Миры Пола Андерсона. Том 8

— Разберетесь с ним позже, — сказал я и вытолкал студента за дверь. — Сначала — саламандра.

В комнату ворвался раздраженный президент Мальциус.

— Что все это значит? — требовательно спросил он. Пенсне подпрыгнуло над его толстыми щеками. — Позвольте сообщить, сэр, что я как раз был занят подготовкой весьма важных адресов! Завтра тотем Льва устраивает ленч, и…

— Ну, если еще будут какие-то ленчи, — хмуро перебил Мальциуса вызвавший его полицейский. — У нас тут саламандра болтается на свободе.

— Сала… Нет! Это не по правилам! Такое определенно запрещено, и…

Человек, сидевший у пульта связи, обернулся и сказал:

— Она только что подожгла методистскую церковь на Фотинс-Элм. А мы задействовали уже все наши силы!

— Это невозможно! — завопил Мальциус. — Демон не может приблизиться к церкви!

— Какой идиот назначил вас на эту должность? — в бешенстве рявкнула Джинни. — Саламандра — не демон! Это элементаль! — Взяв себя в руки, девушка продолжила ледяным тоном: — Мы не можем слишком рассчитывать на гидр в борьбе с саламандрой, но надо все-таки вызвать одну — она поможет тушить пожары. Конечно, гидра будет все время отставать, но по крайней мере мы спасем город от полного разрушения.

— Если саламандра не станет слишком сильной, — вмешался Аберкромби. Он был очень бледен и говорил сквозь зубы. — Тогда она испарит гидру.

— Ну так вызывайте две водные элементали, — запинаясь, сказал Мальциус. — Вызовите сотню! Я готов позволить нарушение правил, чтобы…

— Тут есть свои ограничения, сэр, — пояснил Аберкромби. — Способность к повиновению у элементали уменьшается при увеличении массы. И в этом городе вряд ли найдутся адепты, способные справиться одновременно более чем с тремя элементалями. И если мы вызовем четыре — мы затопим город, а саламандра просто сбежит куда-нибудь.

— Алан… — Джинни положила свою книгу на стол и торопливо листала страницы. Аберкромби заглянул в руководство через плечо Джинни, не забыв при этом небрежно положить руку на талию девушки. Мне пришлось проглотить такие прекрасные ругательства!.. — Алан, можешь ты для начала вызвать одну гидру и заставить ее просто гасить огонь в городе?

— Разумеется, и самую великолепную! — улыбнулся Аберкромби. — Ха, элементарная задачка с элементалью!

Джинни настороженно глянула на него.

— Гидры могут откалывать фокусы не хуже, чем огненные и воздушные твари, — предостерегла она. — Тут недостаточно знать теорию.

— Ну, у меня есть кое-какой опыт, — хвастливо заявил Аберкромби. — Во время войны… Когда все это кончится, я приглашу вас к себе — мы немножко выпьем, и я расскажу вам о том случае. — И он коснулся губами ее щеки.

— Мистер Матучек! — взвизгнул Мальциус. — Будьте так любезны, спрячьте клыки!

Я встряхнулся и постарался подавить гнев, действовавший на меня с такой же силой, как лунный свет.

— Слушайте-ка, — заговорил шеф полиции. — Я должен знать, что вы собираетесь делать. Кто устроил неприятности? Ваши же, длинноволосики. Я не хочу, чтобы вы натворили еще что похуже.

Поглядывая на Джинни и красавчика Алана, которые наконец-то занялись делом, я вздохнул и свистнул, подзывая сигарету.

— Давайте я вам объясню, — предложил я. — Я во время войны имел возможность немножко разобраться в подобных штуках. Элементали — это совсем не то что демоны. Некоторые из демонов существуют вполне самостоятельно, как вы или я. А элементаль — всего лишь часть базовой силы; в данном случае основная сила — огонь, или, более точно, — энергия. Саламандра оторвалась от базовой энергетической матрицы и приобрела временную самостоятельность, но адепты заставят ее вернуться к основе.

— Хм?

— Ну, это как пламя. Пламя существует потенциально, пока кто-то не зажжет огонь, и возвращается в потенциальное состояние, когда вы, например, заливаете дрова в камине водой. И то мгновение, когда вы поджигаете полено, отличается от следующего мгновения, когда пламя охватывает дерево. Сами по себе элементали не слишком рвутся на свободу. Но если уж случайно освобождаются, то стремятся остаться в этом мире и набраться силы.

— Но как эта тварь сумела поджечь церковь?

— Да ведь у нее нет души, это чисто физическая сила. Любая подлинная индивидуальность, человеческая или иная, находится под определенным давлением… э-э… морального порядка. У демонов аллергия к святым символам. Человек, совершающий дурные поступки, постоянно помнит о том, что в другом мире ему придется за них ответить. Но чего бояться огню? А саламандра и есть просто… ну, большой огонь. Он ограничен лишь физическими законами природы и параприроды.

— Ох… так как же вы с ней справитесь?

— С ней может справиться гидра соответствующей массы, они бы взаимно аннигилировались… Земля может похоронить огонь, воздух может задушить его… Проблема в том, что огонь — самая подвижная из стихий; он может ускользнуть, прежде чем другие стихии сумеют причинить ему существенный вред. Так что нам остаются лишь уничтожающие заклятия. Но их необходимо произнести в присутствии саламандры, и нужно на это не меньше двух минут.

— Да-а… а когда эта тварь услышит ваши слова, она вас сожжет или просто смоет. Очень хорошо. Так что же делать-то?

— Не знаю, шеф, — сказал я. — Только все это похоже на поцелуй бешеной собаки. — Я сильно затянулся и тут же прищелкнул языком. — Но действовать нужно быстро. Каждый пожар, устроенный этой тварью, делает ее сильнее, она вбирает в себя энергию. Конечно, у нее есть предел… в соответствии с законом кубического объема — но пока она до него доберется, она станет такой могучей, что людям с ней будет не справиться.

— А потом что будет?

— Гибель богов… Ну нет, конечно. Просто придется вызвать элементалей соответствующей силы, вроде гидр. Но подумайте о сложностях контроля над ними, о возможных разрушениях… Пожалуй, сарацины покажутся в сравнении с этим сущей ерундой.

Джинни наконец отошла от стола. Аберкромби принялся мелком чертить на полу пентаграмму, предоставив бормочущему что-то Мальциусу стерилизовать перочинный нож с помощью спички. (Суть была в том, чтобы раздобыть каплю чьей-нибудь крови; она могла в данный момент заменить традиционные магические порошки, поскольку содержала те же самые протеины.) Джинни взяла меня за руку.

— Стив, у нас нет времени, чтобы собрать местных адептов и организовать их, — сказала она. — Пожалуй, не успеют подойти и силы полиции штата или Национальной гвардии. Кто знает, что выкинет саламандра, пока здешние офицеры зовут кого-то на помощь? Мы, то есть ты и я, по крайней мере можем пойти по ее следу — нам грозит меньшая опасность, чем другим. Согласен?

— Само собой, — ответил я. — Она не сможет слишком навредить мне, когда я приму волчье обличье… ну, я надеюсь, если я буду достаточно осторожен.

— Тогда пошли.

Когда мы выходили за дверь, я одарил Аберкромби нахальным взглядом. Он как раз расцарапал себе запястье и принялся напевать чары. Я ощутил, как помещение вдруг наполнилось влажным ветром.

На улице по-прежнему стояла холодная осенняя ночь, луна висела высоко в небе. Крыши домов вырисовывались темными острыми силуэтами на фоне зарева пожаров, пылающих по меньшей мере в дюжине точек; где-то завывали пожарные сирены. Над нашими головами, на фоне блеклых, безразличных ко всему звезд словно несся вихрь сухих листьев: это люди на своих метлах удирали из горящего города.

Свартальф устроился спереди на «кадиллаке» Джинни, а я сел на заднее сиденье. И мы понеслись в небо.

Внизу раздался хлопок, тьму прорезала мгновенная голубая вспышка — и полицейский участок погрузился во тьму. На улицу хлынул стремительный поток воды, в котором, как поплавок, подпрыгивал президент Мальциус.

— Чертов сатана! — воскликнул я. — Теперь-то что случилось?!

Свартальф заставил метлу спуститься пониже.

— Ох, этот идиот! — простонала Джинни. — Он позволил гидре выскочить прямо через пол… кратчайшим путем!

Она сделала несколько пассов волшебной палочкой. Ревущий поток поутих, съежился, постепенно превращаясь в каплевидное тело футов десять в высоту, поблескивающее в лунном свете. Из дверей участка выскочил Аберкромби и, хлюпая ногами по грязи, повел гидру к месту ближайшего пожара.

Я расхохотался.

— Да, — сказал я, — тебе стоит навестить его и послушать байки о его обширном опыте.

— Тебе бы только лягнуть того, кто споткнулся, — огрызнулась Джинни. — Тебе тоже случалось давать маху, Стив Матучек.

Свартальф снова направил метлу вверх, и мы понеслись над каминными трубами. Охо-хо, думал я, да неужели она влюбилась в это чучело? Красивый профиль, гладкая речь, частые встречи… Меня затошнило от этой мысли, и я принялся оглядываться по сторонам в поисках саламандры.

— Там! — крикнула Джинни, заглушив свист рассекаемого воздуха. Свартальф взмахнул хвостом и зашипел.

Район университета отличался старомодным благородством: учебные и жилые здания соединялись между собой псевдоготическими галереями резного дерева, и лишь кое-где между изысканными строениями были вкраплены современные дома. И все это начинало весело пылать; не меньше двух десятков красных звездочек уже мигали в темноте. Спустившись ниже, мы увидели, как одна из этих звезд превратилась в белую струйку пара. Должно быть, гидра уже действовала здесь. У меня мелькнула еретическая мысль, что саламандра делает доброе дело, уничтожая все эти архитектурные уродства. Но дело касалось еще и человеческих жизней…

Высоченная и ужасная, элементаль колыхалась над зданием, которое она теперь пожирала. Она уже удвоилась в размерах, а сердцевина ее горела таким пожаром, что на нее невозможно было смотреть. Языки пламени вились над ее узкой головой.

Свартальф нажал на тормоз, и мы повисли в нескольких ярдах от твари, футах в двадцати над землей — как раз на уровне разинутой голодной пасти. Джинни приподнялась на стременах и начала произносить заклятие; голос ее почти терялся в грохоте проваливающейся крыши.

— О Индра, Абадонна, Люцифер, Молох, Локи…

Тварь услышала. Испуганные глаза устремились в нашу сторону, и саламандра спрыгнула…

Свартальф пискнул, когда его усы опалило жаром — хотя ничего страшного с ними и не случилось, — и, резко вывернув метлу, помчался прочь. Саламандра взвыла во весь голос — словно заревела сразу сотня лесных пожаров. Но тут же я почувствовал, как исчез жар, паливший мою спину, — и тварь материализовалась прямо перед нами.

— Туда! — закричал я, вытянув руку. — Вон туда!

Я закрыл руками лицо Джинни, спрятав свое собственное за ее спиной, когда мы прямо сквозь стеклянную панель вломились в пивной бар «Гарден». Язык пламени рванулся следом за нами, отскочил назад, и саламандра бешено запрыгала по ту сторону двери.

Мы соскочили с метлы и огляделись. Таверна была пуста; в темноте мигали отсветы огня. Я увидел на стойке почти полный стакан пива и залпом осушил его.

— Мог бы и мне предложить, — сказала Джинни. — Алан обязательно поступил бы так. — Прежде чем я успел разобраться, издевается ли она надо мной или просто шутит, Джинни продолжила торопливым шепотом: — Она пока не пытается сбежать. Она набралась сил… уверенности… она хочет убить нас!

Но даже в тот момент мне очень хотелось сказать, что рыжий локон, упавший на ее лоб, очарователен… Однако вряд ли Джинни одобрила бы подобное отступление.

— Она не может войти сюда, — тяжело вздохнув, сказал я. — Ничего она не сможет сделать, разве что расплавить здание, раскалив под ним почву, — а на это уйдет много времени. Пока мы в безопасности.

— Почему… о, конечно. Бар огражден холодным железом. Мне говорили, все университетские пивнушки имеют металлический каркас.

— Да, — подтвердил я, всматриваясь через разбитое стекло на улицу. Саламандра в это мгновение заглянула внутрь, и у меня перед глазами запрыгали искры. — Это делается для того, чтобы посетители не добавляли градусов в пиво… Быстрее, произноси заклятие!

Джинни покачала головой:

— Она просто отбежит подальше, чтобы не слышать. Может, попробуешь побеседовать с ней, заговорить ей зубы…

Джинни подошла к окну. Саламандра изогнулась, припала к земле и зашипела. Я стоял рядом с моей девушкой, чувствуя себя глупым и бесполезным. Свартальф, лакавший пролитое на прилавок пиво, скосил на нас глаза и усмехнулся.

— Эгей, дитя света! — окликнула Джинни.

По спине саламандры пробежала дрожь. Тварь нервно хлестнула хвостом, и дерево на другой стороне улицы вспыхнуло. Я не могу описать голос саламандры: это было потрескивание, мычание, шипение огня, обретшего мозг и горло.

— Дочь Евы, что можешь ты сказать такой, как я?

— Именем Творца я велю тебе вернуться туда, где тебе надлежит быть, и прекратить тревожить мир.

— Хо… хо-хо-хо! — Тварь присела на ляжки (асфальт под ней пузырился) и разразилась ухающим смехом, задрав голову. — Ты велишь мне, воспламеняющей!

— В самом малом из моих пальцев таится такая сила, которая может обратить тебя в ничтожную искру, если я отпущу ее на свободу. Остановись и повинуйся, или тебя ждет нечто худшее, нежели просто возвращение к первооснове!

Мне кажется, на какое-то мгновение саламандра искренне удивилась.

— Сильнее меня? — Тут она взвыла так, что таверна затряслась. — Ты смеешь утверждать, что есть нечто сильнее огня? Сильнее, чем я, решившая пожрать землю?

— Сильнее и прекраснее. Подумай. Ты ведь даже не можешь войти в этот дом. Вода может погасить тебя. Земля может задушить тебя. Лишь воздух поддерживает в тебе жизнь. Лучше тебе сейчас уступить…

Я вспомнил ночь ифрита. Должно быть, Джинни задумала тот же трюк — прощупать психику существа, бешено рвущегося сейчас в дверь… но что она рассчитывала там отыскать?

— Прекраснее меня! — Хвост саламандры бешено лупил по мостовой. От него разлетались шаровые молнии и каскады искр — красных, голубых, желтых, словно фейерверк в День четвертого июля. Мне вдруг подумалось о ребенке, в раздражении топающем ногой по полу. — Прекраснее меня! Сильнее! Ты смеешь сказать… Ха-а-а… — Раскаленные зубы сверкнули в пасти, изрыгающей пламя. — Посмотрим, как прекрасна будешь ты сама, когда превратишься в головешку!

Узкая голова твари метнулась к стеклянному фасаду. Саламандра не могла одолеть барьер из холодного железа, но она принялась со свистом втягивать воздух через разбитое окно. Помещение наполнилось жаром, словно идущим из раскаленного горна, и я отскочил назад.

— Бог мой… она хочет вытянуть весь кислород… Оставайтесь здесь! — Я прыгнул к двери. Джинни взвизгнула, но я едва слышал ее: «Нет» — когда выскакивал наружу.

Меня облил лунный свет, холодный, колющий. Я припал к горячему тротуару и содрогнулся, когда мое тело изменило форму.

Я стал волком, и таким волком, которого мой враг не мог убить… я надеялся. Мой куцый хвост уперся в брюки, и я вспомнил, что бывают и такие раны, которые не залечиваются даже в зверином облике.

Брюки! Черт бы их побрал! От возбуждения я забыл о них. Вы вообще представляете, как должен чувствовать себя волк в брюках, рубашке, нижнем белье?..

Я принялся действовать носом и зубами. Подтяжки соскользнули и запутались вокруг задних лап. Галстук завязался, похоже, вечным узлом, а пиджак зацепился за брюки…

Взбесившись, я извернулся и клыками разодрал всю одежду в клочья. Саламандра заметила меня. Ее хвост хлестнул меня по спине. На мгновение меня пронзила жгучая боль, шерсть и ткань одежды вспыхнули… но это лишь помогло мне освободиться от всего, что было на мне надето. Подвижные молекулы моего тела в считанные секунды восстановились. А саламандра уже отвернулась, считая, что со мной покончено. Едва соображая, что делаю, я схватил зубами один из своих башмаков, бросил его на раскаленную пятку саламандры и ударил по нему обеими передними лапами.

Тварь замычала и резко развернулась, чтобы снова атаковать меня. Она разинула пасть так широко, что вполне могла бы перекусить меня пополам. Я отскочил в сторону. Тварь помедлила, оценивая расстояние между нами, исчезла — и материализовалась прямо передо мной.

На этот раз мне не удалось ускользнуть. Сбитый с ног, я вдохнул пламя, сжигавшее мою плоть. И от боли потерял сознание.

Глава 11

Лицо, смотревшее на меня, не нарушило одиночества и отстраненности — лицо, о котором я могу сказать лишь то, что оно было огромным, а его глаза казались глазами трупа. Но вообще-то я не видел его и не чувствовал холода, глубокого и пронзительного, более жестокого, чем все, что я знал когда-либо, — не видел с того момента, как в моем мозгу зазвучал голос, идущий сквозь не-пространство и не-время и потрясший чувства, которых я не имел. И это было концом надежд и концом борьбы…

«Гордись, Стивен. Мне пришлось самому заняться твоей гибелью и гибелью твоих помощников. Для этого мне пришлось самому вложить в голову дурака идею шутки; как известно, лишь такой путь безопасен для нас в вашем мире, и эту работу я не смог доверить своим приспешникам. Но простой физический вред, причиняемый людям, не есть подлинная задача — хотя все служит конечной цели разрушения; и, конечно, мои маневры, направленные на то, чтобы привести вас двоих к гибели, могут дорого обойтись, если вдруг вызовут ответные действия Другой Стороны. Но время идет, и чем ближе некий момент — тем яснее, что вы представляете для нас опасность. Мне не дано знать, когда нам следует ожидать этого момента и каковы признаки его приближения; но я знаю, что вас к тому времени быть не должно».

Пожалуй, я мог бы и испугаться его — будь он чем-то более осязаемым, нежели точка среди ничего.

«И еще, — гудело во мне звоном набата, — и еще, Стивен, знай — тебе не обязательно умирать. Я предчувствую, что та женщина, Вирджиния, может быть худшим врагом, нежели ты. Да, да, я предвижу, что, лишившись ее, ты перестанешь представлять угрозу Плану; но она опасна и без тебя, а уж вдвоем вы слишком сильны. Почему это так — я лишь гадаю. Но отметим, что у нее есть умение и Дар; отметим, что она не попадалась в ловушку дважды, как ты; отметим сильный дух, живущий в ней. Желание отомстить за тебя может заставить ее заглянуть под поверхность явлений, отыскивая суть. Или она пойдет еще каким-то путем… Не знаю. Но я вижу — хотя ты и сгорел, она вовсе не сломлена до конца. Хочешь ли ты жить, и жить хорошо, Стивен?»

Нечто вроде слабейшего отблеска отдаленнейшей звезды мелькнуло во мне: «И что же я должен сделать?..»

«Служить мне. Принять мои идеи. Саламандра отпустит тебя, прежде чем раны станут неизлечимыми. А когда они закроются — тебе не нужно будет ничего делать… просто жить, долго и счастливо. А сейчас — сейчас ты вызовешь женщину наружу и отвлечешь ее, пока саламандра не возникнет прямо перед ней, как возникла перед тобой. Если ты откажешься — вернешься обратно как раз к тому моменту, когда сгоришь заживо».

Вирджиния была лишь чем-то неопределенно-далеким, и у меня не было языка, чтобы сказать «да» или «нет». Но Вирджиния была смыслом моей жизни, и я знал это даже тогда, когда тонул в безысходной муке; и все это превратилось в беспредельную ярость и в беспредельную ненависть, и я вырвался из безвременья… и вспышкой моих чувств он был выброшен в пустоту, из которой явился.

Глава 12

Думаю, я начал бороться именно из-за того, что ярость превысила муку. Мне говорили, что саламандра села на меня — и я вцепился зубами в ее зад с бешеной силой, не разжав клыки даже тогда, когда тварь вскочила. Но боль была так сильна, что кроме этой боли я ничего не помню.

Тогда саламандра исчезла. Улица сразу стала казаться очень темной, несмотря на лунный свет и отдаленные красные сполохи над горящими домами; было тихо, лишь изредка доносилось потрескивание огня пожаров. Когда мое тело восстановилось настолько, что начало действовать обоняние, я прежде всего почуял острый запах дыма.

Это заняло несколько минут. Несожженных тканей осталось все же достаточно, чтобы по образцам их ДНК воссоздалось остальное. Наконец я осознал, что моя голова лежит на коленях Джинни. Джинни гладила меня и плакала. Я лизнул ее руку — с трудом, потому что мой язык был подобен пересохшей подошве. Будь я человеком, я не спешил бы изменить позу. Но в облике волка, обладая лишь волчьими инстинктами, я увернулся от ее объятий и сел, хрипло тявкнув.

— Стив… о милостивый Творец, Стив, ты спас нам жизнь! — прошептала Джинни. — Еще пара минут, и мы бы просто задохнулись. У меня до сих пор в горле дерет.

Стуча по полу когтями, подошел Свартальф; вид у него был настолько самодовольный, насколько это возможно для кота с подпаленными усами. Он мяукнул. Джинни нервно рассмеялась и пояснила: