Вартан, что ты делаешь? Ты с ума сошел, э? Я понимаю, что это – мулла, ну и что? Ты считаешь, что его борода загорится только оттого, что он мулла? Месроп-джан, оторвись от этой ишачки, сходи в дом, принеси нам керосин! Вот видишь, Вартан, если полить бороду керосином она горит гораздо лучше и не тухнет всякий раз, как кто-нибудь на Арарате пустит ветры…
Мы закончили лишь в сумерках. Теперь в эту деревню могут прийти люди: армяне, осетины, казаки. Мимо меня прошли стрелки из взвода Карабекяна. Они ведут детей. Многие малыши не могут идти сами, и бойцы несут их на руках. Я с улыбкой наблюдаю, как один из бойцов, пулеметчик Гагик Татулян, баюкает у себя на груди двухлетнего карапуза. Вот он приостановился, порылся в кармане и вытащил что-то, завернутое в станиоль. Эй, Гагик-джан, а ты уверен, что ему можно шоколад? Уверен? Хорошо…
Когда мы дрались насмерть, защищая Ван, Гагик лично уничтожил минометную батарею. Недаром на груди у него два Георгиевских крестика. Он страшен в бою, но добр и ласков с детьми и своими друзьями в спокойной обстановке. Как он ласкает малыша, э? Хороший человек Гагик Татулян!
Вот и наши грузовички. Шесть Фиатов и два нижегородских вездехода ждут нас и наших новых детей. Грузись, ребята, поехали…
Подполковник Всеволод Соколов. Москва, март 1940.
Третий день, как я дома. Выписан из госпиталя с окончательным и неподлежащим обжалованию приговором: здоров, к строевой службе годен без ограничений. Отправлен домой в двухнедельный отпуск после ранения. Вообще-то, после госпиталя положено пребывание в санатории для выздоравливающих, но я нашел нужного человечка в госпитальной администрации, и за небольшую мзду он предоставил мне право побыть дома. Дом, милый дом…
Собственно говоря, я оказываюсь дома в полном одиночестве. Ну, если не считать нашей экономки, домашнего тирана и повелителя Марковны, которая сразу же решает откормить меня, за все то время, которое я провел без ее опеки. Вначале это приятно (оладьи со сметаной, моченые яблоки, солонина с хреном, омлет с ветчиной, водка со льда, соленые рыжики), затем становится несколько утомительно (расстегаи, белужья уха, пельмени, водка со льда, свиной студень), а под конец – просто не переносимо (гусь с капустой, суточные щи, кулебяка на пять углов, водка со льда, поросенок с кашей). Короче, к приходу моих домашних я уже пребываю в состоянии прострации, отчаянно пытаясь вырваться из-за стола, превращенного из обеденного в пыточный.
Дети меня не испугались. Левушка так, похоже, и не понял, что изменилось в папе. В этом возрасте человек быстро ко всему привыкает. Ариша и отпущенный ради такого случая из корпуса Всеволод-младший уже видели "ряд волшебных изменений милого лица", когда навещали меня в госпитале и успели попривыкнуть к папочке-упырю. Любаша тут же решает, что завтра мы непременно идем с визитами. По-моему, ей не терпится предъявить всем своим подругам и знакомым мужа-ветерана, кавалера стольких орденов, участника стольких боев…
…Но следующий день вносит свои коррективы в Любины планы. Утром к нам является фельдъегерь, принесший предписание "Подполковнику Соколову прибыть в Главный штаб дружинных частей сего дня в 11
Таким образом, в полдень я оказываюсь в Георгиевском зале Кремлевского дворца. Нас двадцать три человека: армейцев, дружинников и моряков. Через час у меня на груди заветный терновый венец, обрамляющий черный эмалевый круг, рассеченный золотым мечем и платиновой молнией. Награждение проходит относительно быстро, но затем следует банкет, обмывание наград и, в результате, я попадаю домой только к половине второго ночи, слегка утомленный и преизрядно пьяный. Последняя мысль, которая посещает меня, перед тем как заснуть: завтра Любаша все равно потащит меня с визитами…
… Я оказываюсь прав. С самого утра, перехватив лишь пару бутербродов со стаканом чая, я вновь облачен в парадную форму, Люба надевает свое лучшее платье, и мы отправляемся с визитами. Первым на очереди – наш квартальный секретарь Кузьмин.
Мы входим в помещение партуголка. Кузьмин весь в делах: что-то пишет в большой тетради.
– Разрешите?
– Проходите, проходите, – бормочет Кузьмин, не поднимая головы, и вяло взмахивает рукой – Слава Героям!
Однажды я уже слышал такое "приветствие" и… Дьявол соблазна оказывается сильнее меня. Вяло взмахиваю рукой и скороговоркой выпаливаю:
– России слава!
Кузьмин бросает раздраженный взгляд на невежливого посетителя. На его лице читается написанное крупными буквами негодование, обращенное на хулигана, осмелившегося передразнить "соратника квартального секретаря". Секунду он ошарашено смотрит на нас с Любашей, потом его брови изумленно ползут вверх. Узнал.
– Соратник Соколов?
Как, однако, много эмоций может передать простой вопрос. Тут и сочувствие, и удивление, и восхищение, и преклонение, и еще целый букет разных чувств, до брезгливости и обожествления включительно.
– Прошу Вас, входите, располагайтесь… Чаю? Или, может, покрепче, а?
На столе, немедленно очищенном от бумаг появляются чай, несколько пирожков с визигой, пряники и бутылка шустовского коньяку. Кузьмин торопливо рассказывает мне обо всем, что он делает как наш квартальный секретарь: о том, как наладили снабжение семей фронтовиков продуктами прямо на дому (а я-то еще поражался: откуда это у Марковны такой неистощимый запас всяческой снеди!); о работе с подростками, о выходах на дежурство с нарядами добровольной полиции, о страшной, хотя малопонятной для меня сваре с Городской Управой, от которой он чего-то очень нужного добивался и, наконец, добился… Соратник суетится перед "высоким гостем", ему хочется сразу и показать полезность своей работы, и расспросить меня о ходе боев в Маньчжурии, и не ударить в грязь лицом перед моей женой, которая состоит на учете в его партячейке. Что ж я могу рассказать о Маньчжурии, если последние три месяца провалялся в госпитале? А на полезность твоей работы, соратник, я не покушаюсь: не по чину мне это, да и не хочется…
Не сказать, чтобы я был сыт, и, если бы рядом не было супруги, с удовольствием откушал бы незамысловатого угощения. А потом мы с Кузьминым крепко бы набрались за Кутепова, за Родину, за Партию и за Победу. Но грозный взгляд моей благоверной немедленно пресекает наши с Кузьминым робкие поползновения добраться до заветной шустовской бутылки.
– Прошу прощения, соратник секретарь, но мы с мужем ужасно спешим и забежали всего на одну минутку…
Но в этот момент щелкает радиоприемник и голосом Левитана сообщает:
– В последний час. Сегодня, 27 марта, войска Румынского фронта, сломив ожесточенное сопротивление противника, после упорных боев овладели столицей Румынии, городом Бухарестом! Слава российским воинам!
Ну, моя дражайшая половинка, теперь все козыри на моей стороне! Я вынимаю свою фляжку: мой коньяк всяко разно получше, чем простой шустовский. Быстро набулькиваю по полстакана себе и Кузьмину, на донышко – жене.
– За Победу! – сталкиваются со звоном стаканы. – За Мать-Россию!
Левитан между тем продолжает:
– На других участках фронта: в районе Нанкина наши войска продолжали вести ожесточенные бои с английскими, китайскими и японскими частями. За истекшие сутки, в ходе боев противник потерял 52 боевых самолета, 32 танка, свыше двадцати орудий и более 3 000 солдат и офицеров.
Вчера наша дальняя бомбардировочная авиация продолжала наносить сокрушительные удары по военно-промышленным объектам Японии. Соединение бомбардировщиков, под командованием подполковника Шрамма, нанесло сильнейший удар по одному из крупнейших японских промышленных центров, обрушив на противника более 200 тонн фугасных бомб, в том числе авиабомбы особой мощности. Во время налета были уничтожены 4 вражеских истребителя. Наши самолеты возвратились на свой аэродром без потерь.
– А ведь это – наш Макс, – выдыхает Любочка.
– Какой Макс? – интересуется Кузьмин.
– Ну, наш, Макс Шрам, который часто гостит у нас, помните, соратник секретарь?
Очень может быть. Макс – летчик, и именно летчик-бомбардировщик. Последняя весточка от него была с Дальнего востока, так что запросто…
И снова голос Левитана:
– В результате действия подводных лодок Тихоокеанского флота, в Восточно-Корейском заливе потоплен тяжелый японский крейсер "Могами".
Продолжается наступление войск Кавказского и Турецкого фронтов. В ходе упорных боев нашими войсками заняты населенные пункты: Зара, Дивриги, Элязыг, Диярбакыр, Камышлы и Мосул.
По сообщениям из Берлина, доблестные германские войска продолжают вести бои с англо-французским частями, окруженными в районе Нарвика. Несмотря на гуманное предложение германского командования, плутократы отказываются сдаваться и продолжают бессмысленное сопротивление, ежедневно уносящее сотни человеческих жизней.
…Новости кончаются. Кузьмин решительно наполняет стаканы из своей бутылки:
– Я предлагаю выпить за организатора и вдохновителя наших побед, за Верховного Правителя России соратника Кутепова!
Спасибо тебе, умница! От такого тоста член партии Любовь Соколова отказаться не может. Мы поднимаем стаканы. Я быстро сую в рот полпряника, и, пока Люба не успела опомниться, выбулькиваю свою флягу до конца в быстро подставленные Александром емкости.
– Третий тост, по традиции, за тех, кто не пришел с войны, кто своей жизнью заплатил за счастье Отчизны!
Пока Люба приходит в себя после коньяка, Кузьмин тихо шепчет мне:
– У меня к Вам…
– К тебе, – поправляю я его.
– К тебе, соратник, дело. Завтра зайду, разрешаешь?
– О чем разговор, соратник? Заходи без церемоний.
Любаша уже пришла в себя, и теперь, оценив количество оставшегося в бутылке коньяку, решительно встает:
– Простите, соратник Кузьмин, но мы, действительно, спешим.
За ее спиной я с несчастной физиономией развожу руками. Что я могу поделать? Кузьмин снова взмахивает рукой в четком партийном приветствии и, дождавшись, когда Люба двинется к дверям, заговорщицки подмигивает. Интересно, что это он задумал?
– Теперь – к Звонаревым, – сообщает Любочка, когда мы выходим на улицу.
К Звонаревым? А, это Ниночка и ее муж – помощник коменданта лагеря. М-да, ничего не скажешь: подарочек. Мне, боевому офицеру, к какому-то тюремщику идти. А с другой стороны – пусть посмотрит, послушает, как другие воюют, пока он, крыса тыловая, в лагере своем подъедается… Вон к Кузьмину у меня претензий нет: не виноват же он, в самом деле, что у него только одна почка! Хоть и молодой, а больной. Да болезни-то возраста не разбирают. А дело свое делает: и в "добровольцах" служит, и всем жильцам помогает, и с детьми возится, и в городской управе скандалит, когда что нужно. Надо было бы и лагерников охранял, не хуже Звонарева…
– …Очень тебя прошу, не напивайся и не скандаль! И еще, хоть в этот раз оставь свои колкости и казарменные остроты. Ты меня слышишь? Ну, можешь ты хоть один раз сделать так, как тебя просят?!
Что? А, это Любаша проводит со мной предвизитную подготовку. Хорошо, хорошо, моя радость, я очень постараюсь не напиваться. Уже пришли?
Вот и дом, в котором обитает семейство Звонаревых. Перед их дверью моя супруга заставляет меня застегнуть шинель, поправить фуражку и придирчиво оглядывает меня со всех сторон. Удовлетворенная осмотром она принимает устало-благородный вид, и мы звоним.
Ниночка Звонарева, эдакая маленькая стерва, уже лет десять отмечающая свое двадцатипятилетие, встречает нас в прихожей. Смазливая горняшка помогает мне снять шинель, принимает Любино пальто, и мы проходим в столовую. Однако! Квартирка, прямо скажем, побогаче моей. Раза в четыре. Не менее десятка комнат, прислуга, а уж стол такой, что куда там нашей бедной Марковне, с ее небогатой сибирско-крестьянской фантазией. Они что, нас ждали? Ах, вот в чем дело! Во главе стола, с физиономией сытого бульдога, восседает целый генерал-майор. Правда, с наградами у него… хм… ну-с, чтоб никого не обидеть, жиденько-с. Юбилейная медаль, пряжка "За выслугу лет" – вот, собственно говоря, и все. Да уж, с моим "иконостасом" я здесь буду "первый парень на селе", как говаривал покойный Куманин.
Кроме генерал-майора, за столом вольготно расположились еще трое офицеров с супругами, и скромный попик с наперсным крестом ротного исповедника. А на столе – Лукуллов пир! Истекает жиром розовая лососина, нахально выпятил вверх шипы рыцарь-осетр, буженина, черная икра всех трех сортов и красная двух, копченая поросятина, свежие овощи… Ощущение такое, что подполковник Звонарев не то, что не проигрывает мне в деньгах, а прилично выигрывает у меня, грешного. Ну, ладно, попробуем выполнить женин наказ…
– Слава Героям!
– России слава! – нестройно откликается хор сидящих за столом.
Показательно, что никто из офицеров даже не делает попытки встать, хотя мои "Георгии", не говоря уже о знаке Героя России, дают мне право приветствовать всех собравшихся вторым, хоть бы они были и старше меня по званию. Только попик вскакивает, точно на пружинках. Ну, раз такое дело, то вот возле Вас, батюшка, я и пристроюсь…
– Водочки, господин подполковник?
– Не откажусь, батюшка.
Ротный наливает мне высокий лафитник и тихонько сообщает, что это – померанцевая, особая, только в Священном Синоде и употребляемая. И впрямь, хороша! Закусим куском лососины. Хорошо! А ну-ка, повторим…
– …этот бокал за нашего Героя, недавно вернувшегося с полей сражений Маньчжурии! Ура!
Ах, какая честь. Кажется, сами их превосходительство генерал-майор, соблаговолили выпить за мое здоровье. Я тронут. Да пес с ними, я не гордый, я и выпью, раз наливают.
Батюшка рядом тихо представляется. О. Платон. Очень приятно, батюшка. Какую семинарию изволили заканчивать? Мы? На Знаменке…
– …этот бокал за наших боевых товарищей, ломающих хребет мировой плутократии! Ура!
Волк тамбовский тебе… ну, да ладно. За ребят и в самом деле выпить стоит. Что, простите? А, благодарю Вас, о. Платон, с удовольствием. Осетрина по-патриаршьи? Нет, раньше не пробовал…
– … этот бокал за наше боевое братство!
Да я б с тобой на одном поле ср… хм, ну, ладно. Тем более что выпивка и в самом деле, отменная. Будем считать, что я пью за цириков, берсальеров и эсэсовцев. Нет, батюшка, благодарю. Я больше паюсную предпочитаю…
– … этот бокал за нашу Партию!
Да если б я знал, что в Партии будут такие проститутки как ты… Ладно, в конце концов, партия – это не горстка ублюдков за этим столом. Партия – это Анненков, Кольцов, Волохов, Моресьев, это миллионы честных людей… За Партию! Буженинка… Ну, как Вам сказать, о. Платон: на фронте пост – это когда жрать нечего. Так что грешен, не соблюдаю…
– … за того, кто научил нас по-настоящему любить Родину – за соратника Кутепова!
Хреново он тебя учил, сукин ты сын! Я, хоть и пьяный, а уже слышал, как ты вон тому толстому интенданту шептал про излишки. Гады… Что? Да-да, спасибо, с большим удовольствием. Интересно, а о. Платон, тоже из этой компании? Ах, вот оно что. Дальний родственник хозяйки? А где служить изволите? На Забайкальском фронте? Батюшка, давайте с Вами, отдельно выпьем.
– Разрешите мне? Благодарю. Я хочу выпить за Сибирь. Там живут, служат и воюют настоящие люди! За тех, кто сейчас в Маньчжурии и Китае, в грязи и крови, стоит насмерть!
Правильно, батюшка, не закусывая! Пусть посмотрят, вояки тыловые, как пьют фронтовики!
– Господа, господа. Прошу всех в курительную. Позволим милым дамам отдохнуть от нашего общества.
Куда это мы, а, батюшка?. О-оп! Нет-нет, благодарю Вас, это, должно, с контузии осталось, шатает… Думаю, Вы правы – померанцевой контузило…
– Зря вот Вы, соратник, думаете, что только Вам тяжело. Конечно, на фронте – смерть, раны. А Вы думаете, в тылу легче? Ведь мы же для Вас стараемся… И представьте себе, у нас тоже, случается, гибнут… Вот, не далее как на прошлой неделе… Господа, не дайте соврать, ведь на прошлой неделе, капитан Рузаев погиб? Ну вот, видите…
– А что с ним случилось? – может быть, я и в самом деле был к ним не справедлив? – Бунт?
– Да вот представьте себе, настоящий бунт. – Звонарев кивает на генерал-майора, и тот, с важным видом, склоняет голову в знак согласия. – Вообразите: пришел капитан в барак, выбрать заключенную, которая должна полы в штабе помыть. Ну, мы же люди, мы понимаем, что ежели тут молодые арестантки, а капитан – мужчина в свои пятьдесят семь еще хоть куда… Был. И вот, знаете ли, выбрал он одну молоденькую, а та возьми и зарежь его осколком стек…
Бац! Сам не пойму, как это вышло: только что стоял спокойно, а теперь вдруг ободранный кулак и Звонарев на полу. Ко мне кидается тот толстый интендант. Ха! Дитя! Да с тобой и Аришка справится, не говоря уже про Севку. Н-на! И еще, н-на! Ах, у вас, господин генерал-майор, "Вальтер" имеется? А бутылкой портвейна по голове не хочешь? А получишь! Ну, суки тыловые, б… зажравшиеся, кто еще хочет?
