Восход

Питер вздохнул. Майлз недавно увлекся фитнесом и трижды в неделю посещал спортзал, где пыхтел и тягал гири.

— Мне пора, — сказал Майлз. — Семейное время все-таки.

— Семейное время?

— Папа купил кучу настольных игр. Даже не спрашивай. Конец связи!

«Конец связи» было фирменным прощанием Майлза.

Питер положил трубку и услышал, как родители перешептываются в комнате внизу. Он еще не выполнил задание по математике. Собрав волю в кулак, Питер засел за примеры. Квадратные корни, экспоненты и прочая занудная фигня. Работа не клеилась. Он не был математическим гением, к тому же невольно прислушивался к разговору родителей внизу. Наконец ему удалось расслышать, как папа возразил: «Он уже достаточно взрослый, Рори!», а мама остановила, его громким «Тсс!».

Одиннадцать в третьей степени. В его мозгах царила абсолютная пустота. В конце концов он сдался, встал из-за стола и, рухнув на постель, полностью погрузился в подслушивание.

— Это тот шанс, которого мы…

— Я понимаю, но что…

— …Может быть на -дцать лет? А что, если все начнет меняться еще быстрее?

Питер рассматривал соседние здания через люки в потолке. Одно за другим оживали окна квартир, куда после работы возвращались люди. Он любил наблюдать это вечернее оживление — чем-то напоминало появление звезд на ночном небе.

Вернулось то же самое ощущение, которое он испытывал днем. Уголками глаз он почувствовал какое-то шевеление за пределами поля зрения. Будто там маячило какое-то крошечное насекомое, мельтешило крылышками, и он мог отпугнуть его или оставить все как есть. Он замер.

В здании напротив сразу в трех окнах одновременно вспыхнул свет.

— Наверное, ехали в одном лифте. — Пробормотал Питер. Его клонило ко сну.

И затем перед его глазами словно опустили занавес. Уличные огни исчезли, и он уже наблюдал совсем другую картину, словно смотрел кино.

Маленький мальчик в пижаме сидел на кровати и огромными ножницами состригал себе волосы. Рядом с ним на одеяле была развернута упаковочная бумага, словно он только что распечатал какой-то подарок.

Мальчик был полностью поглощен своим странным занятием, его маленькая ручка, сжимавшая ножницы, равномерно двигалась туда-сюда. Ножницы выглядели острыми, а мальчик, видимо, не придавал никакого значения тому, что щелкает ими у самого уха, рискуя порезаться. На вид ему было не больше четырех.

Затем рядом с ним возникла женщина в длинном халате, она промокала мокрые волосы полотенцем. На мгновение застыла, затем поняла, что происходит, и закричала — абсолютно беззвучно. Питер понял, что он ничего не слышит. Женщина выхватила ножницы у мальчика из рук.

У Питера начало жечь глаза, он моргнул. Его комната снова возникла, словно из ниоткуда. И затем его виски сдавила боль.

Сердце стучало, как сумасшедшее. Это был сон? Но он даже не заметил, как заснул. Он подслушивал разговор родителей, их голоса то утвердительно, то отрицательно звучали где-то внизу. Смотрел в световые люки на здания через улицу, и они тоже глядели на него сотнями желтых окон-глаз. Получается, он заснул. Уже совсем стемнело, он лежал в постели, и время близилось к ночи.

Но почему у него заболела голова?

Неприятная пульсация где-то под глазницами начала понемногу стихать и наконец прошла. Он почувствовал себя хорошо. Папа и мама продолжали разговаривать внизу, но никаких видений вроде маленьких мальчиков с ножницами больше не появлялось. Чем больше он слушал родительские голоса, тем больше убеждался в том, что это действительно был сон, а проснулся он от головной боли.

Спустя некоторое время голоса затихли и раздался один короткий скрип: они разбирали кровать. Питер потянулся за блокнотом и поставил еще одну, десятую в черточку на последней странице и, немного поразмыслив, пририсовал к ней маленькую звездочку.

Он уже засыпал, когда услышал шелест бумаги, будто ее передавали из рук в руки. Весь обратившись в слух, он понял, что ему не показалось: иногда действительно раздавался легкий шорох и поскрипывание карандаша о бумагу. Они продолжали спорить: переписывались, лежа в постели, среди глубокой ночи.

Когда утром Питер спустился в кухню, они уже сидели за столом со своими большими синими кружками, заполненными до краев кофе (папа) и чая (мама). Похоже, они совершенно не спали, но это не мешало им счастливо улыбаться. Они словно светились изнутри.

— Ну что, мы едем? — спросил Питер.

Папа взял маму за руку и слегка сжал ее.

— Едем, — ответила она.

Глава вторая

Питер

Спустя месяц на последней странице его блокнота красовалось уже пятнадцать черточек. И только одна звездочка. С тех пор как к ним переехал Джонас — один из студентов папы, — маскировать головную боль стало еще труднее: гость спал на полу прямо у него в «комнате». Личного пространства ни у кого больше не оставалось, но они решили смириться с этим — лучше сразу привыкнуть к такой жизни, раз уж Джонас едет вместе с ними в Гренландию. И хотя доктор Солемн обещал им, что они станут жить в самой потрясающей палатке на свете, он не упоминал о том, будет ли она достаточно большой и просторной.

В кухне имелось всего три стула, поэтому всю неделю Джонас пристраивался за столом на маленькой табуретке-лесенке. Он говорил, что ему вполне удобно. Первые пару дней мама извинялась перед ним каждый раз, как все собирались за обедом, и говорила, что они, наверное, кажутся ужасно негостеприимными, раз у них нет лишнего стула. А Джонас каждый раз улыбался и проводил рукой по своим стриженым каштановым волосам, повторяя, что ни разу не почувствовал себя незваным гостем.

Мама Джонаса была эскимоской-инуиткой. Он родился в Гренландии и прожил там до шести лет. Затем вся их семья переехала в Данию, и он поступил в местную школу, где его второй дедушка был директором. Но каждое лето он неизменно проводил в Гренландии, у бабушки и дедушки инуитов. Как-то раз он сказал: «Я могу чувствовать себя как дома в любом месте, но мой настоящий дом — Гренландия».

За неделю они успели хорошенько познакомиться и подружиться. Питер и Джонас вместе собрали радиоприемник, играли в карты и пересказали друг другу кучу неприличных шуточек. Как-то вечером они умяли три коробки пончиков с сахарной пудрой. Джонас так много торчал рядом с ним, что Питер уже начал сомневаться — не является ли присмотр за ним одной из обязанностей этого парня. Он искренне надеялся, что это не так.

Настал их последний день в Нью-Йорке. Комнату завалили багажом, по журнальному столику разбросали документы и бумаги — доктор Солемн и Джонас работали за ним до поздней ночи. Питер сидел за столом между родителями и завтракал. Он планировал провести день с Майлзом. Нужно было лечь пораньше, потому что завтра в четыре часа утра они уезжали в аэропорт. Питер скорчил рожицу Джонасу, сидевшему напротив, затем разинул рот и продемонстрировал ему кусок полупрожеванной булки.

— Ах! — Джонас изобразил обморок. — Такого младшего братца у меня еще не было.

Они втроем с папой приканчивали уже по второй булке, а вот мама слишком нервничала, чтобы есть. Вместо этого она заполняла багажные этикетки своим невозможно красивым почерком и складывала их в аккуратную стопку рядом с тарелкой Питера.

Джонас покосился на них.

— Я ошибался, когда считал, что у моего дедушки самый красивый почерк в мире.

— Знаю, — согласился Питер с набитым ртом. — Разве это не странно?

Он сам писал, как курица лапой. Помимо всего прочего, учитель задал ему исправить почерк на время отъезда. Своего рода «учебный план».

Папа посмотрел на Джонаса, удивленно подняв брови.

— Это правда? А о каком дедушке ты говоришь? Не о том, что из Гренландии?

Джонас засмеялся.

— Нет, из Дании. Он коллекционирует перьевые ручки. Второму моему дедушке не до каллиграфии: он, в основном, озабочен своими суками. — Он посмотрел на маму Питера. — Я не хотел сказать ничего обидного. Я про ездовых собак.

Она улыбнулась, не отрываясь от своего занятия.

— Я не обиделась. Мне тоже очень нравятся собаки. Думаю, мне удастся поладить с обоими твоими дедушками.

Джонас взял третью булку.

— Это удается немногим.

Мама собрала этикетки и встала из-за стола.

— Готов? — спросила она Питера. Ей нужно было заехать в аптеку, чтобы купить кое-какие лекарства, а Питер встречался с Майлзом в университетском бассейне, чтобы поплавать перед отъездом.

— В полной готовности!

Миссис Солемн положила этикетки на журнальный стол, что тут же вызвало миниатюрную лавину из документов и бумаг. Питер помог ей собрать их с пола.

— Под диван завалилась еще одна этикетка, — объявил он и, растянувшись на полу, засунул руку под диван. Но это оказалась не этикетка, а какой-то маленький списочек.

— Что там? — поинтересовалась мама.

— Просто очередная квитанция, — ответил он и сунул бумажку в карман. — Поехали.

Майлз поджидал его на углу десятой улицы. Свои рыжие волнистые волосы он спрятал под бейсбольную кепку с надписью «Нью-Йорк Янкиз». Стояла необычайно жаркая для апреля погода, поэтому на нем уже были шорты и легкие кроссовки на босу ногу.

— Как тебе моя новая посудина? — спросил он Питера. — Мама купила мне вчера.

Питер оглянул его с ног до головы.

— Сдаюсь. — Сказал он. — Какая такая посудина?

Майлз вдохнул.

— Кеды. Кроссовки. Понял? Как такие чашки для ног.

— Хмм. Ну почему бы тогда не назвать их «ножные чашки»?

— Потому что «ножные чашки» звучит по-идиотски!

Питер ухмыльнулся.

— А «посудина» — нет?

Они зашагали по улице.

Питер неспешно плыл на спине, закрыв глаза, а Майлз носился от одного бортика к другому. Вдыхая запах хлорки, Питер думал: «На следующей неделе все это будет казаться мне далеким, как сон».

Спустя полчаса они вернулись на улицу, в совсем не весеннюю жару и духоту.

— Куда теперь? — спросил Майлз, нахлобучив кепку на мокрую голову.

— В «Фонелз»!

Руби Фонел собственноручно изготавливала конфеты и мороженое, и ее крошечную лавочку Питер обожал с детства. Когда он был совсем крошкой, она разрешала ему зайти внутрь и посмотреть, как готовятся сласти.

Взяв мороженого, они уселись на скамейке в тени легкого, выгоревшего на солнце тента. По мостовой перед ними кругами ходили два голубя, поклевывая зачерствевшие крошки от вафельных стаканчиков.

— Простите, ребята, — сказал им Питер, — у меня ничего для вас нет. Ведь это — последнее мороженое перед отъездом, и я собираюсь съесть его целиком. Сам.

Майлз рассказывал о своих планах: он собирался пойти на греблю и закончить свой словарь. Питер почувствовал, что ему стало по-настоящему грустно. Шесть недель, успокоил он сам себя. Всего лишь шесть недель. Шесть недель в палатке на льду вместе с мамой, папой и Джонасом. Питер посмотрел на вафельный стаканчик и понял, что он уже размяк и прилип к обертке. Он выкинул его голубям.

— Не хочешь зайти? — спросил он Майлза и раздавил вафлю ногой, чтобы голубям было удобнее клевать.

— Конечно!

Пока они ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти Шестую улицу, к «зебре» подошли две женщины с ребенком. Волосы мальчика с одной стороны были странно короткими и торчали во все стороны клоками. Питер смотрел на него во все глаза.

— …Вечером в день рождения Билла, — рассказывала одна другой, — няня опаздывала, ну я и решила заскочить в душ, пока она не приехала. В следующий раз обязательно дождусь ее, — женщина взъерошила мальчику волосы, — ну, или, по крайней мере, уберу ножницы подальше.

Женщины рассмеялись и двинулись через улицу.

Питер словно прирос к тротуару. Хотя пять минут назад он жаловался на духоту и солнце, сейчас по его спине пробежал ледяной холодок. Мышцы в ногах свело судорогой, и он понадеялся, что со стороны не видно охватившего его смятения. Майлз, уже наполовину перешедший дорогу, оглянулся.

— Ты идешь?

Питер двинулся за ним. Каким-то чудом ноги не дрожали и не подкашивались. Он пытался убедить себя, что случившемуся можно найти рациональное объяснение. Следовало мыслить логически, как это делал папа. Наверное, он видел этих маму с ребенком раньше — сталкивался на улице или в бассейне. Они, скорее всего, живут где-нибудь поблизости. Он увидел мальчика сразу после того, как тот подстриг волосы, а потом он ему приснился. Его мозг играл с образами в подсознании. Разве папа не об этом рассказывал недавно? Так и есть, какая-то часть его сознания зацепилась за мальчика со смешной стрижкой и породила подобный сон. Сегодня они случайно встретились снова, потому что живут неподалеку друг от друга, — повторил он сам себе. Ему совершенно не о чем волноваться.

А как же насчет душа? Откуда он мог знать, что мама мальчика отлучилась в душ? И она упоминала что-то про день рождения. Разве он не заметил оберточную бумагу на кровати?

Они уже подошли к двери в подъезд, но Питер в задумчивости остановился.

— Питер? — окликнул его Майлз. — Все в порядке?

Питер кивнул.

— Еще бы.

— Уверен?

— Ага.

— Уверен, что уверен?

— Да!

— Тогда как насчет того, чтобы открыть нам дверь?

— Точно. — Питер принялся рыться в карманах и выудил ключи.

Когда они вошли в квартиру, им открылось удивительное зрелище: по синему нейлоновому канату, привязанному к поручням полуэтажа, карабкался Джонас, одетый в ярко-оранжевую футболку и какие-то огромные пушистые штаны. Смотрелось это забавно.

— Клевые трубы! — Сказал Майлз.

— Он имеет в виду штаны, — пояснил Питер.

— Нравятся? — Джонас спрыгнул на пол. — Это мех полярного медведя.

— Правда? — изумился Майлз.