ею по бортику, но передумал.

«От удара у куклы отлетит голова. Две оторванные головы за сутки – это перебор».

Я бросил куклу вниз головой в контейнер.

– Живи, куколка! На свалке себе нового хозяина найдешь.

В игрушке от встряски сработал говорящий механизм. Из контейнера донеслось «ма-ма, ма-ма».

«Да, да, и мама, и папа, – начиная злиться, подумал я. – Мама себе нового папу нашла, а старого послала, куда подальше. Все бы не так обидно было, если бы она предупредила меня заранее. Я бы успел все переиграть: либо сам к кому-нибудь в гости напросился, либо к себе гостей пригласил. Машу-богомола бы позвал. Рыкнул бы на нее, она бы безропотно прискакала, куда велят».

На проспекте еще теплилась жизнь: проезжали одинокие автомобили, спешили в уютные теплые квартиры последние прохожие. Какой-то чудак нес небольшую елочку.

– Сколько времени, не подскажете? – спросил он.

– Половина десятого. Если поднажмешь, то еще нарядить успеешь.

– Успею! – заверил мужик.

«Что же, придется встречать Новый год одному. Без елки, без гостей, без водки».

Я встал у перекрестка, еще раз про себя повторил слово «водка» и чуть не взвыл от обиды и отчаяния: дома у меня не было ни капли спиртного. И шампанское, и коньяк – все было у Наташки! Как Новый год встречать? Такси уже не ходят, а если попадется автомобиль с зеленым глазком, то таксист за бутылку вломит рублей пятьдесят, не меньше. У меня с собой только две десятки, на огнетушитель бормотухи – и то не хватит. Что делать-то, черт возьми? Вернуться к Наташке и потребовать свой коньяк назад? А если она дверь не откроет и вызовет милицию? Позвонит по «02» и скажет: «Приезжайте скорее! Ко мне ломится какой-то пьяница, помогите!» Примчатся ведь, объясняться с коллегами придется.

Еще ничего не решив, я стоял у пешеходного перехода и смотрел, как меняются огни на светофоре: красный-желтый-зеленый, красный…

– Андрей Николаевич, тебя не подвезти? – спросил знакомый голос.

Я повернулся. Рядом со мной стояла «Волга», в приоткрытое окно передней двери выглядывал Ковалик.

«Это судьба, – отчетливо осознал я. – Коварная синусоида кинула меня в самый низ, она дала мне прочувствовать обиду и отчаяние и тут же вытолкнула наверх. Не жмот же Ковалик, даст бутылку взаймы. У него-то лишний пузырь наверняка есть».

Я сел на заднее сиденье «Волги».

– Тебе куда? – перегнувшись через сиденье, спросил директор «Встречи».

– Тут такое дело, Евгений Викторович, в двух словах не опишешь. Мне, честно говоря, хоть куда. Так получилось, что я остался на Новый год без друзей, без спиртного и даже без закуски. Мамаша моего ребенка кинула меня, с хахалем сейчас сидит, мой коньячок пьет, а я…

– Поехали с нами, – Ковалик не стал меня дослушивать.

– Еще раз здравствуйте, – подала голос девушка, сидящая рядом.

– Машенька, – расчувствовался я. – Если бы ты знала, как рад тебя видеть! Минуту назад о тебе думал. Не веришь? Я по выходным дням никогда не вру. Я, правда, о тебе думал.

От избытка чувств я положил Ивлевой ладонь на колено. Она очень аккуратно сняла мою руку. Да ладно, я не в обиде! Это же прекрасно – выйти из темного леса к людям! Цивилизация, общество, коллектив! Это не маргиналы, с которыми любил встречать Новый год Максим Горький, это современные образованные и отзывчивые люди, буквально мои друзья. Плевать, что Новый год придется встречать с проституткой и ее сутенером. Всяко лучше поднимать бокал в веселой компании, чем одному в пустой квартире пялиться в телевизор.

«Наталья, тебе – амнистия! – ликовал внутри меня воспрянувший от уныния человек. – Не буду я мстить за твою подлянку. Пей мое шампанское, кушай мои конфеты, целуйся с мужиком-не-босяком, наслаждайся жизнью! Я все прощаю. Синусоида влечет меня черт знает куда, и мне не до мелочных обид».

Около кафе «Встреча» мы остановились.

– Приехали! – объявил Ковалик.

Глава 11

Новый год

У дверей кафе Евгений Викторович придержал меня:

– Андрей Николаевич, давай договоримся так: мы приехали отдыхать. Ты не ходишь по кафе, ничего не вынюхиваешь, не высматриваешь, персонал и моих гостей ни о чем не расспрашиваешь. Приедешь в будний день – ползай по залу с лупой, сколько захочешь, а сегодня – не надо. Договорились?

– Конечно, – не задумываясь, ответил я.

В знакомом фойе у зеркала прихорашивалась Маша Ивлева. На ней было импортное серое полушерстяное платье. Удивительное дело – платье преобразило фигуру Ивлевой, она стала похожа на стройную фигуристую девушку, а не на заморыша-худышку, напялившую на себя одежду на два размера больше.

Заметив в зеркальном отражении, что я рассматриваю ее, Маша улыбнулась.

– Специально для вас, Андрей Николаевич, я надела платье, которое не мнется.

Я не успел ничего ответить, как к нам из зала вышел Ковалик.

– О чем вы тут толкуете? – спросил он.

– Андрей Николаевич интересуется, как у меня успехи в учебе, – серьезно ответила Маша.

– Пойдемте к столу, – предложил Евгений Викторович. – Об учебе потом поговорите.

За прошедший день обеденный зал кафе преобразился: пол был чисто вымыт, разгромленная кабинка завешена куском брезента, все столы с центра сдвинуты к левой стене.

Для гостей Евгений Викторович приготовил два сдвоенных стола напротив своей кабинки. После перемещения мебели обеденный зал разделился на две зоны: правую, приготовленную для встречи Нового года, и левую, нерабочую. Разделяла зоны елка, густо увешанная мишурой.

У входа в директорскую кабинку нас поджидала худая нервная женщина лет пятидесяти. Одета она была в японский юбочный костюм кремового цвета, на шее повязан шелковый платочек, прикрывающий возрастные морщины. С нескрываемым скепсисом женщина осмотрела Машу с ног до головы. Вначале я подумал, что ее не устраивает внешний вид Ивлевой, потом догадался, что строгая женщина недовольна самим присутствием Маши на вечеринке.

– Моя супруга Анжелика Васильевна, – представил женщину Ковалик.

– Андрей Николаевич, – отрекомендовался я.

Жена кооператора мельком глянула на меня и переключилась на мужа.

– Женя, где тебя черти носят? Гости уже давно собрались, а тебя все нет и нет!

– Я за Андреем Николаевичем заезжал, – недовольным тоном ответил Ковалик. – Он в органах работает, был занят до девяти вечера, пришлось подождать.

– Мама, – из кабинки вышла темноволосая девушка лет двадцати пяти, – давайте рассаживаться, а то мы ждем неизвестно чего.

– Альбина, это мой друг – Андрей Николаевич. Андрей – это моя дочь Альбина, – познакомил нас Ковалик.

– Хмурый субъект в кабинке – мой муж, – не то предупредила, не то внесла ясность в расстановку сил Альбина.

– Я должен быть с ним осторожен? – с улыбкой поинтересовался я.

– Да нет, – пожала плечами Альбина, – я просто так сказала, без всяких намеков.

Дочь директора кафе разительно отличалась от своей двоюродной сестры: она была на голову ниже Ивлевой, более стройная и женственная. Чувственные губы ее блестели перламутром, на верхние веки наложен сложный макияж, щеки нарумянены. На Альбине было платье из плотной материи, по краям рукавов и подолу украшенное орнаментом в скандинавском стиле: олени, снежинки, фигурки людей на санях. Колготки дочери Евгения Викторовича привлекали внимание всей мужской половины зала. При каждом движении девушки на внешней стороне ее ноги появлялась молния, зигзагом уходящая под юбку. Я много слышал о таких колготках, но увидел в первый раз. Сколько стоит такая прелесть, я даже предположить не возьмусь.

– Друзья! – громко хлопнул в ладоши Ковалик. – Рассаживайтесь поудобнее, никого не стесняйтесь, сегодня в этом зале собрались все свои. На вторую половину зала внимания не обращайте, считайте, что у нас там идет не вовремя затеянный ремонт. Друзья! Я рад видеть, что за столами нет свободных мест, а значит, все приглашенные откликнулись на мое предложение вместе встретить наступление нового, 1989 года. Я предлагаю начать наш вечер и наполнить бокалы. Смелее, друзья, оставьте скованность в уходящем году!

За столами зашевелились, послышался звон посуды, раздались отдельные реплики: «Через руку не лей, счастья не будет», «Ой, мне больше не надо!», «Какого вина налить, красного или белого?»

– Я закрываюсь? – спросил у Ковалика новый швейцар, атлетически сложенный мужчина лет сорока.

– Закроешь центральный вход, погаси свет в фойе и проверь двери на кухне, – ответил Евгений Викторович.

В директорской кабинке во главе стола сел Евгений Викторович, справа от него – жена, слева – дочь. Рядом с тещей, напротив меня – муж Альбины Сергей. Маше досталось место рядом со мной. Еще одно место, справа от Сергея, оставалось незанятым.

«Нас три пары, – автоматически отметил я. – Судя по раскладу, на сегодняшний вечер Маша – моя девушка. Лучше бы они мне Альбину предложили».

Словно уловив мои мысли, дочь кооператора заерзала на месте, на секунду прижалась ко мне бедром и вновь отодвинулась.

«Сейчас взять и опустить руки под стол и неожиданно схватить обеих девчонок за коленки. Вот визгу-то будет! Всем гостям запомнится».

Я осмотрел стол. По центру стояли две бутылки «Советского» шампанского, бутылка армянского коньяка и бутылка молдавского марочного вина. Из холодных закусок была предложена копченая стерлядь, украшенная дольками тонко порезанного лимона и веточками укропа, мясная нарезка, два вида салатов без майонеза и маслины в отдельной вазочке. Прямо передо мной на круглом блюде, лапками кверху, лежали три зажаренные птички, обложенные по краям дольками ананасов.

– Рябчики, – шепнула мне на ухо дочь Ковалика.

– Их надо к Евгению Викторовичу пододвинуть, – в ответ прошептал я.

– Альбина, за столом неприлично шептаться, – сделала замечание жена кооператора.

– Перестань! – одернул ее Ковалик.

Пока гости накладывали салаты и закуски, я рассмотрел мать Альбины и ее зятя.

Анжелика Васильевна была худощава, из чего я сделал вывод, что Маша Ивлева приходится Коваликам родней с ее стороны. У супруги кооператора была короткая кудрявая прическа, волосы выкрашены в бледно-сиреневый цвет. Как многие пятидесятилетние женщины, стремясь удержать последние мгновения былой привлекательности, Анжелика Васильевна не соблюдала умеренности в косметике: на верхних веках ее узеньких глаз толстым слоем были положены тени, сморщенные губы накрашены помадой ярко-алого цвета.

Ее зять был плечистым мужчиной лет тридцати. Как и тесть, он носил усы, волосы зачесывал набок. Сергей был в ладно сидящем костюме, при галстуке. На лице его читалась деланая отрешенность человека, насильно загнанного на скучное мероприятие.

«К утру он наклюкается, – решил я. – Или найдет себе развлечение по душе, или уйдет в алкогольный аут».