– Будьте добры, господин подполковник, – металлический голос, заставляет меня обернуться. – Будьте добры. Вот, возьмите его пистолет и покараульте их, пока я не приведу Патруль Чистоты Духовной. Сие есть дело Божие!
О. Платон? Вот это номер! Я и забыл про него совсем. Киваю ротному, и тот исчезает, чтобы через десять минут вернуться с "чекистами". Вся семейка Звонаревых вместе с гостями отбывает под конвоем, а с меня сняты показания под образами.
Мы идем домой. Люба молчит, должно быть дуется за испорченный день. Вдруг она порывисто прижимается ко мне и шепчет:
– Все испортил, дурак. Медведь сибирский, хунхуз маньчжурский! И за что я тебя люблю, такого нескладеху. У Ниночки ведь своя парикмахерская была. Где я теперь буду прическу делать?…
Подполковник Всеволод Соколов. Апрель 1940.
Приснопамятной драке со Звонаревым и Ко удается изрядно испортить мой отпуск. Четыре дня подряд я как проклятый таскаюсь в Святейший Синод. Меня по очереди допрашивают трое следователей: двое штатских и один духовный. Нельзя сказать, чтобы они были грубы или невежливы. Но они исключительно настойчивы. Их интересует буквально все: сколько коньяку я выпил с Кузьминым, о чем говорил с о. Платоном между второй и третьей рюмкой, был ли интендант-полковник застегнут на все пуговицы ли нет? И так далее, и так далее. Странно, они не пытаются ловить меня на ошибках, они даже не заставляют меня ничего подписывать, а только вежливо просят иногда перекрестится на образа в подтверждение своих слов. И все наши, о, нет, не допросы, а "беседы" аккуратно записываются на магнитофон. И вот теперь – кульминация, апофеоз моих визитов в Святейший Синод: получено приглашение к самому обер-прокурору Синода – всемогущему соратнику Ворошилову.
Хотя это именно приглашение, а не приказ явится тогда-то туда-то, манкировать таким приглашением не следует: последствия отказа не предсказуемы. Так что теперь я вылезаю из такси, и, придерживая рукой танкистский кортик, торопливо шагаю к дверям. Хм, часовые пока еще не узнают. Или уже узнают, просто не показывают вида?
– Приглашен к соратнику Ворошилову на 11
Цербер делает выверенный до миллиметра шаг в сторону пропуская меня внутрь. Широкая лестница, второй этаж. Приемная с двумя секретарями, которые забирают у меня приглашение, однако, так же как и раньше, не просят отдать оружие. В Святейшем Синоде вообще весьма странные обычаи…
Могучая дверь черного дуба с надраенной медной табличкой "Обер-прокурор Святейшего Синода К.Е. Ворошилов".
– Разрешите? Подполковник Соколов по Вашему приказанию прибыл!
Человек, вставший навстречу мне из-за стола, отрицательно качает головой:
– Я не вызывал Вас, соратник Соколов, а приглашал. Прошу Вас, проходите, располагайтесь.
Я подхожу к роскошному письменному столу, и присаживаюсь в глубокое кресло, заботливо придвинутое для посетителей. Обер-прокурор внимательно рассматривает меня, не стесняясь и не смущаясь моего уродства, а я отвечаю ему тем же. Климент Ефремович среднего роста, с типично офицерскими усиками и внимательными умными глазами на открытом, хорошем лице. На нем повседневный вицмундир без погон, с большими, шитыми золотом восьмиконечными крестами в петлицах. Орденов нет, только знак "Героя России" и партийный значок, чуть потемневший и с надтреснутой эмалью. Внезапно, Ворошилов широко улыбается и спрашивает:
– Ну, и как впечатление?
– Очень хорошее, – вежливо отвечаю я и в свою очередь спрашиваю, – А как Ваше?
Он смеется. Затем как гостеприимный хозяин предлагает чай, сухари, пряники. От чая я не отказываюсь и с удовольствием прихлебываю ароматный и крепкий напиток.
– Как проводите отпуск, соратник? – интересуется Ворошилов неожиданно. – Театры, выставки, или так, с детьми гуляете? Сейчас в столице есть что посмотреть, – он мечтательно заводит глаза вверх. – Особенно рекомендую: сейчас идут гастроли Ла-Скала. Сегодня дают "Норму".
Поделиться книгой: