Помоги проекту - поделись книгой:
С полминуты оба молчали. Наконец доктор сказал:
— Клянусь. Но это не лучшее стратегическое решение капитана Блада.
— Кто дает мне советы? — Питер Блад снова потянулся к бутылке. — Еще один тост, напоследок. Ваш лимонад наливайте сами.
— За удачу.
— За удачу.
— Куда мне написать вам? — Если меня не повесят раньше, чем вы обоснуетесь в Лондоне, закончил про себя капитан.
— Я обещал писать Анри Пелисье, он врач и живет здесь, в Кайоне. Если вы спросите его, он сообщит мой адрес в Англии. Я записал для вас его имя и как найти его дом… — Слоан открыл свою карманную книжечку, и оттуда вылетел листок бумаги, который он подхватил так поспешно, будто падало драгоценное фарфоровое блюдце. Привлеченный именно этим резким движением, капитан Блад поднялся из-за стола — но, заглянув в листок, сразу понял, что совершил неделикатный поступок.
На нем был не адрес, а рисунок терракотовым карандашом. Один из рисунков преподобного Мура, с пометкой в углу «Сикстин-Майл-Уок-Менор, Ямайка», и видно было, что он лежит в записной книжке уже давно. Стройная шея, лоб античной статуи, обрамленный кудрями английского эльфа, пристальный взгляд и любезная улыбка на тонких губах: «Доктор Слоан, неужели это вы?»
— Хорошо, согласен, я не умнее Абсолона, — тихо сказал доктор и снова вложил рисунок в книжку. — И не умнее вас. Вот: Анри Пелисье, не забудьте, Питер. Божьи пути неисповедимы, может быть, еще встретимся.
Когда за ним закрылась дверь таверны, капитан Блад спрятал записку в карман и налил себе еще. Слоан отправится на Ямайку, оттуда в Англию. Два-три месяца — и он увидит английский берег. В Лондоне помирится с наставником или сам себе купит практику, днем будет навещать больных, а по вечерам писать письма ученым друзьям и книгу про антильскую флору. А может, вернется в графство Даун, где пестрые коровы пасутся на зеленых холмах, а ветер с моря приносит дожди и туманы. Останется холостяком, это ему пойдет. Или шустрые местные свахи отыщут для него какую-нибудь девицу — мало ли охотниц выйти за доктора. «Клянусь всеми святыми, и этот человек еще жалуется на судьбу? Тогда как я спас от разграбления английский город и после этого удрал, как ярмарочный вор, чтобы не попасть на виселицу…»
Вспомнив, чем закончилась его собственная — которая бишь по счету? — попытка послужить Англии, Блад застонал сквозь зубы и махом допил ром. А когда опустил стакан, встретился с укоризненным взглядом единственного глаза Волверстона.
— Питер, ты снова за старое? Ты же был почти трезвый, а этот лондонский коновал опять тебя споил! Бросай это дело, тебя ищут какие-то французы, говорят, что от самого де Кюсси!
Климат Англии ничем не напоминает тропический, но и в Лондоне бывают ясные дни, когда приходит май. Блестел на солнце крест колокольни кирпичной церкви Святого Эгидия-в-Полях, ангельским голосом пел орган, и любопытные ожидали появления новобрачных. Венчались доктор Ханс Слоан, секретарь Королевского общества, член Королевской медицинской коллегии, врач Христовой больницы, и миссис Элизабет Лэнгли Роуз, дочь олдермена Джона Лэнгли, вдова Фулка Роуза, владельца плантаций на Ямайке. Ханс и Элизабет Слоан вышли на весеннюю улицу, держась за руки, как дети, стоически вынося комментарии лондонской толпы, а может быть, и не слыша их.
Богатство невесты вызвало шутки и толки в научном сообществе. Помимо значительного состояния, олдермен оставил дочери дом на Грейт-Рассел-стрит, и к этому добавилась треть доходов от сахарных плантаций покойного мужа. Однако назвать мезальянсом этот брак никто бы не решился: вдова колониального плантатора выбрала в мужья блестящего врача и ученого, вхожего в лучшие столичные дома. Доктор Сиденхэм скончался, пока его ученик путешествовал по Вест-Индии, и все же медицинская карьера доктора Слоана складывалась на редкость удачно. Светлый камзол с золотым шитьем и драгоценными пуговицами он носил непринужденно, как придворный, и выглядел вполне достойно рядом с женой. На Элизабет было платье из золотистого атласа, с фрипоном, отделанным золотыми кружевами, а волосы она уложила в низкую прическу, теперь вновь дозволенную модой. Плечи ее укрывала парчовая накидка, подбитая мехом. «Тебе не холодно?» — «Нет, нисколько». — «Если будет холодно, сразу скажи». — Для кого-то этот май был теплым, но не для той, кто полжизни провела в Вест-Индии. Тем не менее новобрачная казалась цветущей и, как отметили ее наблюдательные родственницы и подруги, «куда более счастливой, чем на своей первой свадьбе».
— Мое первое замужество разлучило меня с родиной, а второе вернуло в Англию, к любящим родным и близким, — с улыбкой отвечала миссис Слоан, — как я могу быть несчастной?
Конечно, дело было именно в этом. Когда ученый холостяк и вдова плантатора не держались за руки, они все время обменивались взглядами, словно каждый из них боялся, что другой может исчезнуть. Граждане Республики Писем напрасно ждали корреспонденций от доктора Слоана. Лондонские коллеги, из тех, кто наиболее подвержен зависти, как бы ненароком спрашивали, не приходилось ли ему читать о теории, согласно которой семейное счастье угнетает умственную активность. Доктор слушал их с улыбкой, вполне подтверждающей упомянутую теорию, и на собраниях Королевского общества, когда не нужно было вести протоколы, поддавался рассеянности.
Все эти годы доктор поддерживал профессиональные и дружеские связи, которые успел завязать на Антильских островах, и многие из гостей, прибывшие поздравить новобрачных, вызывали высокомерное недоумение у лондонского высшего света: «Так или иначе, дорогая, жизнь в колониях накладывает отпечаток…» Тем больший эффект произвел очередной визитер.
Когда он вышел из кареты, столпившиеся у подъезда зеваки полезли друг другу на плечи, шумно обсуждая модную шляпу, сверкающее шитье и драгоценные камни на синем камзоле, эбеновую трость с золотым набалдашником. В зале племянник герцога Монтегю и доверенное лицо лорда Черчилля неожиданно для себя сделали шаг назад, давая незнакомцу пройти. Девицы и дамы заволновались, как цветник под летним ветерком: «Кто это?» Гостю могло быть лет сорок, но синие глаза так ярко выделялись на смуглом лице, а в легких движениях ощущалась такая уверенность, что даже самые юные девы были заинтригованы, а их кавалеры обеспокоены. Вероятно, кто-то из гостей разочарованно вздохнул, когда его представили, — незнакомец оказался не герцогом и даже не графом, а всего лишь мистером Бладом, — но только не те, кто приехал с Ямайки.
После формальных приветствий и поклонов хозяин и гость обнялись, как старые друзья.
— Мои уроки пошли на пользу?
— Нарядился, как театральный король!
Слышал ли кто этот более чем странный обмен репликами, трудно сказать.
Подарки мистера Блада были не менее загадочными, чем он сам: дюжина бутылок канарского и небольшой бочонок, который втащили двое слуг. В бочонке была земля, из земли торчала малопривлекательная ветка с несколькими листьями странной формы. Бочонок имел больший успех, чем бутылки: хозяин снова обнял дарителя, потом, наскоро извинившись, вместе с подарком покинул гостей и отсутствовал не менее четверти часа. Что ж, многие ученые слегка не от мира сего, могло быть куда хуже.
Мистер Блад тем временем развлекал дам. Новобрачной он преподнес бриллиантовое ожерелье, способное потрясти своей предполагаемой стоимостью даже семейство Роузов. Вручив подарок, склонился к ее руке и наговорил комплиментов, от которых сестры и племянницы Ханса Слоана начали переглядываться и шепотом бранить доктора за несвоевременную отлучку. Однако Элизабет Слоан нисколько не смутилась, как если бы гость приходился ей родственником или старым другом. А когда он, в ответ на расспросы, протянул ей конверт, надписанный женской рукой, Элизабет зашла так далеко, что коснулась пальцами губ, передавая поцелуй. Колониальные нравы!
Юной падчерице доктора достались пять редких жемчужин. Почему-то она назвала гостя «капитаном Джонсоном» и страшно покраснела, узнав, что ошиблась. Элизабет-младшая только что с горечью убедилась, что лондонский климат и лондонский этикет именно таковы, как о них говорили на Ямайке, и крайне нуждалась в ободрении и утешении. Сейчас Питер Блад знал гораздо больше о том, как разговаривают с маленькими девочками, но Лиз уже отметила свой четырнадцатый день рождения, и он опять был в тупике. А некий молодой джентльмен, который следовал за ней повсюду, так неучтиво взглянул на гостя из колоний, что… в конце концов, жизнь в Лондоне тоже имеет свои приятные стороны, не правда ли?
Дела задержали Питера Блада в столице на несколько недель. Он еще несколько раз бывал у Слоанов, и они с доктором подолгу сидели у него в кабинете или в гостиной, о чем-то беседуя. Вероятнее всего, о ботанических штудиях.
2014
Биографическая справка
Поделиться книгой: