Волшебные миры Хаяо Миядзаки

В критике Дола считается персонажем, основанным на личности матери Миядзаки, Ёсико, которая умерла во время создания «Навсикаи». Любопытная, честная, чистая душой Навсикая также разделяет черты Ёсико, и Дола со своей харизматичностью и назойливостью явно напоминает детям семейства Миядзаки о матери. Сиро, младший брат режиссера, размышляет о том, был ли «Лапута» своеобразным ярким прощальным подарком недавно почившей матери[146]. В конце фильма Дола и ее рослые сыновья усаживаются на свой флот мухолетов и предлагают детям вернуться к ним в семью, если захочется.

Благодаря появлению видео-, а затем и DVD-формата «Небесный замок Лапута» в конце концов более чем окупил первоначальные вложения и теперь считается коммерчески успешным детским мультфильмом. Но «Лапута» – это нечто большее, чем детский мультфильм. Со временем многие критики стали признавать в нем настоящий шедевр. Ближе к концу фильм превращается в провокационную экологическую сказку, неожиданно поднимающую более важные и глубокие проблемы современности, например, вопрос о том, как человечество обойдется с технологиями и природой. Похоже, фильм оставляет эти вопросы открытыми. Заканчивается он кадрами сияющего парящего замка, опутанного зелеными корнями и устремленного в небо, а дети и пираты между тем летят в пустом пространстве.

«Навсикая» завершается утверждением взаимосвязи человека и мира природы. Кадры парящего замка Лапуты сочетают в себе научную фантастику и фэнтези и словно поднимают вопрос, заслуживает ли вообще человечество быть частью этого мира. Здесь люди видятся сиротами, которых изгнали из утопического дома. Как говорит Кано: «Этому фильму суждено было стать фэнтези, наполненным горьким реализмом и отражающим проблемы современности»[147].

Стоит более подробно изучить то, как Миядзаки удалось объединить буйную фантазию, одновременно радостный и грустный реализм и апокалиптическую научную фантастику в единое целое. Одним из основных инструментов, которыми он пользуется, стал квест. Очевидная цель квеста в этом фильме – Лапута, но для разных персонажей Лапута символизирует что-то свое. Муска и военные видят в ней потенциальный источник военной мощи, хотя у Муски, потомка королевской династии Лапуты, сильная связь с семьей. Воздушные пираты считают Лапуту островом сокровищ, а еще их интересует волшебный кулон Ситы, который помогает ей парить в воздухе и является миниатюрной версией огромного магического кристалла, который держит в воздухе весь остров. У детей гораздо более глубокие эмоциональные узы с Лапутой: в ней они видят связь с семьей и домом. Для Пазу это шанс восстановить репутацию своего погибшего отца-пилота, который оставил фотографию острова, едва виднеющегося в облаках. Для Ситы Лапута – дом ее предков, и она физически связана с источником энергии через кулон.

Когда остров наконец найден, картина не разочаровывает. В захватывающей заключительной трети фильма Пазу и Сита летят сквозь бурю и попадают на парящую в небе Лапуту. Посадив свой орнитоптер в парке за стенами замка, они от радости прыгают и кувыркаются на траве. Как и Навсикая, попавшая в Лес, они не пугаются мира, сильно отличающегося от того, где они привыкли жить, и взволнованно изучают изумрудно-зеленые сады вокруг замка, а потом и его внутренний лабиринт.

В путешествии по острову их сопровождает причудливый гигантский робот, который первым встречает их там и кажется довольно угрожающим. Но выясняется, что робота волновало гнездо малиновки с крошечными яйцами, на которое приземлился летательный аппарат. Детям хорошо и даже уютно в компании робота. Он приводит их к каменному памятнику, возможно, памятнику самой Лапуте, и приносит на могилу маленький розовый цветок.

Райские сады, изящная архитектура и добросердечный робот, обеспокоенный мелкими делами природного мира, – всё это создает Лапуте почти классический образ утраченной утопии, а робот придает традиционным утопическим элементам технологический шарм. Дети изучают тихие тропинки Лапуты, и у зрителя есть основания полагать, что исчезнувший народ, который построил Лапуту, должно быть, был очень чувствительным, утонченным и нежным. Сам робот, как последний разумный представитель Лапуты, кажется идеальным воплощением лучших утопических фантазий и, возможно, задает новую технокультурную парадигму, как предполагает Томас Ламарр. Своим причудливым лицом и слегка деформированным глазом он напоминает ранние кубистские произведения или игривые образы Шагала – художника, которым восхищается Миядзаки. Еще более явно утопичны его отношения с животными. Как отмечает Энтони Лиой, мы видим, как робота украшают резвящиеся на нем зверьки, и это делает его своего рода технологическим святым Франциском Ассизским[148].

Еще он напоминает взрослого и более мощного ВАЛЛ-И – робота из одноименного постапокалиптического шедевра студии «Пиксар» 2008 года. Поскольку работники студии «Пиксар» – поклонники творчества Миядзаки, можно предположить, что сам ВАЛЛ-И и его любовь ко всему зеленому, что осталось от человеческой цивилизации, и желание все это защищать уходят корнями к заботливому роботу из «Лапуты»[149].

В преданности робота как городу, так и окружающему миру мы находим идеальное сочетание технологий и природы. Лиой считает, что это «беспрецедентно: [Лапута] – место, где искусственный интеллект стал другом и хранителем окружающей среды»[150]. Тревожным элементом является отсутствие человека в этой концепции. Лапута – мертвое место. В начале Сита и Пазу, казалось бы, вводят новый человеческий элемент, и их очевидная дружеская связь с роботом (которую японская аудитория, воспитанная на анимационных сериалах про гигантских роботов, примет «на ура») вызывает мысли о будущем, в котором технологии, человек и природа наконец объединятся в гармоничный и продуктивный союз.

Кроме того, «Лапута» намекает на прошлое и на понятие об утраченном доме. Том Мойлан описал утопический импульс как «сосредоточение на поиске того, что разрушили или забросили, на поиске «Heimat» (нем. «родины». – Прим. пер.) – ощущения дома, в которое входит счастье и полнота жизни»[151]. В этом фильме поиск начался с двух артефактов, связанных с Лапутой. Первый – фотография Лапуты, сделанная отцом Пазу. Второй – кулон Ситы. На кулоне изображен символ парящего острова и ее семьи, а изготовлен он из мощного минерала, который встречается только на Лапуте. Кулон, переданный Сите матерью и бабушкой, наделяет ее необычайными способностями. Он одновременно защищает и служит связью с утраченным прошлым, как и подобает семейному артефакту. Подобно криптониту Супермена, только наоборот, этот камень увеличивает ее силу по мере приближения к источнику.

Пазу и Сита – сироты и беглецы, которые ищут дом, а находят приключения. Сначала домом им кажется Лапута, заколдованный город-сад, где они могут наслаждаться ролью футуристических Адама и Евы. Но Миядзаки не позволяет ни героям, ни зрителям долго пробыть в этом волшебном месте. Вскоре после прибытия детей на Лапуту туда вторгаются и злодейские силы: семейка пиратов и военные под началом Муски, безумно жаждущего власти.

В момент кульминации Сита и Пазу раскрывают секрет Лапуты: ее ядро оказывается гигантским мощным оружием, которое Муска собирается использовать для покорения земли. Украв кулон Ситы, Муска активирует военную машину Лапуты, уничтожает многих своих солдат и выпускает орды агрессивных гигантских роботов. Он вызывает разноцветный взрыв, который поднимается с земли в форме радужного грибообразного облака и похож на взрыв из библейского сюжета о сожжении Содома и Гоморры. И, наконец, использует громовую стрелу Индиры, главное оружие в «Рамаяне». Кажется, что его не остановить.

С властью и безумием взрослого человека придется бороться детям. Сита и Пазу берут на себя ответственность, как взрослые. Они решают, что есть один способ остановить Муску – произнести «заклинание разрушения», которому Ситу научила бабушка. Тот факт, что это «заклинание разрушения» почти наверняка убьет их самих, не меняет их решения. Держась за руки, они вместе произносят заклинание. Муска ослеплен, а Лапута разрушается[152].

Дети в изумлении наблюдают, как гигантские корни дерева, на которых держится Лапута, начинают разрывать город на части. Арки замка, башни и отдельные камни отваливаются и падают куда-то в небо, обнажая истинное сердце Лапуты – огромное дерево, чьи корни защищают волшебный кристалл летучего камня и спасают Ситу и Пазу, которые залезают в безопасное место и чинят свой летательный аппарат. Фильм кончается тем, как они машут Доле и ее семье, которым также удалось избежать гибели и захватить немножко сокровищ. Вместе дети и пираты с благоговейным трепетом наблюдают, как огромный прекрасный замок, окруженный деревьями и больше не обремененный крепостью, где он прятался, поднимается высоко в небо и исчезает из виду.

В своем эссе о «Лапуте» Энтони Лиой отмечает, что парящий остров служит «критической экотопией», экологической утопией, в которой, кроме того, «есть откровенно антиутопический элемент, так что скрытая критика в утопическом дискурсе становится явной»[153]. Этим Лиой, похоже, хочет указать на опасности утопических ожиданий, которые может питать поколение Миядзаки, напуганное военными мифами и компромиссами индустриализации.

Лапуту можно также охарактеризовать как глубоко парадоксальную утопию. Поначалу она кажется идиллическим миром, но потом возвращается к разрушительному видению цивилизаций прошлого.

Сила, которая связывает Ситу с прошлым и помогает ей мягко спуститься с неба на руки Пазу, оказывается силой, способной на ядерный холокост. Лапута – сама энергия, и в руках злодеев она может творить только зло.

Понятие ядерной энергии выводит фильм за рамки детской приключенческой истории. Как полагает Лиой, его можно истолковать не только как «критику американского атомного оружия, которое разрушило Японию, но и как использование императорами Японии природы и ее духов для оправдания своей власти»[154].

Военные потери глубоко укоренились в памяти поколения Миядзаки, но в этой картине ощущение утраты гораздо сложнее и универсальнее. Образ манящей, но буквально разрушенной до основания Лапуты, поднимающейся в небо с висящими в воздухе корнями дерева, говорит не только об утрате утопических надежд, но и о потере дома. До этого, когда дети любовались Лапутой, современные технологии, казалось, внушали надежду на обретение силы, а город приветствовал людей, словно даруя им новую, лучшую жизнь. Окончательное исчезновение Лапуты положило конец этим надеждам. Чувство отчаяния и изгнания, пусть и универсальное, мощно отзывается в сердцах японцев поколения Миядзаки. Зеленый мир, в котором они выросли, разрушен сначала войной, а затем бульдозерами, небоскребами и подземными туннелями – признаками массивного градостроения, захлестнувшего послевоенную Японию. Потеряв прочную связь со своим прошлым, после войны японцы словно осиротели, будто их изгнали из их собственной истории.

В «Лапуте» легко просматривается влияние многих европейских произведений, а изображение парящего замка в самом конце ассоциируется с той самой моно но аварэ, «печалью вещей», вызванной эфемерностью жизни. Еще оно напоминает мне задумчивые стихи из сборника поэзии тринадцатого века под названием «Син кокин вака-сю»:

Плавучий мост из весенних ночных сновиденийОтрывается от землиИ с горы на вершине облакаУлетает в открытое небо.

Если «плавучий мост» относится к романтической любви, то поэма вообще создает образ изначально хрупкой красоты, которая в итоге «улетает в открытое небо».

Последняя утопическая сцена картины – Пазу, Сита и их друзья-пираты вместе покачиваются в небе. Ранее мы видели, как Пазу защищали шахтеры, которые, несмотря на собственные финансовые проблемы, готовы заступиться за него в борьбе с чужаками. Пираты и шахтеры – образец коллективной поддержки – один из фирменных образов миров Миядзаки и идеал, который режиссер явно надеялся воплотить в реальности, когда создавал студию «Гибли». В его анимации такие утопические «команды» варьируются от пасторальных крестьянских общин Хай-Харбора в «Конане» и Долины ветров в «Навсикае» до абсолютно непрофессиональных, но очаровательных рабочих завода в Железном городе в «Принцессе Мононоке».

В конечно счете, Лапута с ее великолепными садами, за которыми ухаживает деликатный искусственный интеллект, улетает в небо. Создание настоящей утопии остается в руках людей, если только им удастся гармонично сосуществовать с иными мирами и друг с другом. В следующем фильме, «Мой сосед Тоторо», эта идея раскрывается еще более явно, и режиссер спускается с высоты трансцендентной Лапуты на землю.

7. Зонтики в лесу, где живут духи. Излечение всенародной и собственной боли в фильме «мой сосед Тоторо»

Утопия – это место, где время останавливается.

– Хикару Хосоэ

После трех фильмов, где действие происходит либо в Европе, либо в постапокалиптическом мире, в следующем и самом любимом всеми фильме – «Мой сосед Тоторо»

1988 года – Миядзаки возвращается домой, в Японию. Кроме того, он переносится в свое детство, омраченное болезнью матери и пронзительным ощущением одиночества и неуверенности. В «Тоторо» режиссер реконструирует и заново переписывает собственное детство, проживает детские мечты и кошмары и попадает в волшебный мир, где обретает защиту, заботу и внутреннюю опору.

Критики и зрители во всем мире полюбили сочные пасторальные образы картины и ее привлекательных персонажей. Главные герои – удивительно правдоподобные маленькие девочки, сестры Мэй и Сацуки, и потрясающий Тоторо, большой, добрый и пушистый лесной дух, которого многие считают лучшим творением Миядзаки. В фильме соединяются фантазия и реализм, а сверхъестественные образы – вертлявые чернушки из сажи и ухмыляющийся летающий котобус – гармонично сочетаются с бесхитростными изображениями природной красоты, вроде улитки, медленно взбирающейся на цветок весенним днем.

Несмотря на отличные отзывы критиков, фильм хоть и был блокбастером, но коммерческого успеха не достиг. Студия приняла необычное решение выпустить «Тоторо» в паре с «Могилой светлячков» (Hotaru no haka, 1988) режиссера Исао Такахаты, коллеги Миядзаки по студии «Гибли». «Могила светлячков» – потрясающий шедевр о двух детях, живших в Японии во время войны, и, возможно, именно в этом сочетании трогательный «Тоторо» и душераздирающая «Могила» привели к неоднозначному отклику аудитории. Лишь спустя несколько лет «Тоторо» обрел настоящую популярность в Японии, зато он стал одним из тех бесценных фильмов, которые снова и снова пересматривают и по сей день. Фильм даже послужил вдохновением для создания научной книги с запоминающимся названием «Для тех, кто посмотрел «Тоторо» сто раз и не устал»[155].

Что такого в этом фильме, чем он вызвал такую невероятную любовь и преданность, ка на островах, так и за рубежом? Зрители могут воспринимать его и как приятное фэнтезийное развлечение, но еще в нем представлено самое яркое и, вероятно, запоминающееся видение пасторальной утопии из всех произведений Миядзаки. На более глубоком уровне в нем исследуются травмы, связанные с потерей, горем и необходимостью восстановления или компенсации. Эти проблемы связаны как с детством самого режиссера и тем периодом, когда он на время лишился матери, прикованной к постели туберкулезом, так и с более общей темой утраты, пережитой японцами из-за модернизации, особенно в сельской местности.

Но поистине замечательным и таким трогательным «Тоторо» делает то, что благодаря воображению Миядзаки преодолевает эту боль и предлагает зрителям справляться со сложными эмоциями с помощью своеобразного фильтра волшебства, сквозь который можно бесстрашно смотреть в темноту и находить в ней радость. Это сочетание тьмы и света, показанное глазами ребенка, усиливает основной посыл фильма. В «Тоторо» гораздо больше радости, чем печали, и мастеру удается переплетать сложные эмоции, что придает общему оптимистичному посылу нюансы и структуру.

Действие в фильме происходит в Японии 1950-х гг., а пейзажи леса и полей в значительной степени основаны на ландшафтах Токородзавы, небольшого города недалеко от Токио, где жил Миядзаки. Это мир определенного места и времени, оставившего глубокие воспоминания у японской аудитории.

Во многом фильм воплощает то, что Светлана Бойм называет «глобальной восстановительной ностальгией», которая «на первый взгляд… похожа на тоску по определенному месту, но на самом деле… это тоска по другому времени, времени нашего детства». Она также добавляет, что «ностальгирующий [человек] желает уничтожить историю и превратить ее в личную или коллективную мифологию»[156]. Но Миядзаки в своем фильме не «уничтожает» историю; идеализированные пейзажи в «Тоторо» и образ детской невинности представляют собой попытку восстановить «лучшую часть» истории как с личной точки зрения, так и с точки зрения культуры. Детская аудитория обожает картину за юмор, нестрашные страшилки и фантастических животных, а зрители постарше, осознающие боль утраты, которую модернизация нанесла современному обществу, смотрят ее через призму ностальгии, вызывающей и радость, и грусть. Слоганом фильма на афишах стала фраза «Мы возвращаем вам то, о чем вы забыли».

Детская точка зрения не случайно стала сильным элементом фильма – именно она оживляет ту «забытую» утопию утраченной невинности и свежести. Японских зрителей фильм переносит не только в «утраченное» царство собственного детства, но и в затерянный мир прошлого национальной культуры. «Тоторо» вышел на экраны в 1988 году, когда Япония переживала большой экономический бум, известный как период экономического пузыря, когда улицы центрального Токио наводнили BMW, молодежь в дизайнерской одежде потягивала шампанское, а цены на недвижимость достигли головокружительных высот. Однако навстречу всему этому великолепному материализму бежал встречный поток беспокойства по поводу разрушения окружающей среды и духовной коррозии – побочных продуктов экономической и промышленной экспансии.

Миядзаки были отвратительны излишества, характерные для того периода. Режиссер начал осознавать и принимать свою традиционную культурную идентичность, но о современной Японии мог сказать мало хорошего. В типично провокационной манере в интервью 1989 года он заявил, что ненавидит «японскую экономику» и «японский народ». Продолжил он еще более резко: «Конечно, не может быть более поверхностного народа, чем японцы. Они не смогли одолеть демона быстрого экономического развития. И в результате [мы имеем] разлагающийся мир, утрату идеалов и поклонение материализму»[157].

Разумно было бы рассматривать «Тоторо» как альтернативу тому самому «разлагающемуся миру», при этом сам Миядзаки заявил, что «фильм – не о ностальгии»[158]. Однако работа привлекательна тем, что обращается к зарождающемуся коллективному желанию увидеть нечто противоположное эпохе восьмидесятых – к нематериальному обществу, основанному на небольших сельских общинах, где соседи поддерживают друг друга и уважают и ценят природу.

«Тоторо» – первая крупная картина Миядзаки, действие которой происходит в Японии, и эта перемена была для режиссера очень важна. Я уже упоминала его знакомство с новаторскими работами этноботаника Саскэ Накао, который пришел к выводу, что жители Японии доисторического периода Дзёмон были частью «культуры зеленых листьев», распространившейся по всей Восточной Азии. Освободившись от шор японского национализма, Миядзаки впервые почувствовал, что может принять культуру и красоту своей страны. Следовательно, вполне уместно, что отец девочек в фильме – археолог, специалист по периоду Дзёмон, о чем свидетельствуют любовно расставленные книги и картины у него в кабинете. Здесь есть и скрытая отсылка к мирной культуре охотников-собирателей периода Дзёмон. «Давным-давно люди и деревья были друзьями», – говорит отец Мэй и Сацуки.

Анализируя «Тоторо», Филипп Брофи предупреждает о колониальном покровительстве, которое подразумевает понятие «утраченной Японии», и этим хочет сказать, что только западные критики усматривают в этом фильме ностальгию. Однако на самом деле тоска по миру прошлого не является ориенталистской проекцией, она жива и актуальна в современной Японии. Как пишет Мэрилин Айви в «Рассуждениях об исчезновении», где описывает старания современных японцев уважать свою культуру: «Поразительно, насколько эссенциализированные образы Японии резонируют во многих самоописаниях»[159]. Эти «эссенциализированные образы» включают в себя спокойную, сельскую и гармоничную Японию, которая выражается в понятиях «фурусато» (буквально «старый город», но со значением тоски по родному городу детства) и «сатояма» (буквально «горная деревня»).

Сатояма как активистская концепция предполагает более экологически устойчивый и безвредный подход к окружающей среде и выходит за пределы популярной культуры, объединяя правительственные и экологические организации. Появление Тоторо – духа, который живет в лесу рядом с деревней и благотворно взаимодействует с людьми, – предполагает возможность возобновления отношений между человечеством и природой. Этот фильм даже послужил вдохновением реальному проекту в Токородзаве, неподалеку от дома режиссера. Проект под названием «Лес Тоторо» вызвал восторженную поддержку. Миядзаки гордился лесом, хотя и отметил в своем духе, что очень ценит людей, участвовавших в проекте, за то, что они не «экологические фашисты»[160].

Фильм показывает ясную картину альтернативного и более привлекательного образа жизни, но в то же время эта картина основана на осознании утраты. В кульминации – потерянный ребенок, столкновение с одним из основных человеческих страхов и исследование более глубокой темы утраты детской наивности.

Американский кинокритик Роджер Эберт вынужден был предупредить своих читателей, что в фильме «нет злодеев, нет злых взрослых, нет сцен борьбы… никаких страшных монстров», зато в «Тоторо» юные героини попадают в по-настоящему тревожные ситуации[161]. Это откровенное повествование о сестрах Сацуки и Мэй, десяти и четырех лет, которые переезжают в старый деревенский дом вместе с отцом, пока их мать лечится в больнице. В фильме нет прямой отсылки к природе ее болезни, но в книге, основанной на фильме и других источниках, указано, что это туберкулез, в то время очень опасное и часто смертельное заболевание.

Добавляя темных красок чудесному пасторальному миру, Миядзаки включает в него отсутствующую мать, угрозу ее возможной смерти и даже драматичный переезд из города в деревню. В сплоченных японских общинах 1950-х годов такой шаг мог быть истолкован как потенциально травмирующий. Больше всего это касается детей, а особенно тех, кто сталкивается со зловещими страхами, вызванными болезнью матери. Мы помним, что сам Миядзаки в детстве несколько раз переезжал, и эти переезды привели к тяжелым эмоциональным последствиям. Однако Мэй и Сацуки реагируют на дом так, как описано в хрестоматийных примерах эффективных стратегий преодоления потенциально травмирующих ситуаций.

В отличие от большинства предыдущих работ Миядзаки, в «Тоторо» все события показаны глазами детей. Режиссер даже использует низкую постановку кадра, чтобы девочки оказались в центре, старательно подчеркивает действия и движения, характерные для детского тела. Критик Хикару Хосоэ предполагает, что этот акцент на ребенке прочно связан с утопическими устремлениями картины, особенно с ее скрытым призывом к обретению утраченной «невинности». По мнению Хосоэ, фильм призывает вспомнить лучшие черты своего детства и вызывает чувства любопытства, принятия и прежде всего открытости к «ощущению чуда», которое, по мнению Миядзаки, необходимо для полной жизни[162].

Частые письменные и устные высказывания Миядзаки на тему детства подтверждают выводы Хосоэ. В запоминающемся обсуждении четырехлетней Мэй Миядзаки описывает ее готовность открыться сверхъестественному без страха, потому что «ее детство не разрушил здравый смысл взрослых»[163]. «Разрушение» (или «окасу») – сильное слово, предполагающее, что Миядзаки явно отдает предпочтение невинности и открытости детства перед разрушительным влиянием взросления.

Как и Сацуки, которую Хосоэ называет «взрослым ребенком», Миядзаки и сам был «хорошим ребенком», как он это описал, преодолевшим свои собственные желания и взявшим на себя взрослую ответственность за семью во время болезни матери. Хосоэ утверждает, что с помощью «Тоторо» Миядзаки пытался «вернуть» себе детство, создав картину идеализированной семьи, которая позитивно взаимодействует с миром, – микрокосмической утопии, где дом, общество, природа и сверхъестественное соединяются в одном волшебном царстве, где проблемы можно решить с помощью доброты, взаимного уважения и признательности[164].

Как уже упоминалось, Хосоэ также предполагает, что мастер проецирует на персонажей две личных момента. Отважная маленькая Мэй, которая усмиряет свои эмоции и с готовностью входит в мир фантастического, ближе сердцу Миядзаки, ее не касаются семейные обязанности, которые ему пришлось взять на себя в детстве. Сацуки, напротив, встает пораньше, чтобы приготовить завтрак для всей семьи, и по-матерински заботится о Мэй. Если учесть, что она старше и уже выполняет взрослые обязанности, становится понятно, почему она неохотно верит в тот волшебный мир, куда с открытым сердцем погружается Мэй. Продюсер студии «Гибли» Тосио Судзуки вспоминает сердитый разговор с Миядзаки, в котором Судзуки настаивал на том, что таких «хороших детей», как Сацуки, просто не бывает. Миядзаки яростно возразил: «А вот и бывают. Я таким был!»[165]

На протяжении всего фильма мы наблюдаем, как такой «хороший ребенок» может и должен реагировать на травмирующие ситуации. В начале фильма обе девочки явно радуются переезду в деревню. У них хорошее настроение, они энергичны, они носятся и кувыркаются на лужайке и входят в новый дом – довольно необычное жилье для того периода, как для западного, так и для японского архитектурного стиля – с волнением и любопытством. Японский критик Синъити Танака предполагает, что их почти чересчур приподнятое настроение может быть своего рода защитным механизмом для борьбы с травмой от переезда, «временно вытесняющим чувство утраты»[166].

Вскоре после переезда происходит загадочное событие: они находят сияющий желудь, один из нескольких, неожиданно свалившихся с потолка. Желудь (потом он снова появляется в фильме) служит началом череды еще более загадочных происшествий. Потом сестры видят целую стаю крошечных чернушек. Няня, пожилая деревенская женщина, которая пришла помочь им обустроиться, объясняет, что эти существа обитают в заброшенных домах, а видят их только маленькие дети.

Чернушки стали привлекательным воплощенем сказочных «пыльных зайчиков» (больших комков пыли), которые населяют старые необитаемые дома. Они заслуживают почетного места в пантеоне оригинальных фантастических существ, рожденных воображением Миядзаки, и в «Унесенных призраками» они снова появляются уже в другой ипостаси – это одни из немногих сказочных существ, перекочевавших из одного фильма режиссера в другой.

Чернушек можно также рассматривать как визуальный показатель беспокойства, которое просвечивает за оптимистичным настроем отца и девочек. Черные как смоль и бесплотные, они мечутся туда-сюда, собираются и вновь разбегаются – словно тревожные мысли, которые возникают в голове, а потом снова исчезают. В сцене, одновременно комичной и немного пугающей, Мэй удается «схватить» одну чернушку. Когда же она разжимает крепко сжатые ладони, то обнаруживает, что чернушка исчезла, осталась только черная сажа – так же и досадная мысль ускользает из нашего сознания, оставляя лишь неприятный отпечаток.

Знание о том, что чернушки – это особые существа, видимые немногим избранным, похоже, успокаивает девочек и говорит о силе детского взгляда на мир, а также их стойкости и свободе воли в последующих встречах со сверхъестественным. Девочки остаются невозмутимы, когда Канта, маленький внук няни, кричит им, что они живут в «доме с привидениями». Позитивно отреагировать им помогает восторженное заявление отца, что он с детства мечтал жить в доме с привидениями, так его радостное принятие сверхъестественного служит моделью поведения в странных ситуациях.

Вскоре эта модель закрепляется в одном из немногих по-настоящему пугающих эпизодов, когда отец помогает девочкам преодолеть страхи во время первой ночевки в новом доме. Вот как описывает это Танака: «Возвращение временно забытого чувства утраты прекрасно проиллюстрировано в сцене, где Сацуки выходит на улицу за дровами и внезапно поднимается ветер. Обстановка, которая до этого момента казалась радостной, мгновенно преображается, и ветер дует из самой темной глубины ночи, словно то беспокойство, от которого они, казалось бы, избавились, возвращается вновь, и становится еще сильнее»[167].

Затем ветер, кажется, начинает жить своей собственной жизнью: он сдувает черепицу с крыши, сотрясает двери и светильники, а девочки, напугавшись, прячутся от него в ванной с отцом. Мягкий, мечтательный отец реагирует на их страх активным и вдохновляющим образом, подавая идеальный пример преодоления травматических переживаний. Он смеется над ветром и его звуками, хвастается, что не боится призраков, и учит дочерей следовать его примеру. Атмосфера разряжается, и изображение девочек с отцом в уютном лоне ванны производит впечатление перехода от тревожной уязвимости к успокаивающей трогательной семейной сцене. Наша последняя встреча с чернушками жутковато-прекрасна: они скользят вверх по стене дома и забираются на гигантское камфорное дерево, освещенное луной.

Психиатры определили некоторые терапевтические реакции на травму, имеющие отношение к повествованию в фильме «Тоторо»: обеспечение чувства безопасности, спокойствия и соединенности, обучение навыкам преодоления травмы и активное поведение в противовес пассивной ответной реакции. Все они появляются в этом эпизоде в начале фильма. То, что сцена происходит в основном в ванной, очень близко японским зрителям, так как домашняя ванная столетиями служит местом уединения семьи, расслабления и очищения. В остальных же эпизодах отец необычно возвышается над своими дочерьми, представляя собой огромного защитника, и это впечатление усиливается его громким смехом. Девочки стараются повторить его смех и таким образом учатся защищаться и будут делать это всякий раз, когда снаружи затаится тьма.

Помимо положительной реакции на травму, фильм предлагает еще одно утешение, духовное и возвышенное. Интересно, что Миядзаки здесь старается избегать религиозных намеков и даже убрал из оригинальной раскадровки несколько явных отсылок к синтоизму[168]. Но всю картину пронизывает ощущение нуминозного и трансцендентного, как в образах природы, так и в появлении сверхъестественных персонажей. Несмотря на уютную домашнюю сцену в ванной, последнее появление чернушек наводит на мысль о некоем другом царстве вне пределов семьи и вообще человеческого сообщества. Огромное камфорное дерево, на которое забираются чернушки, все-таки имеет конкретную религиозную коннотацию – его оплетает симэнава, священная веревка. Луна, освещающая дерево, и облака, кружащиеся у его кроны, создают ощущение необъятности этого волшебного царства.

Мэй – первая, кто встречается со сверхъестественным после того, как девочки вдвоем видят чернушек. Энергичная и любознательная четырехлетняя Мэй остается одна в обветшалом саду, пока Сацуки учится в школе, а отец деловито трудится у себя в кабинете. Девочке не удается привлечь внимание отца, и, подобно Алисе из «Алисы в Стране Чудес», которой пришлось бороться со скукой томного весеннего дня, Мэй с удовольствием отвлекается на какое-то существо, пробежавшее мимо нее в траве. Она следует за ним и видит двух маленьких пушистиков (младших тоторо, как мы узнаем позже), бегущих по траве, роняя желуди из небольшого узелка. Любопытная Мэй с азартом преследует их по зеленому коридору из листьев, в конце которого оказывается огромное серое неизвестное существо, мирно спящее в норе под огромным камфорным деревом.

Мэй явно всем сердцем отдается фантастическому появлению тоторо – радостно забирается на брюхо большому тоторо и спрашивает, как его зовут. Он издает трехсложный звук, и в нем она слышит слово «тоторо», которое ассоциируется у нее с «троллями» («торору» по-японски), о которых она читала в европейской детской книжке. Определив, что это именное такое существо, довольная Мэй засыпает у него на пушистом брюхе.

Эту волшебную встречу мы можем рассматривать как плод воображения маленькой Мэй, которой нужен был хороший «воображаемый друг», друг-защитник. Возможно, она тоже одинока. Однако стоит помнить, что сам Миядзаки настаивает на том, что по сюжету тоторо «существуют», по крайней мере, в этом мире. Судзуки вспоминает, что на одной из первых афиш к фильму было изображение Тоторо со словами: «Это странное существо больше не обитает в Японии. Наверное». Увидев плакат, Миядзаки пришел в ярость и настоял, чтобы текст изменили на «Это странное существо всё еще обитает в Японии. Наверное»[169].

Конечно, слово «наверное» специально оставляет место сомнениям. «Тоторо» во многом символизирует тип фантастической структуры, определенной французско-болгарским ученым Цветаном Тодоровым в его новаторской книге «Фантастическая литература», где он описывает, как читатель продолжает «колебаться» между сверхъестественным и реалистичным объяснением загадочного явления[170]. То, что мы так наверняка и не знаем его происхождение, только добавляет нам удовольствия от встречи. Восточноазиатская философия и мысль традиционно уживаются с чувством сомнения гораздо лучше, чем западная. Это проявляется в классической даосской сказке о философе Чжуан-цзы, который засыпает, и ему снится, что он бабочка, а потом просыпается, и оказывается, что он бабочка, которой снится, что она Чжуан-цзы. В любом случае он остается доволен и умиротворенно принимает даже невероятное, что совершенно чуждо традиционной западной рациональности. С этой точки зрения, в этой и последующих встречах со сверхъестественным в «Тоторо» важно не то, происходят ли они на самом деле, а то, верят ли в это девочки.

Окажутся ли тоторо «реальными» в привычном нам понимании, кажется, менее важно, чем радостная реакция Мэй на их появление. Это ясно по ее решению назвать существо Тоторо, почти как европейских троллей из книжки. Поскольку тролли редко бывают пушистыми дружелюбными существами, имя, которое придумывает Мэй, предполагает, что силой воображения можно что-то страшное (обычного тролля) превратить во что-то приятное, подобно тому как Миядзаки реконструирует свое тревожное детство и получает радостную красочную картинку.

Действия Мэй в этой сцене можно рассматривать как проактивный ответ на ситуацию, которую многие дети и взрослые сочли бы сложной и даже страшной, – встречу с большим и таинственным сверхъестественным существом. Мэй не только принимает его, не придавая человеческих черт (как Алиса поступает с Белым кроликом и другими существами Страны Чудес), но и взаимодействует как с автономной сущностью, которую предпочитает считать доброй. Спокойное восприятие Мэй сверхъестественного – фундаментальная черта миров Миядзаки, которая позднее проявляется также в том, как Аситака принимает древесных духов кодама в «Принцессе Мононоке», и в том, как Риса приветствует маленькую рыбку в «Поньо».

Тоторо также выполняет защитную функцию. Как отмечают многие японские критики, большое брюхо Тоторо напоминает материнскую утробу, как и гнездо в норе под деревом[171]. Таким образом, несмотря на то что англоязычные критики в основном определяют Тоторо как мужской персонаж, в нем вполне можно рассмотреть и материнскую функцию. Спустившись по зеленому коридору и столкнувшись с большим круглым существом, которое дает ей утешение, Мэй временно находит замену своей матери, чего в детстве так и не удалось сделать самому Миядзаки. Образ Мэй, лежащей на брюхе у Тоторо, ассоциируется с покоем, а время словно останавливается, и бесконечный весенний день превращается в сладкий детский сон. Это ощущение возвышенности и спокойствия усиливается последним кадром с высоты, где мы видим зеленый купол дерева, напоминающий купол собора, надежно укрывающий спящих внизу существ.

После первой встречи Мэй с Тоторо впечатление о нем как о добром существе, обладающем сильной связью с природой, только усиливается. Сацуки приходит домой и обнаруживает, что Мэй пропала. Ее находят спящей в лесу. Мэй пытается показать отцу и сестре Тоторо, но он исчез, и поначалу они смеются над тем, что она ищет свое волшебное существо. Однако когда она настаивает, что не лжет, отец серьезно говорит, что ей посчастливилось встретиться с хозяином леса. Более того, он ведет Мэй и Сацуки поприветствовать огромное камфорное дерево, то самое, которое, как считает Мэй, скрывает дом Тоторо. Отец объясняет, что главная причина, по которой он выбрал именно этот дом, – ему очень понравилось дерево, и он надеется, что маме оно тоже понравится. Таким образом, Тоторо связан с природой, с прошлым и, косвенно, с их матерью – то есть со всем, что одновременно защищает и нуждается в защите.

Дальнейшие встречи с Тоторо усиливают его защитную и компенсаторную функции. Когда сестры ждут автобуса, на котором отец должен приехать с работы, постепенно их усталость и тревога возрастают. Мэй засыпает, сидя на спине у Сацуки. Сацуки неловко поправляет зонтик, беспокойно всматривается в темноту под дождем и замечает две большие лапы с когтями, приближающиеся к ней. Ее взгляд медленно скользит по огромному пушистому телу к мордочке, и она понимает, что перед ней, должно быть, Тоторо. Она спрашивает существо, правда ли он Тоторо, и тот отвечает своим фирменным урчанием.

Некоторое время они так и стоят, глядя, как идет дождь. Сацуки отдает Тоторо запасной зонтик, который принесла для отца. Довольный, но озадаченный Тоторо разглядывает его и наконец открывает у себя над головой, как бы забавляясь всем происходящим. Кажется, ему больше нравится не то, что зонтик защищает от дождя, а то, с каким звуком по нему стучат капли, а потом он громко рычит и подпрыгивает, отчего его самого и девочек обдает целым водопадом капель. Своим ревом Тоторо вызвал автобус, и за стеной дождя появляются две яркие фары, мчащиеся к остановке. Однако перед ними появляется не обычный автобус, а огромный ухмыляющийся кот в форме автобуса с уютным пушистым салоном и фарами в виде мышей. Тоторо садится в автобус и протягивает Сацуки небольшой сверток, завернутый в листья.

Вскоре после того, как исчезает котобус, на обычном автобусе приезжает отец. Он извиняется за опоздание и спрашивает, беспокоились ли они. Девочки изумляют его своей радостью и волнением, рассказывая о своей чудесной встрече. Они кричат: «Было страшно! Было здорово!» Отец берет девочек за руки, и они вместе отправляются домой, а над ними возвышается огромное камфорное дерево.

В этой спокойной, но и эмоционально насыщенной сцене естественные и сверхъестественные силы взаимодействуют с типичными детскими эмоциями, усиливая их. Скука, одиночество и разочарование сменяются ощущениями удивления и радости. Девчачьи крики «Здорово!» и «Страшно!» со смесью ужаса и восторга, которые испытывают дети, когда сталкиваются с чем-то необычным. Прекрасно изображенные дождь и темнота создают клаустрофобное ощущение напряженного ожидания. Саундтрек Дзё Хисаиси вторит этой атмосфере, развиваясь из четких звенящих ноток, имитирующих капли дождя, в слегка зловещее повторение приглушенных низких тонов, когда появляется Тоторо.

Миядзаки умело использует тишину, чтобы еще сильнее растянуть ожидание, например, когда Сацуки и Тоторо молча стоят рядом и смотрят на дождь. Так поддерживается впечатление постепенно развивающейся связи между человеком и нечеловеческим, которую бы нарушили неуместные здесь разговоры. В такой тихой дождливой обстановке внезапность рева Тоторо и шумный град капель дождя действуют как катарсическое разрешение постепенного нарастания интенсивных эмоций. Бегущие капли, по-своему чудесные и фантастические, как и рев Тоторо, и безудержный котобус.

Первая раскадровка, которую Миядзаки приготовил для «Тоторо», была пробуждающим воспоминания, слегка сюрреалистичным изображением: маленькая девочка стоит на автобусной остановке под дождем с красным зонтиком, а рядом с ней странное неизвестное существо (Тоторо). Этот образ станет культовой афишей фильма, на которой есть и люди, и природа, и сверхъестественное, и все три составляющие одинаково важны. Высокие деревья под дождем говорят о загадочности и силе природы, а большое существо – это загадка другого типа. Изначально в фильме должна была быть только одна девочка, и на этом рисунке она спокойно и с принятием смотрит и на непогоду, и на незнакомое существо. Мы понимаем, что ее защищает зонтик, притягивающий внимание своим ярким цветом.

Миядзаки черпал вдохновение из многих источников, но особенно интересна старая японская религиозная сказка «Каса Дзидзу», или «Соломенная шляпа Дзидзу»:

в ней старик отправляется продавать защитные соломенные шляпы в снегопад. Проходя мимо группы статуй бодхисаттвы Дзидзу, старик беспокоится, что их занесет снегом. Бодхисаттвы – это существа, которые остаются на земле, чтобы помогать страдающим людям, вместо того чтобы вознестись на небеса. Бодхисаттва Дзидзу защищает детей. А в этой сказке человек защищает сверхъестественное. В конце концов старик отдает все свои шляпы каменным статуям. Конечно, он оказывается щедро вознагражден, потому что на следующий день статуи Дзидзу отплачивают ему едой и напитками или, в других вариантах, золотом или серебром.

В современной обработке Миядзаки шляпа превратилась в зонтик, снег в дождь, а бодхисаттва теперь – большое пушистое неопознанное существо. Маленький подарок Тоторо детям перекликается с ответным даром бодхисаттвы. Поучительная религиозная сказка превратилась в историю о духовном связи человека, природы и сверхъестественного.

Замена шляп зонтиками осовременила историю и придала ей очаровательный реалистичный штрих. На афише, получившейся в итоге, зонтик защищает и Сацуки, и Мэй. Когда Сацуки дает отцовский зонтик Тоторо, она проявляет доброту и смелость, другими словами – проактивно взаимодействует со сверхъестественным. То, как Тоторо играется с зонтиком и каплями, придает этой встрече комичности и говорит о простых радостях детства. Позднее Сацуки позовет Тоторо на помощь, но здесь уже всё наоборот.

Зонтик занимает видное место и при следующей встрече девочек с Тоторо, где они вместе с маленькими тоторо танцуют и превращают желуди, подаренные Тоторо, в пышное дерево. Во многих отношениях эта сцена – эмоциональная кульминация фильма, великолепно реализованное видение природы, сверхъестественного и человеческого сообщества, которые связаны для создания самой жизни.

Летним вечером девочки просыпаются от странных звуков в саду. Они смотрят в окно и видят Тоторо с зонтом в компании маленьких тоторо, которые ходят вокруг грядки, где Мэй и Сацуки посадили желуди. Девочки с нетерпением ждали, когда же взойдут ростки, и почти перестали надеяться, но теперь они взволнованно вскакивают с кровати и присоединяются к танцу тоторо. Они подпрыгивают и приседают, похоже, совершая вместе с Тоторо ритуал для роста растений, Тоторо размахивает зонтиком, как волшебной палочкой, а двое маленьких тоторо повторяют за ним и машут над головой большими листьями.

На самом деле, как указывает Хосоэ, это «волшебство» более тонкое, чем то, которое совершается волшебной палочкой[172]. Зонтик Тоторо не просто превращает желуди в дерево, он помогает им преобразиться. А это непростой процесс. Всем приходится работать сообща и при этом усердно. Даже у Тоторо на лбу появляется испарина, пока он трудится. Под воздушную музыку из желудей всходят ростки, которые чудно переплетаются, превращаясь в огромное лиственное дерево под лунным светом. Девочки визжат от восторга, но приключение еще не закончилось. В игру снова вступает зонтик, и на нем Тоторо взлетает над деревьями. Девочки и маленькие тоторо цепляются за его брюхо, и они вместе кружатся и качаются над рисовыми полями, озерами, горами и деревнями.

С помощью Тоторо Мэй и Сацуки прорастили желуди, и это выражение их вновь обретенного навыка и связи с самой землей. Благодаря готовности доверять Тоторо они увидели свой повседневный мир с новой и почти божественной высоты. В полете они словно поднимаются над превратностями быта деревни. Важно отметить, что Сацуки сперва не решается прыгнуть на брюхо Тоторо, что указывает на повышенную осознанность старшего ребенка. Однако, уже поднявшись в воздух, девочки наслаждаются слиянием человека, природы и сверхъестественного. В какой-то момент им тоже хочется реветь вместе с Тоторо, символически обретая свой собственный «голос». К концу полета они даже восклицают: «Мы – ветер!»

Наутро после полета под луной девочки просыпаются и обнаруживают, что желуди на грядке дали крошечные зеленые побеги, а не превратились в пышное дерево, как они видели ночью. Вместо того чтобы разочароваться, они радостно кричат: «Сон, да не сон! Сон, да не сон!» – и это показывает, что теперь они, подобно философу Чжуан-цзы, тоже могут создать свою воображаемую реальность, не нуждаясь в одобрении внешних сил.

Последняя встреча детей со сверхъестественным, хотя и захватывающая, самая прямолинейная во всем фильме. В этой сцене Сацуки бежит к Тоторо, чтобы попросить его помочь ей найти Мэй, которая убежала и потерялась, когда хотела отнести маме в больницу кукурузу с огорода няни. Кульминация фильма – то, как Сацуки и жители деревни ищут Мэй, – по-настоящему травматическая ситуация, которая разрешается благодаря коллективной поддержке и любви. Этот эпизод основан отчасти на недавнем случае из жизни Миядзаки, когда ребенок его соседей потерялся и все боялись, что он утонул в реке, и на одном детском воспоминании, когда его младший брат потерялся на фестивале.

Эту память о временной потере он соединяет с гораздо более глубоким ощущением потери, вызванным болезнью матери. Мэй пропала, когда узнала, что мать, которая должна была приехать домой на выходные, почувствовала себя хуже, из-за чего ей пришлось остаться в больнице. Девочки, конечно, разочарованы и напуганы ухудшением состояния здоровья матери. Удивительно, но даже взрослое самообладание Сацуки, которая так старательно сдерживалась, наконец иссякает. Она разражается слезами перед няней и кричит на Мэй, обвиняя в том, что той всё равно, жива их мать или умирает.

Мэй потрясена, напугана и несчастна, она в одиночку отправляется к маме в больницу, куда идти три часа, и по пути теряется. Страх и беспомощность девочек оживают. В одной сцене Сацуки совершенно расклеивается и засыпает без сил. Миядзаки вспоминал, что в детстве, когда потерялась его собака, горничная не проявила к нему сочувствия, и от горя он заснул, ощущая свое бессилие в такой ужасной ситуации.

В заключительной трети фильма разнообразные кинематографические ходы усиливают ощущение детского страха и напряжения. Особенно эффектен начинающийся закат, напоминающий о том, что время на исходе. Манящий пейзаж, в серебристо-голубых и зеленых тонах детского лунного полета, приобретает зловещие черты, спускаются сумерки, а Мэй всё еще не нашлась. Миядзаки эффектно изображает панику и ужас Сацуки, когда с чувством вины она мечется по сельским дорогам и зовет сестру.

Как отмечает Хосоэ, примечательно, что Сацуки, чей отец в это время находится в больнице с матерью, не просит помощи ни у взрослых жителей деревни, ни у молодой пары на грузовике, которых она спрашивает, не видели ли они Мэй[173]. Отсутствие поддержки взрослых не только делает эпизод напряженным, но и оправдывает решение Сацуки обратиться за помощью к сверхъестественному.

Это происходит после, пожалуй, самой драматичной сцены в фильме, когда жители деревни находят в пруду сандалик, похожий на сандалик Мэй. Они показывают его Сацуки. Несколько секунд мы смотрим на ее лицо, на котором отражаются страх, боль, а затем облегчение. Покачав головой, она говорит: «Это не ее», – и убегает обратно в деревню. Она пробегает мимо синтоистского кладбища и несется прямиком к камфорному дереву, призывая Тоторо. Кустарник образовывает туннель, по которому сюда пробралась и Мэй, и Сацуки точно так же находит спящего Тоторо в норе.

Только в прошлый раз действие происходило в сонный весенний день, а теперь события развиваются более стремительно. Тоторо быстро реагирует на просьбу девочки и выпрыгивает из норы прямо на вершину холма вместе с Сацуки, осторожно держа ее лапами. Он испускает свой фирменный рев и призывает котобус, который появляется почти мгновенно и заменяет свою табличку с пунктом назначения на имя Мэй. Проводив Сацуки на борт, Тоторо машет на прощание, а котобус мчится вдаль так молниеносно, что дыхание перехватывает, и эта поездка напоминает девочке первый полет с Тоторо. Вскоре Сацуки видит Мэй, которая сидит одна и плачет около группы статуй Дзидзу, и сестры радостно обнимаются.

В финале фильма разворачивается игровой момент, основанный на восприятии фантастического Тоторо, как чего-то среднего между естественным и сверхъестественным. Похоже, разрешаются эти сомнения в пользу сверхъестественного. Мы видим, как девочки сидят вместе с котобусом на ветке у окна больничной палаты своей матери, а родители в это время радостно обсуждают возвращение мамы домой. Подняв глаза, мать говорит отцу, что ей «показалось, будто она только что видела Мэй и Сацуки», на что отец отвечает: «Очень может быть».

Он указывает на початок кукурузы, таинственным образом появившийся на подоконнике с надписью «для мамы».

Миядзаки разрешает реальную психологическую травму с помощью волшебства, чем подчеркивает один из ключевых посылов фильма: вера в силы природы и воображение дают нам возможность выйти за пределы самих себя и преодолеть переживания повседневной жизни.

Когда Сацуки видит сандалию, похожую на сандалию Мэй, и сталкивается с реальной возможностью гибели сестры, она предпочитает не обращаться к деревенским за помощью или утешением, а также не прибегает ни к молитве, ни к религии. Вместо этого Миядзаки ведет ее к Тоторо по длинному зеленому туннелю, мимо синтоистского храма. Ее путешествие по туннелю можно рассматривать как решение вернуться к детской вере и невинности и, что еще важнее, в мир воображения, который помогает ей найти сестру.

Сцена с жителями деревни, собравшимися вместе на поиски пропавшей Мэй, не только привлекательна, но и функциональна. Как отмечают Каплан и Ванг, «современность… разрушила… унаследованную нами плодородную почву опыта, а также тесные культурные узы, скрепленные доверием и поддержкой, на которые люди опирались для ощущения безопасности и значимости жизни»[174]. «Тоторо» показывает возможность восстановления этих «тесных культурных уз» с помощью фантазии и коллективной взаимопомощи.

Жанр фантастики долгое время считался в лучшем случае эскапистским, в худшем – безответственным. Однако в «Тоторо» фантастическое становится не только средством освобождения и обретения силы, но и своего рода утопической критикой. В мире Миядзаки открытость к сверхъестественному и его принятие помогают восстановить то, что было забыто или утрачено – лучшую часть нашей культуры и нас самих. Эта часть может скрываться в тени, но, если поменять ракурс, она искрится, как блестящие желуди в высокой траве.

«Мой сосед Тоторо» – многогранная картина. Неудивительно, что на протяжении многих лет ее рассматривали как под микроскопом. И делали это настолько пристально, что в начале двадцать первого века по Японии поползли слухи о темной стороне фильма. Слухи переросли в легенду, популярную по сей день, и она гласит о том, что в «Тоторо» содержится несколько скрытых отсылок к смерти – матери, Мэй и даже Сацуки. Легенда превращает Тоторо из доброго, дружелюбного лесного духа в синигами, в буквальном смысле бога смерти. Вероятно, что основана она на книге о Миядзаки, изданной в 2001 году и написанной ученым и преподавателем Масаси Симидзу. В ней Симидзу утверждает, что настоящим вдохновением для фильма послужил классический фэнтезийный роман «Ночной поезд к звездам» Кэндзи Миядзавы, одного из любимых писателей Миядзаки. В этом захватывающем произведении два маленьких мальчика, Джованни и Кампанелла, отправляются в сюрреалистическое приключение на поезде по галактике, а в конце оказывается, что Кампанелла утонул еще до начала путешествия и всё это время Джованни сопровождал его призрак.

Согласно анализу Симидзу действие в «Тоторо» происходит в мире смерти[175]. Сам дом, как напоминает нам Симидзу, Канта, внук няни, называет «домом с привидениями», и автор предполагает, что Канта так резко реагирует на Сацуки, потому что «в деревне поселились чужие потусторонние силы»[176].

Излишне говорить, что у теории появилось немало сторонников. В целом же она рассматривается лишь как нелепое предположение. Так или иначе легенда о том, что «Тоторо» – сага о смерти с привидениями, стала настолько популярна, что появились интернет- и телевизионные «новости» о том, что в фильме содержится нечто большее, чем студия «Гибли» хочет признавать. Были выдвинуты некие «доказательства», вроде того, что к концу у девочек исчезают тени и что сандалия, которую нашли в пруду, действительно принадлежит Мэй. Однако при тщательном изучении эти «доказательства» легко опровергнуть, и создатели картины официально отвергают эту теорию.

Кто-то нашел историческую основу легенды в спорном деле об убийстве, известном как инцидент в Саяме. В начале 60-х гг. в месте, где происходит действие в фильме и где жил Миядзаки, убили шестнадцатилетнюю девушку. Широкую известность дело приобрело потому, что обвиняемый был буракумином, родом из так называемого невидимого меньшинства Японии, представители которого до сих пор подвергаются дискриминации. Несомненно, режиссер знал об этом деле, как из-за его географической близости, так и из-за его противоречивого характера, поскольку многие люди по-прежнему убеждены в том, что обвиняемого заставили признаться в преступлении, которого он не совершал[177].

Если что-то и можно вынести из всех этих печальных теорий, так это то, что легенда, словно зеркало, отражает изменения в японском обществе. Когда фильм только вышел, Япония уже достигла послевоенного экономического пика. Страна оплакивала утрату сельскохозяйственного прошлого, но по-прежнему надеялась на лучшее будущее. Во многом утопизм «Тоторо» – с его восстановленным идеализированным прошлым и призывом к обретению гармонии между человеческим и нечеловеческим – интересно олицетворял это оптимистичное время. Однако спустя десятилетие страна погрузилась в длительную рецессию, и общество было охвачено мрачными настроениями: росло чувство утраты веры в возможность национального восстановления, не только на экономическом уровне, но и на духовном и эмоциональном тоже. Мир, в котором Тоторо способны представить богом смерти, качественно отличается от бурно развивающейся Японии 1980-х гг.

Однако в одном легенда точна: «Мой сосед Тоторо» и правда о смерти, по крайней мере, о смертности – той черте мира, с которой Миядзаки близко знаком с раннего детства. Потенциально смертельная болезнь матери омрачает историю и служит стимулом развития сюжета ближе к окончанию фильма. Когда Сацуки наконец признает, что их мать может умереть, она не только пугает свою младшую сестру, но и сама открывается осознанию того, что взрослые смертны. До этого момента она старательно блокировала эти мысли, взяв на себя работу по дому и став «хорошим взрослым ребенком». Осознание того, что наши родители могут умереть и в конечном счете точно умрут, и того, что у нас могут отнять что угодно, – и страшно, и необходимо.