Новые приключения гардемаринов

Загремели ключи, щёлкнул замок, заскрипела тяжёлая дверь камеры. Надзиратель перешагнул порог и швырнул арестованным два узелка.

— Твою одежду передадут родственникам,— сказал он «пажу»,— целая орава собралась у ворот тюрьмы. Орут и швыряются тухлой рыбой… Похоже, они с удовольствием свернули бы шею твоему приятелю. Кому отдать его вещи?

— Не знаю,— всхлипнул мальчишка.— Он чужеземец.

Дверь в камеру закрылась.

За окном слышались брань, вопли, проклятия, небольшой камень разбил стекло и покатился по полу. Видно, по окнам лупили камнями…

Мальчишка развязал узелок — линялое тёмное трико и длинный балахон — унылая одежда арестантов.

Всхлипывая и причитая, «паж» принялся переодевать лежащего на соломе Алёшу.

Тот застонал и пришёл в себя.

— Где я?..

— В тюрьме Сан-Паоло, сударь. Нам велено переодеться.

Постанывая и ругаясь, Алёша начал переодеваться.

— Чертовщина какая-то… дикость… рассказать кому — не поверят… Никому не мешали и вдруг…

— Ошибаетесь, сударь. Кому-то вы очень мешали… вас хотели убить. Я тому свидетель…

— Но кому я нужен?! — воскликнул Алеша.— Я здесь впервые и никого не знаю! Едва успел познакомиться с одной дамой из палаццо Неро.

— Из палаццо Неро?! — мальчик вскочил на ноги.— Королевой Пруссии?

Алёша широко раскрыл глаза.

— В палаццо Неро, сударь, живёт Христина Браунгшвейг-Бевернская, королева Пруссии,— видя его изумление, пояснил «паж».— Она всегда приезжает в Венецию на карнавалы.

Алёша завернул свои вещи в узелок.

— Отвернитесь, сударь,— неожиданно тихо попросил мальчик.

Алёша пожал плечами и подчинился, уткнувшись в стену носом.

Солнце проникло в зарешеченное окно под потолком и ярким расчерченным пятном легло на стену. Тень юноши зашевелилась. Мальчик снял со спины мандолину и начал торопливо раздеваться… Длинные волосы выскользнули из-под шапочки и рассыпались по плечам. Обозначилась упругая девичья грудь. Опешив от неожиданности, Алеша отвернулся от стены и остолбенел.

Обнажённая тоненькая девочка стояла перед ним.

Мгновенье они смотрели друг на друга… Затем девчонка прикрыла себя арестантским бельём, а Корсак уткнул лицо в ладони.

Один за другим несколько камней влетело в окно…

И вдруг Алёша догадался — ищут их камеру! Он схватил камень и выбросил его на улицу. Чей-то радостный крик был этому ответом. Тогда Алёша швырнул ещё два камня. Вопли, крики, ликования слились в один радостный хор:

— Пет‑ра!.. Пет‑ра!.. Петра!!!

Алёша посмотрел на девушку, и она кивнула ему радостно и чуть виновато:

— Меня зовут Петра… а тебя?

— Алёша… Алексей…

— Але‑е‑есс‑сио,— напевно повторила Петра, словно прислушиваясь.— Алессио… Очень красиво.— Толпа за окном продолжала скандировать.— Это моя семья… И все мы — бродячая труппа циркачей и музыкантов. На карнавал съезжаются актёры со всех концов Италии. Можно немного заработать и повеселиться.

Неожиданно в разноголосый уличный хор вмешались новые звуки, которые заставили Алёшу насторожиться — насвистывали знакомую лишь ему мелодию… Кто-то из бродячей труппы подхватил, и скоро нестройный хор, сбиваясь, смеясь и фальшивя, распевал: «Не вешать нос, гардемарины!»

— Откуда они знают эту песню? — растерянно спросил Алёша.

— Не знаю… Я никогда её не слышала.

Алёша попытался свистеть, но разбитые губы не слушались его. Он осип от побоев. И тогда Петра взяла в руки мандолину. Ещё неуверенная, но точная мелодия словно заструилась из-под её пальцев.

— Не вешать нос, гардемарины,— шептал Алёша, а с улицы нёсся радостный вой толпы — их услышали.

— Пойди сюда,— сказал Алёша и, встав под окном, помог девушке вскарабкаться на его плечи.— Что там происходит?

А на площади происходило следующее: увидев в окне Петру, все ещё больше загалдели, залаяли дрессированные собачки, закричал попугай: браво, бр‑р‑аво!

— О, мадонна,— задохнулась от волнения Петра.— Все в сборе. Алессио, там какие-то незнакомые синьоры. Их двое. Они о чём-то говорят с моим отцом.

— Какие они, расскажи?!

— Обыкновенные, в карнавальных плащах и шляпах… О, один из них пишет что-то… Осторожно, Алессио! — она ловко спрыгнула на пол.

И тут же в окно влетел камешек, завёрнутый в клочок бумаги. Алёша судорожно развернул его и, не веря своим глазам, прочитал: «Алёшка, ночью устроим тебе побег. Гардемарины».

Солнце село. Зажглись фонари на набережной.

В гондоле стояли два музыканта: один со скрипкой, другой — с гитарой в руках. Они исполняли заказанную им серенаду… их страстные голоса проникали в гостиную Христины.

Горели свечи.

Бархатные портьеры отделяли любовников от суетного мира.

Трещали поленья в камине. На столе стояли серебряные и стеклянные сосуды, вино, фрукты.

Брокдорф в белоснежной распахнутой рубахе полулежал на атласных подушках. Христина прильнула к нему, шепча на ухо:

Сколько слёз я пролила, сколько молитв вознесла к небу! И Бог услышал меня, мы опять вместе… Не уезжай, ты ещё слаб. Я спрячу тебя здесь.

— Благодарю вас, моя королева. Но я не принадлежу себе. Если Бестужев послал убийцу по моему следу, значит, он очень дорожит сведениями, которыми я располагаю. Король должен их знать.

— Ему сообщит об этом Иоганна.

— Да, эта предприимчивая дама рвётся в бой. В чём, в чём, а в деловитости ей не откажешь. Как бы ей хотелось уехать одной и торговать тем, за что я заплатил шкурой.

— Она шпионит за мной и доносит королю. Но мне всё равно… Я королева без короны… без подданных, без денег… без короля,— Брокдорф глянул на неё удивлённо.— Старый король Вильгельм,— продолжала Христина,—выбрал меня в супруги своему сыну, не спрашивая нашего согласия. Я была ещё девчонкой. О, Фридрих — гений, он сверкает, он наделён всеми талантами, кроме одного — любить! Я ему не нужна. Мы ни разу не разделили с ним супружеское ложе… Но… зато у меня есть ты.

Она обняла его, и поцеловала.

— Давай останемся дома. Бог с ним, с карнавалом. Это же наша последняя ночь.

— Нас ждёт князь Оленев. Вы забыли, что он — наш курьер.

— С тобой я забываю обо всем… Как мне надоела политика!— она зябко передёрнула плечами.— Я боюсь… боюсь за тебя.

— Я сумею за себя постоять,— усмехнулся Брокдорф.

— Возьмём охрану!

— Это оскорбительно для моей чести… Смелее, моя королева! И не забудьте приколоть аметистовую брошь…

В последний вечер карнавала площадь Верте была тесна от костюмированной публики. В окнах, балконах, крытых коврами галереях для знатных господ царили веселье, шум, хохот. В воздух летят конфетти, ленты серпантина, букеты цветов, разноцветные леденцы взблёскивают в свете факелов и свечей. Даже в тюрьму, которая мрачной громадой торчит в дальнем углу площади, долетали звуки карнавала, в зарешёченных окнах видны лица узников.

В центре площади идёт цирковое представление. Небо над ареной перечёркнуто канатами, они украшены флажками и цветами. Маленький оркестрик, наряженный обезьянами, залихватски играет тарантеллу. Ряженый медведь бьёт в барабан.

Группа циркачей танцует на канате, который одним концом прицеплен к каминной трубе на тюремной крыше.

Коломбина с корзинкой цветов балансирует в самой середине каната. Букетики цветов, брошенные её рукой, летят в толпу зрителей.

Акробаты доплясали до крыши. Идущий первым — в чёрном трико, с большим шестом в руках для равновесия — приблизился к тюремному окну…

— Паоло! — радостно воскликнула Петра.— Это мой брат…

Алёша стоял под оконцем, на его плечах сидела Петра, комментируя происходящее за тюремными стенами…

Паоло спрыгнул с каната на крышу и растворился в темноте, лишь быстрые шаги над головой арестантов говорили о месте его пребывания…

В окно влетел букетик цветов. В нём лежала крохотная записочка:

— «В полночь, как начнут бить часы, схоронитесь в дальний угол. Паоло поможет вам»,— прочитал Алёша при свете сальной свечи…

Паоло распластался на крыше и начал разбирать черепицу. Рядом стояла цветочная корзинка, наполненная порохом, сверху лежали шнур и кресало.

Коломбина закончила танец на канате и бросила последние букеты зрителям…

Один из букетиков поймал Никита и с поклоном передал его Христине. Брокдорф, сидящий по другую сторону от королевы, ревниво покосился на князя. Они сидели в ложе для знатных гостей. За спиной Брокдорфа маячили три здоровенных фигуры в чёрно-красных плащах — охрана.

— Не откажите в любезности, князь,— с улыбкой сказала Христина, откалывая от платья аметистовую брошь.— Передайте ответный подарок их высочеству великой княгине Екатерине… Ваши планы не изменились? — спросила она, кладя драгоценность в изящный футляр.

— Рад служить вам, Ваше Величество,— ответил Оленев, принимая брошь.— Завтра я уезжаю в Россию.

Представление продолжалось. Среди выступающих Никита с трудом узнал Белова.

Саша, в шальварах, обнажённый по пояс, с разрисованным ликом, выделялся своей статью и высоким ростом. Он проверял подгруппу, примерял длину уздечки у своей лошади. Роскошный белый араб бил копытом, гнул шею, размахивая страусовыми перьями в султане и сверкая огромными искусственными камнями…

На секунду словно чувствуя взгляд Оленева, Белов оглянулся, и они подмигнули друг другу.

До камеры доносились крики толпы, звон медных тарелок, но, спрятавшись в дальний угол, Петра и Алёша прислушивались к единственному спасительному звуку над их головами — что-то методично скреблось на крыше, то затихая, то вновь набирая силу.

В глазах у Петры появились слёзы. Она всхлипнула.

— Ты что? — удивился Алёша.— А ну, перестань! Не бойся… Всё будет хорошо,— он пытался утешить девушку, вытер на её щеках слезы.

Она неожиданно схватила его руку, прижалась к ней губами и разрыдалась. Алёша опешил.

— Я ничего не боюсь, милый… Ничего. В цирке нет места страху. Испугался — и слетел с каната… Я боюсь одного,— Петра прижалась к нему и доверчиво заглянула в глаза,— потерять тебя. Алёссио…— она потянулась к нему губами…

Гром аплодисментов встретил белокурого циркача.

Белов поклонился публике и, разбежавшись, вскочил в седло лошади. Белый конь понёс его по манежу. Саша демонстрировал чудеса вольтижировки. Публика бушевала. Часы на башне пробили четверть. Бо‑о‑м! Было без четверти двенадцать ночи!

По рядам зрителей пошли торговцы свечами.

— Макколи! Покупайте макколи!

— Макколетти! Покупайте из чистого воска!

— Покупайте свечи на счастье!

— Загадывайте ваше желание! Наступает великий час тушения огней! Покупайте макколетти!

Все стали покупать красно-золотые свечи, толстые, как на Пасху, тоненькие, разукрашенные, длинные — в зависимости от кошелька…

— Загадайте желание, любовь моя,— прошептал Брокдорф, зажигая свою свечу от пламени Христины.

— У меня одно желание, и вы его знаете…

— Одно на двоих,— закончил Брокдорф, незаметно касаясь губами руки королевы. Пламя двух свечей освещало их лица…