Помоги проекту - поделись книгой:
«Почему ты не падаешь?! Мы все очень хотим этого. Мы, в сущности, явились сюда за тем, чтобы посмотреть, не упадешь-ли ты случайно с каната. Все мы можем упасть с каната, но ты не па даешь, а нужно, чтобы ты упал. Ты становишься против всех. Мы хотим тебя на земле, в крови, без дыхания. Надо бы тебе зашататься, перевернуться и грохнуться. Мы будем стоять и смотреть надеяться. Мы желаем волнения, вызванного твоим падением. Если ты победишь наше желание тем, что не упадешь, мы будем думать, что когда-нибудь кто-то, все-таки, упадет при нас. Падай! Падай! Падай! Ну же… ну… Падай, а не ходи! Падай!..
Я смутно, с ужасом, воспринимал это. Я, действительно, шатался. Шест бешено прыгал в моих руках. Каждое, казалось бы, целесообразное усилие вызывало неописуемое волнение проволоки.
Спина и ноги готовы были сломаться от напряжения. Площадь, заполненная народом, кружилась и опрокидывалась; на нее стремглав падало небо. Солнце пылало у моего лица.
— Спасите! Спасите! — закричал я. Дальнейшее не во всем подвластно памяти. Я выпустил шест, мгновенно черкнувший воздух; затем, согнувшись, ухватился руками за канат и повис, содрогаясь от потрясения. Канат, вследствие сильного толчка, вызванного внезапно повисшим телом, бешено раскачался. Проволока резала руки. С воплями, в отчаянии бессмысленной смерти сопротивляясь падению, я, наконец, испытал нечто напоминающее насильственное, грубое разжатие пальцев. Это было очень болезненно. Я выпустил канат с ощущением стремительного полета вверх и сознание мое смолкло.
Я упал в сетку. Помощники Марча успели, подбежав как раз во-время, растянуть ее подо мной. Суматоха, поднявшаяся после этого несчастного случая, доставила мне множество неприятностей. Марч скрылся. Два дня я доказывал следствию и корреспондентам, что, будучи Фоссом, никак не могу быть Марчем. Самоличность моя, подтвержденная второстепенными физическими различиями и показаниями моей семьи, установила, однако, что я, даже на пристальный взгляд, несомненно, разительно схож с Марчем, не исключая голоса и еще кое-чего, не сразу охватываемого зрением.
Я объяснил приключение капризом, похмельною фантазией; хождение объяснил гимнастикой юности… «Так ли?» Этот вопрос, может быть, мысленно задавали многие, знающие меня. Но кто им ответит? Я спрятал правду в момент своей болезни, навсегда оставившей меня после каната. Я не испытывал даже легчайших приступов. Идея величия безвозвратно померкла. Я слышу «падай!» всякий раз, когда при мне произносят сколько-нибудь заметное, отрешившееся в особую жизнь, имя. Между тем, я очень люблю людей. Их неудержимо страстное отношение к чужой судьбе заставляет внимать различного рода рукоплесканиям с пристальностью запоздавшего путника, придерживающего пальцем спуск револьвера. Кислота лучше помады заставляет блестеть железо. Вот, это бы железо…
Поиски Марча привели, мне кажется к весьма удовлетворительному разъяснению его авантюры. Его жизнь была застрахована крупной суммой, — значительным состоянием, а ряд шантажей, жертвами которых являлись богатые истеричные дамы, заставлял думать о безопасности. Раскалив податливою безумца, так заметно похожего на него, Марч после неминуемой, по его расчетам, моей, смерти, при первых же шагах по проволоке, — получал через жену страховую премию, а через гроб Фосса-Марча загробную жизнь под любым именем.
Мне кажется, мое толкование правильно. Я с благодарностью вспоминаю этого человека. Я каждый день лью за его здоровье. Это мой избавитель. Его портрет вы можете видеть в «Вестнике цирковых деятелей» за 1913 год. В нем нет ничего дьявольского.
ЛУНАТИК
Рассказ
М-р Тодморден поднялся с мягкого вагонного дивана и сказал тоном человека, оканчивающего долго длившуюся беседу.
— Вот моя станция, джентельмены; мне нужно выходить. Но все же вы никогда не убедите меня, что можно совершить преступление помимо воли. Я никогда не поверил-бы негодяю, сославшемуся на случайность, когда его поймали на месте преступления. До свидания…
В сущности м-р Тодморден, высказываясь так свирепо против воображаемого преступника, был далек от раздражения. Он вовсе не был злым человеком. Наоборот, когда он шел по платформе толстенький, маленький с приветливой улыбкой, озарившей его добродушное круглее лицо, поблескивая большими старомодными очками, — он казался именно тем, чем и был, — добродушным дельцом из Сити старого закала, добряком, какие уже редки теперь среди энергичной деловой молодежи.
У него, как у всякого старого человека, была своя гордость и свои предубеждения. Так он очень гордился своей практикой в качестве нотариуса, которую создал и упрочил своей исключительной честностью и отзывчивостью; но он был, предубежден против всех преступников и ни за что не соглашался с теми, кто пытался хотя бы робко их защищать.
Был теплый летний вечер; солнце уже закатилось и светлые блики быстро сбегали с дорожек и заборов, сменяясь ароматным летним сумраком, когда м-р Тодморден шагал по улице небольшого городка по направлению к своему дому. Внезапно он остановился и начал внимательно, поверх очков, рассматривать большой дом-виллу, стоявший немного в стороне от дороги. Длинная лестница, прислоненная как раз к большому окну на втором этаже это и был предмет, привлекший его внимание.
— Гм, — пробормотал он, — мисс Хартлей опять перекрашивает свой дом.
Мисс Хартлей была одной из его старых клиенток. Их отношения не ограничивались только деловыми визитами, но, как люди долга, живущие в одном маленьком городке, они были друзьями. Она была старая дева, жизнерадостная и здоровая, но со странностями, присущими старым людям. А он, старый холостяк, ведущий весьма регулярный образ жизни. Почему бы им и не быть друзьями? И он уже давно был ее поверенным и другом дома и горячо принимал к сердцу все ее дела.
Поэтому, естественно, что лестница, по небрежности оставленная рабочими на ночь, вселила в его душу какую-то смутную тревогу. Он всегда ей повторял, что жить одной в большом доме для нее небезопасно, и одна служанка, жившая с ней, ничем не может ей помочь в случае какого-нибудь грабежа или нападения.
— Чорт возьми, — проговорил он, — лестница поставлена чрезвычайно удобно для воров. Ах, Боже мой, что за небрежность!..
Он подошел ближе. Лестница упиралась как раз в свеже окрашенное окно комнаты во втором этаже.
— Ай, ай, да это окно спальни мисс Хартлей, — сказал он.
Он колебался. Следует-ли позвонить, вызвать мисс Хартлей и указать ей на вопиющую небрежность рабочих? Но мысль о том, что вечерний звонок напугает старую деву, остановил его. Она всегда называла его трусом и теперь несомненно осмеет его. И он направился домой.
— Нет, в самом деле, это ужасно глупо, — думал он. — Жить с одной глупой деревенской девчонкой в этаком большом доме — как это неосторожно. Ведь ее так легко ограбить. Стоит только взобраться по этой лестнице, и готово… И она еще не слушает меня, когда я советую ей положить драгоценности на сохранение в банк. Боже мой, как глупо!..
Затем м-р Тодморден вспомнил, как он чуть не поссорился с мисс Хартлей из-за ее прекрасной бриллиантовой броши: она носила ее всегда и ни за что не хотела отдать на сохранение.
— Ну, и пусть делает, как хочет.
Он махнул рукой и пошел дальше, думая о брошке. В самом деле, брошка была очень красивая и ценная вещь. Все невольно обращали на нее внимание.
— Вашу брошку так и хочется украсть, — говорил он шутя старой деве.
Петом он почему-то вспомнил о своем деде, замешанном в какую-то темную уголовную историю с убийством и грабежом. Этот дед был темным пятном в генеалогии семьи Тодморден… Но он надеялся, что своей полезной деятельностью сумел сгладить это неприятное воспоминание, пятнавшее честное имя Тодморден. Уважаемый всеми, состоятельный, олдермен в настоящее время, он надеялся в недалеком будущем на полу чеченце титула. Словом, дела м-ра Тодморден шли хорошо и уже редко кто вспоминал о его неприятном дедушке.
Вернувшись домой, он проглотил свой одинокий ужин, подкрепив его полубутылкой любимого портвейна. И опять вспомнил о брошке мисс Хартлей, о лестнице, точно приготовленной для грабителя, и о своем преступном дедушке. Он вынул из шкапа старый том судебных отчетов. Откупорив новую бутылку вина, он еще раз прочел отчет о преступлении своего деда.
— Очень странно, очень странно. — задумчиво повторял он. — Но с тех пор прошло много времени и мы, потомки, надеюсь, загладили преступление своих предков.
Он самодовольно улыбнулся и отправился спать. Неприятные воспоминания о деде отлетели прочь.
Утром он отправился на станцию в обычное время, чтобы попасть на поезд, с. которым всегда ездил в Лондон. У ворот дома мисс Хартлей стояла группа людей и о чем-то взволнованно переговаривалась, указывая на дом.
Смутная тревога охватила его. Он ускорил шаги и протолкался к дому.
— В чем дело? В чем дело, господа? — спрашивал он.
— Убийство… Бедная мисс Хартлей… — раздался нестройный хор голосов.
— Боже мой!.. — вскричал он и побежал в сад. — Боже мой.. — повторял он, нажимая кнопку звонка. Он не мог собрать мыслей и весь дрожал от волнения.
Дверь открыл полисмен. За ним стояла служанка, бледная и заплаканная. Она бросилась к нему.
— О, сэр!.. — воскликнула они и за. рыдал а.
— Ничего, ничего, Эллен, — сказал он, отстраняя ее, и обратился к полисмену. — Что случилось, констебль? В самом деле — убийство?
— Да, сэр, боюсь, что так. А вы родственник старой лэди, сэр?
— Нет, но я ее поверенный в делах и старый друг. Боже мой, Боже мой, какой ужас… Есть здесь кто-нибудь из начальства, констебль?
— Наверху два инспектора, сэр.
— Могу я их видеть?
Он пошел в спальню. Там были два полицейских инспектора. Они поздоровались с ним с сознанием собственного достоинства. На постели лежало тело, покрытое простыней. М-р Тодморден приподнял простыню и посмотрел в лицо покойной. На лбу зияло маленькое отверстие — след от револьверной пули. Он отвернулся, потрясенный до глубины души. Он едва мог взять себя в руки.
— Есть какие-нибудь предположения? — спросил он дрожащим голосом.
— Пока нет.
— Боже мой, какое преступление. Она была моим старым другом. Моим лучшим другом. Ужасно, инспектор, ужасно. И вот что странно: у нее совершенно не было врагов, насколько мне известно…
А, скажите, есть следы грабежа?
— Нет, сэр, повидимому, ничего не похищено. Все вещи на своих местах. Может быть, что нибудь спугнуло убийцу и он поспешил скрыться…
— Когда было обнаружено преступление?
— Утром, когда горничная принесла чай старой лэди. Она утверждает, что ничего не слышала. Она говорит, что крепко спала.
— И ничего не пропало?
— Повидимому, ничего, сэр. Ящики были закрыты и ключи лежали, как всегда, под подушкой у покойной. Все было в порядке.
— Гм, а не заметила-ли девушка исчезновение какой-либо вещи?
— Не знаю, сэр.
— Позовите ее, пожалуйста, и спросите.
Эллен внимательно осмотрела все вещи. Внезапно она вскрикнула:
— Бриллиантовая брошка?! Я положила ее вечером сюда… — и она указала на ночной столик. — Она исчезла.
— Вот странно… — сказал м-р Тодморден.
Полицейские быстро повернулись к нему.
— Вы что-нибудь подозреваете, сэр?
— Нет, нет, — ответил он сконфуженно. — Я, вы знаете, как раз думал об этой броши вчера вечером… Я часто предостерегал мисс Хартлей и вот… бедная женщина..
— Вот как! — в один голос сказали полицейские.
И м-р Тодморден в этом быстром возгласе послышались какие-то странные нотки. Наверное, полицейские думали, что он кого-то подозревает.
— Видите-ли… я полагаю, что, вор… или убийца… влез к мисс Хартлей по приставной лестнице.
— Лестница? Какая лестница! — спросил инспектор. — О какой лестнице вы говорите?
— Вчера около шести часов вечера я, проходя мимо, видел, что к вот этому самому окну прислонена лестница. Дом, как вам известно, перекрашивается и ремонтируется. Увидев лестницу, я даже подумал, что это прекрасный случай для воров забраться к мисс Хартлей. Больше того, у меня даже мелькнула мысль позвониться и обратить внимание хозяйки на эту небрежность. Очень жалею, что не сделал этого.
— Гм!
Инспектор, повидимому, сомневался в словах м-ра Тодморден. Было ясно, что тут задета его профессиональная гордость: мог-ли кто-нибудь, кроме него, составлять теории, ведущие к раскрытию преступления.
— Что-ж, может быть и так, — продолжал он. — Но я полагаю, что можно подыскать и более подходящее объяснение того, каким путем вошел убийца. По-моему, совершенно невероятно, чтобы маляр был так неосторожен и оставил лестницу на целую ночь, сэр.
— А я вполне уверен, что негодяй взобрался именно по этой лестнице.
Это резкое и положительное утверждение вырвалось у м-ра Тодморден совершенно помимо его воли. Он даже сам удивился, как мог он так определенно утверждать? Откуда эта странная уверенность? Ему стало неловко. Он деланно улыбнулся.
— Ну, хорошо, я сейчас должен ехать в город, меня там ждут неотложные дела. Но я еще зайду сюда на обратном пути со станции. Если же вы в мое отсутствие найдете что-нибудь интересное и наводящее на разгадку, будьте любезны сообщить мне. Вот моя карточка.
Он сдержал свое слово и на обратном пути, вечером, зашел в полицейскую контору. Его встретил главный инспектор.
— Очень таинственное преступление, м-р Тодморден! Очень странное дело!
— И кроме того — ужасное, — заметил старый джентльмен. — Мисс Хартлей была довольно странная женщина, с некоторыми причудами, я-бы сказал. Я чувствую себя до известной степени ответственным за происшедшее. Вчера вечером мне в голову приходила мысль о возможности такого преступления и я дол-жен-бы был предупредить его, или хотя-бы попытаться эго сделать. Я себе никогда не прощу этого упущения.
— Вы утром упомянули о лестнице. Мы наводили справки. Действительно, она стояла у окна всю прошлую ночь и была переставлена рабочим в шесть часов утра. Вы, повидимому, правы: убийца проник в дом по этой лестнице. Он, уходя, оставил окно открытым.
— Я был уварен в этом, — сказал м-р Тодморден. — Но вы не нашли никаких указаний на личность преступника?
— Кое-что есть. Правда, очень мало. Постовой полисмен рассказывает, что около двух часов утра он видел человека, бежавшего по дороге по направлению от виллы мисс Хартлей. Человек был одет очень легко, полисмену показалось, что на нем был легкий фланелевый костюм. Неправда-ли, странный костюм для грабителя? Вы согласны со мною? Полисмен еще говорит, что, несмотря на то, что человек бежал быстро, он не слышал его топота. Повидимому, на нем была мягкая обувь. К несчастью, полисмен растерялся и человек, повернув за угол, исчез.
— Вот так штука! — сказал м-р Тодморден.
Он слушал рассказ инспектора очень рассеянно. Его мысли были заняты другим: в описании бегущего ночью человека ему почудилось что-то страшно знакомое. Казалось, что он заранее угадывал это.
Это походило на галлюцинацию, но ему казалось, что он видит самого себя, бегущего ночью по широкой сельской дороге, бегущего быстро и бесшумно. Он отогнал назойливые видения.
— Странно, очень странно!
Инспектор смотрел на него исподлобья.
— Я не думаю, — чтобы вы могли рассказать нам что-нибудь, что по-могло-бы нам, м-р Тодморден, — сказал он медленно. — Не знаете-ли вы кого-нибудь, кто питал-бы вражду к старой лэди?
— Конечно, нет. Она была прекрасная, добрая женщина.
— Ну, а как вы думаете, кто мог-бы выиграть в случае ее смерти? У нее были родственники?
— Только один племянник; он является ее единственным наследником. Он живет в Америке. Я уже телеграфировал ему и получил ответ.
Поделиться книгой: