Восход

Ребекка Стид

Восход

Пролог

Маттиас

Грэйсхоуп

Большинство ребят его возраста никогда не держали в руках настоящей бумаги — ее осталось слишком мало. Бумагу берегли для рисования и важных документов. Еще до того как впервые встать на коньки, Маттиас твердо знал — если он замнет уголок страницы или испортит лист бумаги, его серьезно накажут. Но он не мог противостоять соблазну похозяйничать за маминым письменным столом. Маттиасу нравилось все, что в нем было: и бесшумно открывающиеся ящики с полками, и яркие баночки с красками, и вымытые кисточки на подставке, и деревянный ящичек с углем. Хотя во всем остальном Маттиас производил впечатление послушного мальчика, стоило его оставить без присмотра, как он тут же приступал к исследованию стола. Он знал каждый его сантиметр наизусть и даже помнил, с какой стороны на стенке одного из ящиков лучше видно черную кляксу, оставленную задолго до его рождения. И всякий раз, подходя к столу, Маттиас думал о том, что клякса, как и всегда, на том же самом месте.

Но сегодня его ожидало нечто новое.

На столе под набросками маминых рисунков лежал плотный белый конверт, еще не запечатанный. Хорошенько запомнив, на какую длину была примотана нитка конверта, Маттиас аккуратно отмотал ее и раскрыл конверт. Внутри оказался странный бумажный прямоугольник с цветным изображением. Ничего подобного Маттиас в жизни не видел — будто некто остановил время и перенес саму жизнь на бумагу, сохранив каждую мелочь. Даже его мама, признанная лучшей из художниц современности, не могла бы создать и бледной копии этого чуда. Аккуратно держа за уголки, Маттиас повертел загадочную картинку в руках. Это был портрет двух женщин. «Наверное, сестры» — подумал он. За их фигурами виднелось кое-что еще — сияющее пятно.

Солнце.

Глава первая

Питер

Нью-Йорк

Семь лет спустя

Закрыв глаза рукой, Питер лежал в кровати и размышлял о том, что невозможно понять весь ужас головной боли, хотя бы раз не испытав ее на себе в полной мере. Человеку, никогда не страдавшему мигренью, не описать ее словами. Он перевернулся на другой бок и взял небольшой блокнот на спирали с прикроватного столика.

Маму Питера всю жизнь время от времени мучили головные боли. Иногда они продолжались сутками, и тогда она неподвижно сидела в красном кресле возле дивана. Она не ела, не смеялась и не пыталась приготовить им «нормальный ужин», который в другие дни непременно ждал их каждый вечер. Мама вообще не вставала. «Снова покинула нас, — говаривал папа, — но непременно вернется». Подобное происходило пару раз в год.

Питер был очень похож на маму — это отмечали все. У обоих молочно-белая бледная кожа, усыпанная веснушками, волнистые волосы (темные у нее и светлые, папины, у него). Даже чихали они одинаково (всегда дважды), как и смеялись (очень тихо после первого, похожего на короткий лай, смешка). Поэтому Питер резонно предполагал, что когда-нибудь у него, как и у мамы, начнет болеть голова.

Питер рассеянно перелистывал замусоленный блокнот. В нем он записывал телефоны друзей и названия видеоигр, которые хотелось бы купить, на случай, если папа с мамой вдруг согласятся. Там же хранился адрес небольшой фирмы из Орегона, где задешево продавали детали от старых радиоприемников и множество других полезных вещей. Он открыл последнюю страницу, где тянулся длинный ряд черточек, и пририсовал к ним еще одну.

После двенадцатого дня рождения мама впервые спросила Питера, не болит ли у него голова. Раньше она ни о чем подобном не говорила с ним, и он никак не мог избавиться от мысли, что все это выглядит как-то странно. Зачем понадобилось вообще об этом спрашивать: разве, когда у него заболит голова, это не будет очевидно? Ведь тогда он тоже сядет в кресло и ему не захочется улыбаться или съесть хотя бы ложку супа. Но мама осторожно продолжала спрашивать об этом каждую неделю или две, словно ожидая плохих вестей. И они ждали вместе.

Впервые голова заболела несколько месяцев спустя. Питер сразу же понял, что происходит, хотя его мигрень оказалась не очень-то похожей на мамину. Во-первых, приступ длился всего несколько часов, а не целый день. Во-вторых, несмотря на боль, после школы он как всегда захотел съесть своих любимых чипсов с солью и уксусом. И в-третьих, он не стал рассказывать об этом маме.

Но Майлзу — рассказал. Они вместе ходили в детский сад, потом — в школу и знали друг о друге все. Питер, например, знал, что Майлз только притворяется, что ненавидит двух своих сводных сестренок, живущих вместе с папой и его новой женой на окраине города. На самом деле он их любил и ему нравилось проводить с ними вечера по пятницам и понедельникам. Ему нравился вечный гомон в квартире, нравилось, что там всегда полно гостей, нравилось, что они прикалываются друг над другом за ужином и вместе смотрят телевизор, хрустя попкорном и заедая апельсинами.

А Майлз знал, что Питер боится рассказывать маме о своем первом приступе головной боли: ведь она подтвердила его главную догадку. Мамина мигрень представляла собой нечто особенное, о чем она не хотела рассказывать. Возможно — какое-то ее горе.

Приступ повторился с новой силой. Питер вытащил карандаш из спирали блокнота и пририсовал еще одну черточку. Затем стал медленно считать про себя.

Девятый за месяц. Он положил блокнот на место и перевернулся на живот, чтобы посмотреть в световой люк у своей постели.

Их семья жила в двух комнатах, если не считать кухни и ванной. Такое жилье досталось им по ошибке — в университете почему-то решили, что в этой квартире две спальни. Но маме понравился высокий скошенный потолок и огромные окна, они же световые люки на нем: она сказала, что хочет спать под звездами, даже несмотря на то, что в городе их трудно разглядеть. Поэтому они переехали сюда, сделав кое-какую перепланировку. Сначала они раздобыли раскладной диван, на котором спали родители. А потом сделали для Питера его собственный полуэтаж.

Полуэтаж представлял собой высокую застеленную ковром платформу вдоль одной из стен их единственной жилой комнаты. Мама всегда описывала ее как «слава-богу-достаточно-большую». Несмотря на вынужденную экзотику, у Питера в его убежище было все, что папа называл «предметами первой необходимости»: кровать, стол, книжная полка с тремя обувными коробками, набитыми бейсбольными карточками, несколько мягких игрушек-зверушек и коллекция старых радиоприемников, которые Питер собрал сам или пытался это сделать. Полуэтаж отгораживали высокие, по грудь, деревянные поручни, но привычной лестницы не было — папа втиснул узкий лестничный пролет в нишу под гардероб, расположенной в стене. И хотя у себя наверху Питер мог услышать все, что громко произносят в комнате, вроде «Телефон!» или «Ужин готов!», вежливым считалось открыть дверцу бывшего гардероба и позвать сына через импровизированную лестницу.

Мама всегда пользовалась лестницей, в то время как папа частенько забывал и кричал ему что-нибудь, сидя прямо на диване в комнате. Поэтому Питер, разглядывавший в окно облака, крайне удивился, когда мама окликнула его прямо из кухни.

— Питер? — мама-англичанка произносила его имя «Пита».

Питер перевернулся на спину и что-то невнятно промычал, словно человек, по уши погруженный в домашнее задание по математике.

— Папа звонил. Он отложил работу и сегодня будет дома раньше. Сказал, что хочет сообщить нам нечто важное.

Питер осторожно сел в кровати. Голова уже почти не болела. На мгновение он будто заметил какое-то шевеление краем глаза, но стоило ему повернуть голову, как все исчезло.

— Насколько важное? — откликнулся он. Но услышал только позвякивание тарелок и шум воды в кухонной раковине.

Отец Питера был гляциологом: изучал ледники. Или, как Майлз любил их называть, «гигантские льдышки». Папина работа состояла из двух частей. Первая — преподавание в Нью-Йорке. Питер хорошо знал все, что связано с этой частью его деятельности. Папа носил джемперы с v-образными вырезами, рубашки и галстуки, по утрам неизменно пил апельсиновый сок с тостом из семи злаков и к пяти часам возвращался домой, если не играл по средам в баскетбол с коллегами. По ночам Питер слышал, как он тихонько постукивает по клавишам ноутбука, набирая очередной доклад о глобальном потеплении или лекцию для студентов.

Второй частью работы были полевые исследования. Папа недели проводил в палатке на арктическом льду, разъезжал на собачьих упряжках и снегоходах, взбирался по отвесным скалам и запускал сигнальные ракеты, чтобы отпугнуть белых медведей. Ему доводилось есть сырое тюленье мясо, летать на вертолете и проваливаться в ледяные расщелины. Питер мог узнать своего папу с этой стороны только по чужим рассказам, главным образом благодаря студентам, заглядывавшим к ним на ужин. Они постоянно болтали о том, как доктор Солемн подхватил выпадавшего из старого вертолета человека, или о том, как он отпугнул медведя выстрелом из винтовки, чтобы спасти одну из ездовых собак. Похоже было на то, будто живешь с Кларком Кентом, но так ни разу и не увидел Супермена.

Папа вернулся весь красный и такой запыхавшийся, будто бежал сюда от самого университета. Он махнул свернутой газетой в сторону комнаты, чтобы Питер и мама ждали его там, и театрально поклонился, едва не стукнувшись лбом об пол.

— Бог ты мой. — Мама искоса посмотрела на Питера. — Прямо как лакей ее величества.

Питер понимающе вздохнул. Чем больше папа волновался, тем более странно себя вел. Питер уселся на диване рядом с мамой, а папа отодвинул журнальный столик в сторону, так, чтобы встать прямо перед ними. Расчистил себе сцену. Затем многозначительно откашлялся.

Питер заворчал.

— Ты скажешь наконец или нет?

Папа улыбнулся и покачал головой.

— Это долгая история.

— А когда у тебя было по-другому?

Жестикулируя свернутой газетой, доктор Солемн начал свой рассказ.

— Когда-то давным-давно далеко к северу от Нью-Йорка, а именно на Аляске, начали возводить фундамент для одного большого дома. Один богатый филантроп строил его больше двух лет.

Он быстро посмотрел на Питера, прикидывая что-то про себя. Затем добавил:

— Филантроп — это человек, жертвующий свои деньги на благо другим людям.

— Пап, я знаю.

— Ну, конечно же. Прошу прощения. — И папа кивнул, прежде, чем продолжить.

— Филантроп с любовью строил этот дом. Он называл его своим «убежищем от оков реальности» и лично контролировал каждую деталь проекта, повторявшую его предыдущий дом под Беверли-Хиллз. Придумал огромный камин такого размера, что в нем мог в полный рост выпрямиться человек. Выбирал шкафы для кухни и плитку для ванной. Даже нашел маленький латунный знак «выключить мобильные телефоны» и поставил его перед входом.

— Молодец, — поддержала мама. Она ненавидела мобильники.

— Ой, ну хватит вам, — возмутился Питер. — Папа сам все придумывает на ходу.

Папа и бровью не повел.

— Но филантропу довелось побывать в собственном доме всего один-единственный раз. Когда он вернулся в Беверли-Хиллз, ему позвонил сторож и сказал, что в игровой комнате очень сильно просел пол, словно нечто огромное внизу пыталось всосать его любимый бильярдный стол.

Мама ахнула.

— Какой кошмар!

— Да. — Папа кивнул. — Действительно кошмар. Пришлось немедленно снести все здание. Филантроп даже не успел продемонстрировать его друзьям. Но он решил во всем разобраться.

— Естественно, — согласилась мама.

— Естественно. И ему сообщили очень странную вещь: его дом поставили на вечной мерзлоте, и она постепенно начала таять. Мерзлота оказалась не вечной, и это, как ему сказали, было вызвано глобальным потеплением.

— Глобальным потеплением? — Мама Питера покачала головой. — Никогда ни о чем таком не слышала.

Питер закатил глаза, хотя понимал, что всего год назад с удовольствием бы ей подыграл.

— Гло-баль-но-е-по-те-пле-ни-е, — по складам произнес папа, все больше включаясь в игру. — Такое научное понятие. В атмосфере земли скапливаются выхлопные газы, знаешь ли, и перегревают планету, плавят ледяные шапки полюсов и разрушают природное равновесие, принося хаос. — Он улыбнулся. — А тот филантроп оказался пытливым человеком. Он начал читать книги по глобальному потеплению. Конечно, раньше ему доводилось слышать эту фразу, но он никогда над ней не задумывался. Чем больше он читал, тем больше думал о своем шикарном доме на Аляске и тем хуже себя чувствовал. В конце концов он решил, что нужно возместить вред, причиненный природе. Может быть, даже подключить большие денежные суммы.

— Насколько большие? — Питеру не терпелось добраться до сути вопроса.

— Хорошо, что ты спросил, — сказал папа и вручил им газету, которую все это время держал в руках.

Это был университетский вестник. Питер прочел вслух заголовок на первой полосе.

«Филантроп жертвует университету 1 500 000 долларов на изучение проблемы глобального потепления».

Мама присвистнула.

— Да, — своим обычным голосом произнес папа. — Сумма действительно солидная. Достаточная для того, чтобы отправить меня со всем необходимым снаряжением в Гренландию. И для того, чтобы взять вас с собой.

Мамина улыбка словно испарилась.

— Взять с собой?

— На шесть недель. Сейчас март. Если уедем в апреле, то до конца мая вернемся назад.

У Питера перехватило дыхание. Он будет заниматься ледолазанием! Править собачьей упряжкой! И наконец-то познакомится с Суперменом!

— У Питера школа… — начала мама и кивнула в его сторону так, будто папа позабыл о его существовании.

— Рори, я знаю. Но оно стоит того. А ты сможешь дописать там свою книгу.

Мама застонала, как от зубной боли, и зажмурилась. Ей нельзя было напоминать про книгу: она уже опаздывала с ней на полгода. Мама работала микробиологом — подобное занятие объяснить еще сложнее, чем гляциологию. А ее книга рассказывала о митохондриальной ДНК, одной из самых сложных областей в микробиологии.

Мама мученически закатила глаза и посмотрела на окна под потолком.

— Но почему именно сейчас? Почему не в следующем году? Питеру уже будет тринадцать…

— В Гренландии происходят серьезные изменения климата, — деловито начал объяснять папа. — И намного быстрее, чем мы могли предположить.

Питер молчал, но в его голове тем временем одна яркая картинка сменяла другую. Он уже представлял себе, как они с мамой и папой играют в монополию в уютной теплой палатке. Как он правит упряжкой белоснежных пушистых собак. «И никакой школы», — запел голос в его голове.

Никакой школы, никакой школы, никакой школы…

— Я с тобой, пап!

— Замечательно, Пит. Я знал, что ты меня поддержишь.

Папа улыбнулся ему и затем посмотрел вслед маме, которая молча встала и ушла на кухню.

Они заказали пиццу, но никто, кроме Питера, ее не ел. Родители перешептывались о чем-то, сидя на диване, и на письменном столе перед ними росла гора календарей, карт и путеводителей.

Питер позвонил Майлзу в дом его папы (был понедельник) и сообщил ему последние новости.

— Ого, — восхитился Майлз. — Шесть недель без китайской еды?

— Я как-то об этом не подумал, — признался Питер.

— Попытаюсь прислать тебе чего-нибудь туда, вниз. Службой специальной доставки.

— Наверх.

— Чего наверх?

— Прислать мне чего-нибудь наверх. Гренландия на севере, неуч.

— Да, понял. Как раз вижу ее на папином землешаре. Огромный такой остров.

— Дай-ка угадаю: «землешар» — это глобус, что ли? — Майлз любил придумывать новые названия вещей. Он даже начал составлять свой словарь.

— Неплохое словечко, да? Когда ты уезжаешь, кстати?

— Не знаю пока. Родители еще не решили окончательно.

— Надеюсь, не завтра или что-нибудь типа того?

— Скорее всего, в следующем месяце. Мы сможем переписываться по почте. Папа всегда берет с собой кучу компьютерной техники.

— Ты не узнаешь меня, когда вернешься, — заметил Майлз. — Я иду на греблю.

— Какую такую греблю?

— Не какую-такую, а академическую, болван. На длиннющих таких лодках. Бицепсы вырастут — полный отпад.