Перед кафе разворачивается новое соревнование. Мой батальон сошелся с 24-ым мотопехотным немецким полком и пытается выяснить: кто кого перепляшет? И наши и германские танцоры уже изрядно подвыпили, и, вообще-то, я должен бы вмешаться. Но я не вмешиваюсь: победа в войне на многое позволяет закрыть глаза. Гулко поют три аккордеона. Наш Михеев и двое немцев стараются во всю. Аккордеоны трофейные, вернее реквизированные тут же, в городе. Каюсь, я и сам принял участие в этом изъятии музыкальных инструментов… Нет, камераден, тут вам ничего не светит: мои бойцы снова пускаются вприсядку, и ходят, выламываясь, вокруг оторопевших немцев. Тем, конечно, сложнее: их танцы скопировать легко, а вот попробуйте-ка отколоть трепака, если вы такой танец видите впервые…
– Ну, что, Всеволод Львович? Кто побеждает? – рядом со мной садится генерал-майор Махров.
– Наши, Алексей Михайлович.
– Ну и хорошо, ну и славно, – комбриг мнется, и я понимаю что он собирается мне что-то сообщить, но не знает с чего начать.
– Что-то случилось, господин генерал-майор?
– Да нет, ничего особенного не случилось, но Вы понимаете, Всеволод Львович, – он не то пьян, не то очень смущен, не то все вместе, – получен приказ об откомандировании Вас в распоряжение генерал-лейтенанта Ватутина в Берлине…
– Ясно, – сказать, что я огорчен, значит ничего не сказать. – Кому прикажете сдать батальон?
– Поверьте, Всеволод Львович, мне действительно очень жаль отдавать Вас. Мы с Вами давно и хорошо знаем друг друга, мы прекрасно служили вместе, и, право, я буду вспоминать о совместной службе только с благодарностью…
Он еще говорит, говорит, а я уже понимаю, что теперь я – отрезанный ломоть. Мне не удастся досмотреть состязание в танцах, мне предстоит заполнить всю документацию по топливу боеприпасам и матчасти, сдать батальон Лавриненко, заполнив кучу бланков на личный состав, довольствие и т.д., собрать вещички и завтра же отбывать по новому назначению. Меня уже нет в бригаде, но меня еще ждет гора работы вместо веселья…
Мой поезд прибывает в Берлин в 9
Такси за полторы марки довозит меня до здания ОКВ ОКХ. Генерал Ватутин – начальник русского отдела, так что мне сюда.
Часовые у входа с изумление взирают на корноухую башку Танкиста, торчащую из кофра, но на посту не поговоришь. Зато дежурный обер-лейтенант сразу среагировал:
– Герр оберст, минутку…
Я протягиваю ему свое предписание. Он чуть мнется, а затем спрашивает:
– Простите, герр оберст, а кот тоже с Вами?
Я широко улыбаюсь:
– Я бы с удовольствием оставил его, но Вы видите, обер-лейтенант, я прямо с поезда, с вещами.
– Если Вы позволите, – он не отвечает на улыбку, но моя форма и ордена наводят его на мысль, что спорить не стоит, – я послежу за Вашими вещами и Вашим питомцем, пока Вы пройдете по делам.
Он еще раз взглядывает на мое предписание:
– Второй этаж, налево, герр оберст.
– Благодарю, – я протягиваю ему кофр с котом и ставлю рядом чемодан. Затем говорю, обращаясь к коту:
– Будь умницей, посиди с поручиком, – и отправляюсь в указанном направлении.
В приемной генерала Ватутина сидит замотанный капитан генерального штаба. Он устало смотрит на мое предписание, и устало же сообщает, что генерал-лейтенанта Ватутина нет, что он отбыл сегодня утром в служебную командировку сроком на три дня. Вот так так. И что ж мне теперь делать?
Видя, что я не скандалю и не требую немедленной связи с его убывшим начальством, капитан несколько оттаивает:
– Господин полковник, все, что я могу посоветовать Вам, так это рассматривать эти три дня как неожиданный отпуск. Ведь Вы прибыли прямо с фронта и отдых Вам не повредит. Я отметил срок Вашего прибытия, так что ступайте в финчасть, получайте денежное содержание и спокойно отдыхайте.
В принципе он прав. Тем более что я уже третий раз в Берлине, но ни разу толком не осмотрел город. Тем временем капитан что-то вспоминает и начинает лихорадочно рыться в папках на столе. Наконец, найдя нужную бумажку, он протягивает ее мне. Это предписание полковнику Соколову явится в Рейхсканцелярию к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. Я удивлен: зачем это я ему понадобился, но молча принимаю предписание. Получив у любезного капитана информацию о приличной гостинице, расположенной неподалеку, и о месте нахождения финчасти русского отдела ОКВ ОКХ, я откланиваюсь.
В финчасти на меня проливается золотой дождь в виде трех с половиной тысяч рейхсмарок. Это доплата Адольфа Гитлера русским военнослужащим, ведущим боевые действия в Европе совместно с Вермахтом. Ну, что ж, да здравствует великий Фюрер германского народа.
Я спускаюсь вниз по лестнице и вижу строгого обер-лейтеннанта, рассеяно чешущего Танкиста за остатком уха. Нет, все-таки немцы – самый сентиментальный народ на земле!
– Прошу прощения, обер-лейтенант. Мой кот не слишком надоедал Вам?
– Никак нет, герр оберст! – он пристально смотрит мне в глаза, пытаясь понять: видел ли я его грехопадение? Ведь он играл с котом на посту! Ну уж нет, майне кляйне, по моему "прекрасному личику" помучаешься угадывать.
Я забираю Танкиста и вещи и отправляюсь в гостиницу, которую мне указал адъютант Ватутина. Там я и поселяюсь. Поручив кота заботам горничной, я же через двадцать минут еду в такси к Рейхсканцелярии.
А за окном машины шумит удивительно похорошевший с тридцать седьмого года Берлин. Июньская зелень бьет по глазам, чистенькие автомобили мчатся по улицам, и всюду, куда не посмотришь какие-то очень веселые, жизнерадостные люди. Вдоль фасада одного из домов натянут огромный транспарант: "Разбили Францию – справимся и с остальными!" Что же, спорить не стану.
А вот и цель моего вояжа – величественное здание Рейхсканцелярии. Все-таки молодцы немцы, такая архитектура и глаз радует, и своей мощью уверенности придает. У входа застыли изваяниями белокурые викинги лейбштандарта "Адольф Гитлер". Вверх по лестнице, раскрываются тяжелые двери, ну вот я и пришел.
– Господин полковник…
А? Ага, молодой, как их там, да, гаупштурмфюрер. Дежурный. В глазах вопрос, но не назойливый – уважает соратника. Я протягиваю ему предписание:
– Гауптштурмфюрер, мне приказано прибыть к рейхсфюреру…
– Прошу Вас, геноссе, по лестнице на право, там Вам подскажут. Хайль Гитлер!
– Хайль Гитлер! – будем вежливыми в гостях.
Меня встречает еще более вежливый штандартенфюрер, который лично провожает меня к дверям кабинета. Одернув китель, я вхожу:
– Хайль Гитлер!
– Хайль, – сидящий за столом человек поднимает голову и приветливо смотрит на меня. Странно. Я столько раз видел его на фотографиях в газетах и журналах, но никогда не обращал внимания на то, что Гиммлер так удивительно похож на учителя гимназии. Или на уездного почтмейстера. За стеклышками очков поблескивают добрые умные глаза.
– Полковник Соколов прибыл по Вашему приказанию, господин Рейхсфюрер.
– Полно, товарищ, полно, – он встает из-за стола и подходит ко мне. – Прошу Вас, товарищ, без чинов. Называйте меня просто "рейхсфюрер". Вы прибыли ко мне не по приказу. Я просто пригласил Вас к себе. – Он напрягается, и вдруг произносит по-русски – В гости, правильно?
– Совершенно верно, рейхсфюрер.
Он жестом приглашает меня сесть и садится напротив.
– Коньяк?
– Не откажусь.
Коньяк великолепен, о чем я и сообщаю гостеприимному хозяину. Я осматриваю его кабинет, и вдруг замечаю лежащую на столе скрипку. Гиммлер прослеживает направление моего взгляда и оживляется:
– Играете, товарищ?
– Увы, нет, мой рейхсфюрер. Но очень люблю скрипку. Есть в ней что-то нежное, совсем человеческое…
– Я понимаю Вас, – Гиммлер согласно кивает, – я сам очень люблю скрипку и даже немного играю.
Сам играет? Это интересно. По-моему, он не прочь продемонстрировать мне свое искусство, но я не уверен… А, где наша не пропадала:
– Рейхсфюрер, а может ли гость просить Вас о великом одолжении?
– Что именно Вам нужно, товарищ? – Гиммлер явно заинтересован моим вопросом. – Слово гостя – закон.
– Мой рейхсфюрер, я бы очень хотел услышать Вашу игру…
Он польщен. Легким движением он поднимает скрипку и кабинет заполняет нежная мелодия "Колыбельной" Грига. А играет он и в самом деле очень и очень прилично. По крайней мере, на мой взгляд дилетанта…
Когда он заканчивает, я рассыпаюсь в похвалах. Гиммлер доволен. Ну что ж, маленькое тщеславие позволительно даже великим людям.
Но вот он сообщает мне и о подлинной цели своего приглашения. Оказывается, рейхсфюрер просил наше командование предоставить в распоряжение войск СС офицера-танкиста, который мог бы быть инструктором при освоении новых тяжелых танков. И теперь он видит, что прислали именно такого офицера, которого он и хотел. Приятно слышать и приятно слушать. Я ведь тоже не чужд тщеславию…
По окончании аудиенции мне зачитывается приказ Фюрера германского народа, Адольфа Гитлера о награждении меня Рыцарским Крестом. Гиммлер сердечно поздравляет меня с наградой, и выражает уверенность, что мы еще встретимся. Он тепло пожимает мне руку и просит запросто обращаться, если в чем-нибудь возникнет нужда.
На выходе из Рейхсканцелярии меня догоняет адъютант Гиммлера. Не слушая никаких возражений он почти насильно вручает мне футляр, в котором лежат две бутылки того самого коньяка, который мне так понравился. На все мои возражения, он вежливо отвечает только одно: "Рейхсфюрер приказал передать Вам". Ну ладно, попробую доказать, что русский полковник-дружинник умеет отдариваться. Дело в том, что из Нанси я захватил отменную скрипку работы Ивана Батова. Не знаю, какими путями эта соотечественница попала к лягушатникам, но мне почему-то показалось грешно оставлять работу великого русского мастера в плену у галлов. Правда, в моей семье на скрипке никто не играет, но я рассудил, что, может быть, внуки возжелают… Но теперь у меня в голове возник дерзкий и нахальный план…
Вихрем я влетаю в гостиничный номер. Раскидываю багаж. О, вот она. В футляре старинного шевро, лежит, поблескивая матовым лаком, русская красавица. Ну, держитесь, камераден…
Я вызываю метрдотеля, и интересуюсь, можно ли послать посылку в Рейхсканцелярию? Слегка опешив, метрдотель отвечает, что, разумеется, можно. Я прошу его распорядится запаковать вот эту скрипку, и послать по адресу, указанному выше. Он бросается исполнять. Через пять минут он приносит мне хорошо упакованный сверток и просит меня лично начертать адрес. Бестрепетной рукой я вывожу: "Рейхсфюреру СС, Генриху Гиммлеру". Адрес производит на метра впечатление, сопоставимое с близким разрывом шестидюймового фугаса. Кажется, в глазах достопочтенных берлинцев я буду пользоваться некоторым весом.
Полковник Всеволод Соколов. Берлин, июнь 1940.
Вместе с Танкистом я гуляю по Берлину. Делать-то особо нечего. Горничная, потрясенная моей перепиской с Рейхсфюрером СС, по собственной инициативе принесла мне поводок и шлейку для мопса. Свое подношение она объяснила так:
– Герр оберст, право гулять по Берлину Ваш кот заслужил в бою…
Похоже, что после посылки Гиммлеру, достопочтенная фрау представляет себе Танкиста, заряжающего орудие, или управляющего танком… Странно, но кот на поводке ведет себя исключительно спокойно и, я бы сказал, достойно. Он шествует по улице с гордой уверенностью, свойственной всем котам, которых не догадались кастрировать в детстве "добрые" хозяева.
Навстречу нам шагает гауптман люфтваффе с овчаркой на поводке. Я напрягаюсь, готовясь защищать своего боевого товарища, но камерад берет своего пса за ошейник и козыряет, стараясь скрыть улыбку. Козыряю в ответ, но на всякий случай, все же поднимаю Танкиста на руки. Бог их разберет, этих овчарок, вырвется еще…
Однако, что же делать? О, идея! Что-то я давно в кино не был. Так, что у нас тут? "Фридрих Великий"? Интересно, интересно… А как же они показали наше участие в Семилетней войне? Пожалуй, стоит посмотреть…
Перед входом меня останавливает вежливый билетер:
– Прошу прощения, герр оберст, но Вашего питомца пропустить я не могу. – Он указывает на табличку: "Собакам и евреям вход воспрещен!"
– Я не понял: по-вашему он собака? Или еврей? Могу поклясться: он не обрезан, и лаять тоже не умеет.
Сзади звучит короткий смешок. Оглядываюсь: там стоят трое штатских. Соотечественники.
– Слава героям!
– России слава! – и уже к билетеру, – Мы можем подтвердить, что этот кот не собака и не еврей.
– Благодарю Вас, соратники, – у всех троих на лацканах пиджаков партийные значки, – Вы не из посольства?
– Нет, – они улыбаются, – мы здесь в командировке. Вот полдня свободных выдалось. А Вы, соратники?
– А мы, – я поднимаю лапу Танкиста, – на отдыхе, в краткосрочном отпуске.
Командировочные присоединяются ко мне, но не надолго. Пока они рассказывают, как прибыли по поручению Берии к рейхсминистру науки Русту, мне интересно. Но когда они начинают расписывать все сложности с поставками полиметаллических руд, сетовать на недостаточные мощности оборудования ионообменных процессов, прославлять и весьма изобретательно бранить каких-то неизвестных мне личностей (на слуху только фамилии Тиссен и Курчатов, но я, убей меня Перун, не имею ни малейшего понятия – в связи с чем их слышал?), мне становится сперва скучно, а потом – тошно. Поэтому я под благовидным предлогом оставляю соратников выяснять дальше, кто виноват в том, что до сих пор не запустили какой-то котел, и что там нужно ускорять.
В зрительном зале Танкист ведет себя удивительно деликатно. Он удобно располагается у меня на коленях и тут же начинает громко урчать как хороший мотор.
– Ах, какая прелестная киска! – восхищается молоденькая немочка, сидящая рядом со мной.
Она вежливо спрашивает разрешения погладить это рыжее чудовище, и чешет разомлевшего Танкиста за ухом. Между нами завязывается разговор о кошках, который, постепенно, переходит в разговор о людях. Через пять минут я знаю, что ее зовут Барбара Бендлер-Требиц и у меня имеется ее номер телефона, домашний адрес и искреннее приглашение заходить без стеснений в любое время. Стоит подумать: фройляйн мила, фигуриста, светловолоса и сероглаза. Ну, спасибо тебе, дружище Танкист – с помощью кота я с девушками еще не знакомился…
Гаснет свет и на экране появляется германский орел на фоне восходящего солнца – заставка журнала Die Deutsche Wochenschau. Меня всегда удивляет странная особенность германской кинохроники – чрезвычайно бодрый голос диктора. Создается впечатление, что он сейчас захохочет в голос. Поразительным контрастом с этим является голос Левитана, который озвучивает нашу хронику и читает новости по нашему радио. Его голос, звучный, торжественный и несколько выспоренный, точно призывает: посмотрите на наших Героев! Почувствуйте себя обязанными нашим Героям! Преклоните колени перед нашими Героями! И помните: наши Герои умирают ЗА ВАС!!!
Не знаю имени германского диктора, но мне кажется, что он как ребенок радуется: глядите, как ловко работает дивный механизм, изобретенный и разработанный Гениальным Механиком! Ах, как точно движутся рычажки, как шустро крутятся колесики, как красиво сжимаются и разжимаются пружинки! Конечно, это только мое мнение, но мне бы не понравилось, если бы меня изобразили бездушным винтиком огромной машины. Хотя, Макс, к примеру, не любит голос Левитана, говорит, что с таким голосом надо в опере петь, а не новости читать…
– Герр оберст, герр оберст! – страстный шепот соседки, – герр оберст, это – Вы?
А? Черт возьми, и правда – это мы! Вот Лавриненко, вот Бороздин, а это – это я? Ну, точно, я, вон и Танкист высунул башку из-под комбеза… Диктор надрывается: "Наши славные союзники, танкисты русской тяжелой танковой бригады, разгромив французское механизированное соединение, отдыхают среди прекрасных пейзажей Большой Валлонии…" Так, а Большая Валлония – это у нас где? А, да, это немцы так именуют северную часть Франции, которую теперь присоединят к Великой Германии…
– Господа, – визжит моя соседка, – Господа! Один из этих героев присутствует в зале! Он здесь, господа!
Показ прерван, свет в зале включен, все повскакали с мест. Зал гудит приветствиями. Приходится и мне встать. Танкист протестует против того, что его снимают с уютных колен, и, пытаясь удержаться, чувствительно выпускает когти. Дурень, нас же с тобой приветствуют, а ты еще и недоволен. В зал внесли шампанское, и протягивают мне бокал. Странно, что никто не догадался прихватить еще и рюмку валерианки для кота… Добро, надо и нам отвечать.
– Спасибо, друзья. В Вашу честь и в честь Фюрера Германского народа, Адольфа Гитлера – ЗИГ ХАЙЛЬ!
Хорошо построен этот кинотеатр! Был бы построен похуже – крыша бы обвалилась, как пить дать! Последний раз подобный рев я слышал на футбольном матче "ЦСКА" Россия – "Рома" Италия. Все мужчины лезут пожать мне руку, все женщины – поцеловать, и все вместе, включая детей, тянутся погладить, потормошить Танкиста. Бедолага уже шипит, но я держу его крепко: не хватало только, чтоб ты союзников царапать начал…
Наконец, все кончилось, и можно снова смотреть журнал. Его начинают показывать снова, и на кадре со мной и Танкистом все снова орут "Хайль!" А хроника идет дальше. Бодрый голос диктора рассказывает о том, как героические союзники бьются на Дальнем востоке. Вот, под бравурный марш, небо прорезает добрая сотня бомбардировщиков. "Доблестные Люфтваффе демонстрируют свое боевое мастерство и беззаветную отвагу, свойственные арийцам! Только что возвратившись после налета на японские острова, они снова поднимаются в воздух, неся грозное возмездие низшей расе!" Может быть там Макс? А это что такое?! Все тем же бодрым голосом диктор сообщает: "Скорбно и торжественно прошли похороны генерал-лейтенанта Анненкова, героически погибшего за дело торжества национал-социализма, патриотизма и фашизма во время операции по захвату Шанхая. Тело героя было доставлено в Москву, для торжественного захоронения у Кремлевской стены. Возлагает венок генерал-воевода Миллер. Генерал-фельдмаршал Браухич передает соболезнования и возлагает венок от Вермахта…" Как же так, Борис Владимирович, как же это так?!
Я встаю и иду к выходу. Кажется, Барбара что-то говорит мне… Плевать! Плевать на нее, плевать на кино, плевать на все, пойду и нарежусь до положения риз. Проклятые макаки, проклятые "томми", проклятая война…
Танкист, похоже, понимает, что мне не до него и затихает у меня на груди. В гостиницу, марш!
Как автомат я вхожу в гостиницу, поднимаюсь в свой номер. Горничная смотрит на меня с испугом, видно тоже чувствует, как кот.
– Фрау, прошу, мне в номер бутылку шнапса.
– У Вас что-то случилось, герр оберст? Какое-то горе?
Ах, эти участливые немки.
– Да фрау, горе.
Через пять минут у меня бутылка шнапса. Наливаю себе полный стакан, еще один – на помин души комдива "Князь Пожарский". Понеслась…
… Минут через сорок у меня нет шнапса, но нет и хмеля, а самое главное – нет больше желания пить в одиночку. Я вызываю горничную и прошу присмотреть за котом, пока я где-нибудь поужинаю. Заодно прошу назвать мне ресторан, откуда не выкидывают пьяных. По крайней мере – сразу. Помявшись, он рекомендует мне "Кабачок мамаши Хоффмайер". Она сообщает мне так же, что там имеются "эти девицы", и добавляет, что хотя она, лично, не одобряет подобное поведение, но считает, что для мужчин, особенно, если у них горе, которое нельзя залить водкой, "эти девицы" – весьма сильное лекарство. Спасибо тебе, добрая душа. Пойду в кабачок, авось, если там есть "эти девицы", там найдется и пара-тройка желающих выпить с офицером. Или дать офицеру в морду. Или получить от офицера по морде – как получится…
… Обстановка в кабачке вполне в духе чертовой свадьбы. Что-то громко и немелодично наяривает оркестр на эстраде. Дым сизыми клубами плавает под потолком. Несколько пар то ли танцуют, то ли бьются в падучей. За одним из столов поют, явно не то, что играет оркестр. Официанточка в чрезвычайно обтягивающем платье предлагает мне стол рядом с эстрадой. Нет, сегодня это не для меня. Вон тот, фройляйн, в углу. Благодарю.
Поделиться книгой: