Обер-прокурор напевает несколько тактов из "Марша друидов". Слышал я, что соратник Ворошилов – страстный театрал, и вот теперь – подтверждение. Я, конечно, немного разбираюсь в опере, но как-то не готов к беседам с театралом в фельдмаршальском мундире… А Климент Ефремович между тем продолжает:
– Потом, в Малом театре идет "Драматическая трилогия" Толстого. Не правда ли, соратник, Жаров превосходен в роли Годунова?
Перун-заступник, вот это влип! Да я лучше бы пошел в атаку на целую зенитную бригаду японцев в одиночку, чем это!…
– Да, да, соратник, Жаров неподражаем. – Господи, что ж еще сказать?
– А если Вам, соратник захочется чего-нибудь полегче, то очень рекомендую оперетту "Вольный ветер". Прекрасная легкая вещица, замечательно господин Дунаев написал. Очень рекомендую. И супругу возьмите: вот как раз свою вину и загладите.
Вот это уже ближе к делу. Виноват, вопросов не имеется. Встаю, одергиваю китель:
– Господин обер-прокурор вину свою признаю в полном объеме. Прошу дать возможность кровью искупить…
Он останавливает меня, крепко взяв за локоть:
– Не знаю, какую вину Вы, соратник Соколов, признаете, но могу сказать одно: перед Синодом у Вас вины нет.
Как интересно! А как же проломленный череп генерал-майора, три звонаревских зуба и еще это, отбитое, чем интенданты размножаются? Это значит не вина?
– А крови Вы, соратник, уже пролили за Россию столько, что иному на всю жизнь хватит. Я же имел в виду то, что тот день Любовь Анатольевна наверняка планировала провести несколько иначе, нет? – он широко улыбается. – Да Вы садитесь, садитесь. У меня к Вам очень серьезное предложение: не хотели бы Вы перейти на службу к нам?
Если бы Климент Ефремович прямо сейчас достал бы кувалду и от всей души ошарашил бы меня этой кувалдой по темечку, я и то бы меньше удивился.
Я изумленно молчу. Бывают же на свете чудеса.
– Да Вы не торопитесь, Всеволод Львович, подумайте. Вы нам подходите. Вы уже достаточно повоевали на фронте, чтобы Вас кто-то мог посметь обвинять в трусости, так не пора ли теперь подумать и о службе на другом поприще? У Вас семья и Вам, конечно, хотелось бы проводить с ней побольше времени. А наша служба ничуть не менее важна чем фронт, уж поверьте.
Да я верю, верю, господин обер-прокурор, просто…
– В деньгах Вы ничего не потеряете: при переводе я гарантирую Вам присвоение чина статского советника.
Да уж… Вот так небрежно предлагают генеральство, правда, штатское, но какая разница. В деньгах, пожалуй, даже выиграешь…
– Прошу прощения, соратник, но что я могу делать в Вашем ведомстве? Я всего лишь офицер-танкист, смею думать неплохой. Но ведь в Вашем ведомстве танков нет. Или…
– Разумеется, нет. Я думаю предложить Вам должность столоначальника одного из столов Святейшего Синода. Ваши начальники все отмечают, что "…с бумагами управляется успешно, член партии, пользуется заслуженными доверием и любовью подчиненных". О. Михаил, о. Феодосий, другие Ваши военные иерархи и, что особенно показательно, о. Платон – все в один голос дают Вам самые лестные характеристики…
"… особенно показательно, о. Платон?…" А крестик-то у него всего-то ротного исповедника! Или… Ох, и не прост же ты, батюшка, ох и не прост!… Да что это я: нашел где простых искать – в Святейшем Синоде! Видать, и в самом деле мне контузия крепко боком вышла, дураком становлюсь!…
– …и указывают на Вашу искреннюю преданность делу партии и патриотизма. Все беседовавшие с Вами в эти три дня отмечают хорошую наблюдательность, блестящую память, спокойный и уравновешенный характер. Вы хорошо образованы, вовсе не глупы, преподаватели и товарищи по Академии отмечают в Вас живость ума. Так что Вы нам подходите. – Он весело смотрит на меня и усмехается, – Уважая свободу воли, я не буду сообщать о своем предложении Вашей супруге. Так что жду Вашего решения. – Ворошилов на секунду задумывается, – Дня два Вам, думаю, хватит. А пока, – он снова широко улыбается, – сходите в театр. Все-таки очень рекомендую союзников, миланскую оперу…
… Из здания Синода я выхожу в совершеннейшей растерянности. "Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом…" – так, кажется, поется в старой юнкерской песенке? Быть генералом неплохо. Вот только каким генералом?…
Внезапно я вспоминаю, что сказал обер-прокурор на прощание. А откуда, интересно, он знает, что Любаша спит и видит: как бы оставить меня дома? Что это: простая человеческая логика или… или они, что, следят за всеми нами? За этими мыслями я и не замечаю, как оказываюсь около своего дома.
– Слава Героям!
– России слава!
Кузьмин! Давно не виделись.
– Здравствуй, соратник! Заходи, а то ж ты обещался, а вот видишь, не получилось…
– Может, лучше не к тебе, соратник?
– А куда?
– Да есть тут одно местечко…– он подмигивает, указывая рукой куда-то за себя.
– Добро, веди.
Мы выходим на Знаменку. Ну, и куда ж ты меня, соратник, ведешь? Поворот, еще поворот…
– Пришли, Всеволод Львович.
Мы поднимаемся на второй этаж. Кузьмин ключом открывает дверь, и мы оказываемся в скромной квартирке. Готов поклясться, что он здесь не живет, но квартальный уверенным шагом подходит к рефрижератору и вынимает из него запотевшую бутылку водки, батман окорока, изрядный кусок сыру и большую селедочницу с селедкой. Выставив все это на стол, он по-хозяйски открывает буфет и к уже имеющимся "деликатесам" добавляются бутылка коньяку, лимон, пара яблок и банка с солеными груздями. Из буфета же вынута и коврига ржаного хлеба. Кузьмин машет рукой на стул:
– Прошу.
– Благодарю.
Мы словно заговорщики в молчании выпиваем по первой. Александр протягивает мне грузди:
– Домашние…
– Спасибо.
Грузди и в самом деле отменные. Но ведь не пьянствовать же он меня сюда привел?
– Соратник, ко мне из Синода приходили, расспрашивали о тебе.
Уже теплее. Промолчу, что еще скажет?
– Очень уж они тобой интересовались. – Кузьмин наливает еще по одной. – Смотри, соратник, между нами – темные они люди.
– Служить меня к ним зовут, – небрежно бросаю я, и внимательно слежу за реакцией. – Сегодня с самим Ворошиловым беседовал.
– А сам-то хочешь с ними служить? – Александр весь напрягается. – Сам, без учета того, что они предложили много всего хорошего?
– Извини, – я опрокидываю в рот стопку водки, но не чувствую вкуса, – извини, а откуда ты знаешь, что они мне что-то предлагают?
– Догадываюсь, – он отправляет в рот кусок селедки, – не в лесу, чай, живу. Так хочешь или нет?
А, да гори оно все огнем! Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут!
– Честно? Нет. Ты верно сказал: темные они люди. Предлагают много.
Кузьмин пытливо смотрит мне в лицо, затем расслабляется:
– Брат у меня там служит, – говорит он, понизив голос, – так вот, поначалу все ничего было, а теперь – везде измену ищет. И находит ведь…
Понятно. Что тут скажешь? Слыхал я про такие дела: словно перерождается человек, машиной делается…
– Ты если отказаться хочешь, сам не вздумай – не простят. Попроси кого из тех, кто чином повыше, чтоб забрали тебя. Причем, чтоб забрали официально: с повесткой, с документами, ну, сам знаешь… Ну, что, еще по одной – за Победу?
– За Победу! Слушай, соратник, а ты не боишься мне вот так?
– Боюсь, – он торопливо сует в рот кусок ветчины, и голос его звучит невнятно, – боюсь. Вот и на квартиру чужую тебя привел. Здесь не подслушают, здесь женщина одна живет… Но ты, вроде, человек хороший, а если и сдашь меня – что ж, значит, хоть на фронт попаду…
Я смеюсь. Хороший он человек, квартальный секретарь Александр Кузьмин.
– Слушай, а зачем ты ко мне хотел тогда зайти?
Он машет рукой.
– А, ерунда. У меня по плану была встреча медицинских курсов с героями фронта. А там очень милые девочки…
Он изумленно смотрит на меня, пытаясь понять: почему я хохочу как идиот. Милый соратник, ты просто никогда не возвращался к жене после полугодовой отлучки, особенно если жена – еще не старая, не ханжа и не страшна как смертный грех…
… Через день я получаю предписание от генерала-воеводы Миллера прервать отпуск и немедленно прибыть в распоряжение генерал-майора Махрова, в формируемую бригаду "Александр Невский"…
Подполковник Всеволод Соколов. Дорога.
Я смотрю в окно купе, и на ум приходят слова из гумилевских "Записок кавалериста": "Южная Польша – одно из красивейших мест России". Прав классик: места изумительные, хоть и тронутые войной. Вдоль полотна мелькают фольварки, изредка проносится новенький купол Божьего храма. И буйная весна, дружно грянувшая во все свои колокола…
Нас везут во Францию. Единство армий Союза еще не достигло столь заоблачных высот, чтобы передавать, пусть хотя бы и братской армии, самые последние, еще не до конца испытанные образцы новейшего вооружения. "Лягушки" и "томми" зарылись в неприступных бункерах линии Мажино? Вермахту нечего противопоставить броне и бетону? Камераден, мы спешим как можем. Мы – это отдельная тяжелая латная дружинная бригада "Александр Невский". Мы – это сорок три танка ЛК-1, двадцать четыре – ЛК-2 и двенадцать двухбашенных чудовищ ЗГ ("Змей Горыныч"). К нам приданы четыре полка ТАОН, а это целых восемьдесят восемь "Кутеповских кувалд" Б-4, которым ничего не стоит сказать "тук-тук, откройте" любой галльской сволочи. В каком бы бункере она не пряталась…
Нас везут через Львов, Тырнув, Краков. Львов мне нравится. Красивый город, старинный город. За два часа его не осмотреть. Но следов войны я совсем не вижу. Чистенькие улочки, опрятные дома.
С вокзала посылаю жене открытку. Полевая почта, цензура, военная тайна… А поверх всего наше обычное головотяпство: почтовая карточка с видом Львова! И откуда это я ее мог отправить? Не иначе как с Формозы!
Тырнув мы минуем ночью, и от этого города мне остается только впечатление от вокзального ресторана. Я и мой ротный, штабс-капитан Лавриенков, тщетно пытаемся отыскать обещанный на рекламном плакате "подлинный, изысканий арманьяк шестилетней выдержки". Первый раз нам приносят нечто подозрительно напоминающее самогон, для цвета подкрашенный луковой шелухой. После серьезного и вдумчивого разговора с официантом на столе появляется вполне приличный напиток. Бакинского производства. Мы орем и требуем метрдотеля. Дмитрий высказывается в том смысле, что он сейчас поднимет роту и устроит повальный обыск на предмет отыскания в данном ресторане аковцев, британских шпионов, иудеев и арманьяка. Метрдотель пытается его успокоить, клянясь лично проследить за поисками вожделенного напитка.
Арманьяк мы получаем минут за двадцать до отправления эшелона. Бутылка прихватывается с собой в качестве трофея, мы рычим нечто одобрительно-грозное мэтру и официантам и смываемся не заплатив по счету.
На маленьком разъезде, где я покуриваю на платформе, ко мне подходит пожилая русинка и протягивает горсть сморщенных сушеных яблок.
– Возьмите, пан офицер. Хорошие яблочки.
Я предлагаю ей рубль. Она вежливо но твердо отводит мою руку:
– Не нужно.
Тщетно пытаюсь ее уговорить. Потом спрашиваю, есть ли дети? Она кивает: есть дети, есть и внуки. Зову денщика. Он приносит мой пайковый шоколад. Отдаю ей завернутые в станиоль плитки:
– Для внуков.
Она кивает и аккуратно увязывает шоколад в чистый платок. Из последовавшего короткого разговора я узнаю, что во второй день войны поляки убили ее старшего сына, заподозренного в шпионаже. Спрашиваю, легче ли жить стало? Она несколько раз кивает: намного. Поляков разогнали, а ей и ее мужу, как пострадавшим от ляхов выдали корову и пять овец. Средний сын обзавелся своим хозяйством – получил бывший польский хутор. Проносится команда "По вагонам!". Русинка кланяется, а потом долго смотрит мне прямо в глаза. Ее лицо приводит на ум лики Богородицы со старинных образов. Какое-то отрешенное, надчеловеческое, с немыслимым взглядом… Она быстро трижды крестит меня и идет вдоль уже начавшего движение состава, мелким семенящим шагом, постоянно крестясь. Я гляжу ей вслед и в памяти всплывают строки:
В заново отстроенном Кракове нас встречают союзники. На вокзале эшелон приветствуют офицеры войск СС из службы безопасности. Приятно видеть этих бравых парней затянутых в черную форму. С удовольствием пожимаю протянутые руки. После официального приветствия мы, словно старые товарищи (а впрочем так и есть: у одного из эсэсманов на кителе испанский орден и наша медаль "За боевые заслуги") рассаживаемся по открытым автомобилям. Я останавливаюсь и спрашиваю "испанца":
– Дружище, а как мои солдаты?
– Не беспокойся, товарищ, за ними придут автобусы,– улыбается тот, – их провезут по городу, потом ресторан, прогулка, театр и бордель…
– Благодарю, оберштурмбанфюрер, – за своих парней я спокоен, но хотелось бы узнать и наш маршрут. – А что будем делать мы?
– Ну, друг, у нас совсем иная программа! – эсэсовец широко улыбается. – Сперва мы провезем Вас по городу, потом – ресторан, дальше прогулка, театр и, на сладкое, кабаре, которое тот же бордель!
Он оглушительно хохочет над своей немудрящей шуткой. Я смеюсь вместе с ним. У него хорошее открытое лицо, пересеченное старым шрамом. Я указываю на шрам:
– Испания?
– Нет, это раньше. Жиды…
При этих словах его лицо как бы застывает и становится жестче и строже. Он сжимает кулаки. Мне немного завидно: в моем прошлом нет таких достойных событий. А жаль…
Оберштурмбанфюрер смотрит в мою сторону. Отразившуюся на моем лице зависть он, видимо, трактует по-своему: соратник сочувствует страданиям соратника. Он широко улыбается и, изрядно ткнув меня локтем в бок, незаметно протягивает фляжку:
– Дружище, – шепчет он мне, – давай по глотку, за Победу!
– Давай, – я делаю глоток и, возвращая флягу, интересуюсь, – Слушай, а почему шепотом?
– Наш Гейдрих, – он указывает глазами на передний автомобиль, – не больно жалует выпивку. Ну, как коньяк?
– Отменно. Из старых запасов?
– Не поверишь – здешний! Раскопали, – он протягивает мне руку, – Йозеф Блашке. Для тебя – Зепп.
– Всеволод Соколов. Для тебя – Сева.
Я вспоминаю мучения Шрамма при попытке произнести мое имя-отчество и усмехаюсь. Зепп заинтересованно подвигается ближе и тихо прыскает в кулак, сперва услышав мой рассказ, а потом, пытаясь повторить подвиг Макса.
За разговором мы прибываем на место. Шпалерами стоят солдаты СС. Выйдя мы словно сливаемся с ними, несмотря на иной покрой формы и цветные фуражки[3]. Эсэсманы и дружинники ревут в десятки глоток приветствия "Хайль!" и "Слава!" сливаются и сплетаются в майском небе.
Группенфюрер Гейдрих произносит речь. Коротко, ясно, четко: слава Рейху, слава России, слава всем нам, что ведут войну с мировым еврейством ради всеобщего счастья. Потом желает нам хорошо провести в Кракове время (увы, одни сутки) отведенное на переформирование нашего эшелона.
Мы шагаем по улицам старого города. Зепп позвал в компанию друзей. Это Мартин Готфрид Вейс и Руди Вернет. Со мной пошли капитан Бороздин, штабс-капитан Тучков и поручик Фок.
День проходит на славу. Ресторан встречает нас вкусными запахами и музыкой Шуберта. Заливное из желудков, свинина с мазурской брюквой, бигос, фляки[4] – все это основательно сдобренное "выборовой" и "житной" почти примиряет меня с Польшей вообще и с польской кухней в частности. Только Вернет, заказавший "кайзершмарен" и картошку с беконом, недовольно морщит нос. На его взгляд польская кухня чересчур тяжела.
Прогулка по городу удается как нельзя лучше. Зепп с товарищами знают наперечет все интересные уголки и закоулки города и просто сгорают от желания показать их нам.
Старинная архитектура Кракова мне нравится, и я сообщаю об этом вслух. Тут же Вернет, который, кстати, имеет ученую степень доктора заводит со мной серьезную дискуссию о культурах, оказавших влияние на польскую.
Я пытаюсь отстоять старинный тезис, слышанный еще от отца: польская культура – это фантом, нонсенс. Нет никакой польской культуры, а есть смесь русской и прусской культур, которые собственно, и породили это странное образование – Польша.
Поделиться книгой: