Новые приключения гардемаринов

— Вроде не по рангу, матушка,— слегка обиделся Бестужев.

— Ничего, не убудет. Дело-то… щекотливое…

Канцлер скрылся за ширмами.

Елизавета подошла к зеркалу, провела руками по пышным бокам. Мучнистое лицо, глаза с лиловыми клёцками, некогда ослепительные, а сейчас одряблевшие, с желтизной плечи и грудь. Императрица всхлипнула непроизвольно.

— Эк же поизносила ты свой земной образ, Елизавета Петровна!..

После секундной слабости она гордо вскинула голову, в фигуре её появилась прежняя значительность.

Скрипнула дверь за спиной, Елизавета повернулась неторопливо.

Перед ней стояли великая княгиня Екатерина и великий князь Пётр. Екатерина — скромно причёсанная, в чёрном платье, спокойная, хоть дорого ей далось это спокойствие. Пётр, видно, после перепоя, всклокоченный, испуганный, косит глазом на жену, словно ожидая подвоха.

— Что? Смерти моей ждали? Трон делили? — тихо начала императрица.— Заговоры устраивали,— голос её зазвенел.— А я вот она, живая… И помирать не собираюсь!

— Бог с вами,— Екатерина перекрестилась на образа.— Мы вам здоровья желаем. Храни вас царица небесная.

Лицо великого князя передёрнулось, и он закричал, спотыкаясь на словах от излишней торопливости:

— Не верьте ей, ваше величество! Она раньше не так говорила! Тётушка, она лгунья… лгунья и гордячка! — дальше он пошёл валить всё в кучу.— Вы не велели ей в мужском седле на лошади скакать, дескать, мешает деторождению, а она скачет! Вы указом запретили модные материи в одежду употреблять,— Пётр стал загибать пальцы,— шёлк китайский, тафту индийскую, грезет, изорбат, петинет, транцепель всякую и этот… как его… счир…

— Петруш, успокойся,— перебила его Елизавета, но тот её не слышал.

— Не‑ет, штоф, камку обычную и голевую камку… а она употребляет! На Троицу вообще в кокошник вырядилась. У… гордячка! Как спину прямо держит! — неожиданно он выхватил короткую шпагу и плашмя ударил жену ниже пояса.

Великая княгиня не пошевелилась, только слезы набежали на глаза.

— Давеча я образумить её хотел,— продолжал князь,— а она мне… «Я не рабыня, а вы не турецкий султан!» Мужа не чтит, негодница! — шпага в руках великого князя выписывала круги.

— Петруша, ты шибко шпагой-то не маши,— прервала его Елизавета.— Что несёшь-то? Ступай, мы с тобой потом поговорим.

Великий князь сунул шпагу в ножны и проворным шагом удалился.

Екатерина осторожно перевела дух, понимая, что сейчас начнётся самое трудное.

— А с тобой у нас другой разговор,— Елизавета пристально всмотрелась в Екатерину.— Жду от тебя только правду.

— Я никогда не лгала вам, ваше величество.

— Поклянись на иконах.

— Клянусь,— Екатерина истово перекрестилась.

— А теперь объясни мне, что значит это письмо,— императрица протянула маленький прямоугольник бумаги.

Екатерина спокойно взяла его в руки и принялась читать про себя, чуть заметно шевеля губами. Елизавета с напряжением ждала её ответа.

— Я догадываюсь, от кого это письмо,— сказала, наконец, Екатерина, возвращая императрице листок.— Это пишет моя бедная мать.

— Но при чём здесь королева Пруссии?

Екатерина могла играть в неведение, изумление, но она выбрала другой путь защиты.

— Ваше величество, королева Христина только посредник! Она моя родственница…

— Но ведь я запретила тебе переписку с Иоганной! Она служит Фридриху, недаром я выдворила её из страны!

— Плоха она или хороша, но она моя мать,— голос Екатерины задрожал, в этот момент она была почти искренна.

— Хорошо,— Елизавета поднесла к глазам записку,— тогда объясни, о чём ты переписывалась с Апраксиным и о каком подарке идёт речь?

— Я не переписываюсь с фельдмаршалом.— Екатерина прижала руки к груди.— Я только один раз поздравила его с днём рождения, а моя мать захотела сделать ему подарок. Она знает Апраксина с тех самых пор, как посетила Россию.

Елизавета усмехнулась, ей даже нравилось, как ловко Екатерина увиливала от правды.

— А кто такой «благодетель»?

— Думаю, что это очередной поклонник моей матери…

— И имя этого поклонника — Фридрих Прусский?

Екатерина сделала шаг вперёд и упала на колени.

— О, ваше величество… Вы не верите мне. Самое страшное для меня — ваша немилость. Я не могу больше жить в страхе и подозрении. Ненависть великого князя, сплетни при дворе, наветы Бестужева!.. Это вечная пытка, это так унизительно!.. Умоляю, отпустите меня домой к моей бедной матери!

Елизавета никак не ожидала такого поворота в разговоре.

— Но у тебя сын!

— Бедный мальчик разделит участь своей несчастной матери.

— Ещё чего! — кровь ударила в голову Елизавете.— Он не бедный мальчик, а наследник престола!!!

Екатерина остро посмотрела на императрицу.

— В обход отца?

— Петруша — дурак и пьяница. Нешто удержать ему скипетр?

— А малый ребёнок удержит?.. Да продлит всемогущий Господь ваши дни, чтобы зрелым мужем взошёл он на престол.

— Ты что мелешь? Нешто столько люди живут? Нежным отроком он сядет на трон, при умном и преданном регенте.

— Нет! — вскричала со страстью Екатерина.— Не хочу я для своего мальчика ужасной доли страдальца и вечного узника Иоанна Антоновича!

Елизавета Петровна поднесла руку к груди и опустилась в кресло.

— Чур тебя, чур! И помыслить о том не смей! Я оставлю Павла Петровича в надёжных руках.

— Не графа ли Бестужева, этого хитрого лиса?

— У Павлуши небось отец с матерью есть,— Елизавета устала, пот градом катился по её лицу. Она промокнула его батистовым платком.

— Нет, ваше величество, негоже сыну идти впереди отца,— с силой сказала Екатерина.— Престолонаследие не терпит чехарды. Русский престол довольно от того натерпелся. Мне судьба Анны Леопольдовны не нужна, и Павлушу я вам не отдам!

— Ладно, разошлась больно! Как решу, так и будет,— Елизавета хотела, чтобы последнее слово осталось за ней, но было ясно, что это капитуляция.— А меня не обманешь, я тебя насквозь вижу и всю твою игру знаю. Ты стерва, но умная. Русскому престолу ума маленько не помешает. Только не умней зело, не то обратишься в круглую дуру. Ступай и помни: я с тебя глаз не сведу.

Екатерина склонилась в низком поклоне и удалилась, пятясь, даже промельком взгляда не выдав своего торжества.

Напряжение последнего часа тяжело далось Елизавете, она как-то осела, будто меньше ростом стала.

Из-за ширмы выскочил разъярённый Бестужев. В руках его дрожали опросные листы.

— Ваше величество, матушка! Неужто вы поверили ей? Сами же говорили: «Надо раздавить гадину!»

— Змея с вырванным жалом уже не страшна.— Елизавета опустилась на кровать, рука её судорожно искала колокольчик.— А на кого я престол оставлю? Петруша — дурак дураком, Павел Петрович — младенец. А у Катьки, что ни говори, характер и голова на плечах.— Колокольчик в её руках жалобно тренькнул.

— А как же с Апраксиным? — возопил Бестужев. Вбежавшие служанки приступили к своим обязанностям, императрица задыхалась.

— Рассупоньте меня, девки,— прохрипела Елизавета, затем из последних сил возвысила голос.— Выступать немедленно! Хватит Фридриху терзать Европу! Расшибить его в пух и прах. Пусть подадут мне Берлин на шпаге!

Екатерина вернулась в свои покои и посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё глянуло бледное, осунувшееся, заострившееся и словно возмужавшее лицо.

— Вы можете выйти, князь.

Оленев неловко выбрался из-за ширмы.

— Я не хотела отпускать вас без прощального слова.— Что-то высокомерное звучало сейчас в голосе Екатерины, не исключающее странного тепла.— Вы не выдержали экзамен на паладина, но выдержали на подданного. Что ж, честные люди по-прежнему нужны Отечеству.— Говоря так, она не казалась смешной, маленькая Фике обрела право на подобный тон, и Никита это с удивлением чувствовал.— Я не затаю на вас обиды. Но вы ещё молодой человек, и вас ждёт будущее. Поймите, России не нужен союз с прогнившей Австрией, за которую цепляется Бестужев. Ей нужно идти с Фридрихом — здесь бодрость, здоровье и будущее. Союз с ним сделает нас сильнее. Хватит таскать каштаны из огня для Габсбургского дома. Политика Бестужева одряхлела, как наша бедная императрица.

И вдруг она улыбнулась прежней лёгкой, шаловливой улыбкой маленькой Фике.

— Ступайте, князь, я освобождаю вас от клятвы.

Она протянула ему руку, Оленев склонился и почтительно поцеловал её — не как влюблённый, а как подданный…

Раннее осеннее утро, по лощинам, полям и перелескам тянулся туман.

Сквозь него был виден белый шатёр Апраксина с блестевшим золотым яблоком на шпиле. Несколько палаток окружало шатёр фельдмаршала.

Кони мирно хрумкали овёс. Солдаты чинили амуницию. Два повара в белоснежных колпаках готовили еду. Крутился на вертеле барашек.

Адъютант отсек от поджаренной туши аппетитный кусок, шмякнул на серебряное блюдо и на вытянутых руках понёс в шатёр.

Половину шатра фельдмаршала занимал огромный стол, крытый не по-походному скатертью, украшенный серебряными шандалами, драгоценным сервизом. Ливрейный лакей бесшумно поменял тарелки, другой поднёс Апраксину дымящийся кусок мяса. Генералы сидели несколько поодаль, вид у них был нахмуренный. Апраксин же, облачённый в парчовый халат,— само благодушие, сытость и довольство.

В шатёр вошёл забрызганный грязью вестовой, в котором трудно было узнать Никиту.

— От государыни — господину фельдмаршалу!

— С каких это пор депеши от государыни возят волонтёры? — проворчал Апраксин, промокая салфеткой рот.

Депеша от государыни была для него полной неожиданностью.

С помощью адъютанта тучный фельдмаршал тяжело поднялся, надел очки, затем объявил всем, находящимся в шатре:

— Государыня велят наступать немедля и шлют нам своё материнское благословение. Их величество верят, что не посрамим мы святого знамени, русской чести и славы Отечества!

— Виват! — неуверенно прокричали генералы в ответ, видно, не очень-то они верили своему фельдмаршалу.

Тот осмотрел всех поверх очков, серебряной зубочисткой ковырнул под зубом, а потом крикнул с неожиданным пылом:

— Да я этого Фридриха, как орех, расколю! — Апраксин сел и добавил рассудительно: — Если, конечно, Господь даст.

— Конница рвётся в бой! — пылко вскричал генерал от кавалерии. Мы Фридриха на аркане притащим. Кавалерийским ударом решим баталию! — он с трудом приподнялся с кресла, ноги генерала затекли, и он поморщился от боли.

— Чур тебя! — замахал короткими руками Апраксин.— Кавалерию в бой не пускать! Гросс-Егерсдорф не конец, а начало кампании. Кавалерия — наше золото! Её надо сохранить для главного удара. Ты слышишь? — заорал он на приунывшего генерала.— Отведи-ка ты кавалерию за лесок, в лощинку. И без приказа — никуда! — Фельдмаршал вдруг встал.— Пока вы свободны, господа генералы. И вы, сударь,— добавил он, обратившись к Никите.

Все вышли. В шатре остались только фельдмаршал и его адъютант. Апраксин с горестным видом смотрел на оставленный завтрак: так испортили настроение, что и есть не хотелось.

— Дай-ка мне, голубчик, вчерашнюю депешу, что голубиной почтой доставлена,— сказал Апраксин, указывая на клетку с голубкой над его головой.

Адъютант вынул из потайного кармашка узкий, скатанный в трубочку листик бумаги.

— «Совет для Ганнибала,— прочитал вслух Апраксин,— побереги хлебало. Пётр». Их высочеству не откажешь в предусмотрительности. Попади эта записка к Бестужеву, наследник всё бы обратил в шутку. А перевод сей эпистолы прост — не лезь на рожон, оборони нас Господь выиграть у Фридриха баталию.

— Да мы вроде и не лезем,— негромко сказал адъютант.— Как бы Фридрих не полез. Внезапность — его стратегия.

— А государыня вот требует битвы и победы,— продолжал фельдмаршал, словно не слыша адъютанта и потрясая только что полученной депешей.— Я сейчас, как витязь из русской сказки: направо пойдёшь — коня потеряешь, налево пойдёшь — сам жив не будешь.

— А если прямо пойти? — в голосе адъютанта против воли прозвучала ирония.

— Русский витязь прямо не ходит,— вздохнул Апраксин.— Пальни-ка, голубчик, «тревогу» из трёх пушек.

С приказом «пальнуть тревогу» ординарец поскакал к холму, на котором стояли медные пушки и гаубицы. Путь ординарца лежал между двух линий, в которые выстроилась русская армия на Егерсдорфском поле в ожидании противника.

Солдаты в передних рядах стояли в полной боевой готовности, при орденах и медалях, блестели начищенные кивера и гренадерские шапки, знамёна были расчехлены. Конец линии терялся в тумане.

Ординарец подскакал к пушкам.