Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы не лжете?
— Миссис Роуз!
— Хорошо, примите мои извинения. Но почему он так решил?
— Полагаю, столь благородный порыв не нуждается в объяснениях, — чопорно произнес капитан, но, увидев, как дрогнули ее губы, сменил тон.
— Миссис Роуз, я уверен, что причина существует. И вам она известна лучше, чем кому-либо в этом мире. Он знал, что в Чарлзтауне находитесь вы.
— О…
Элизабет Роуз сделала маленький шаг в сторону, чтобы оказаться спиной к окну, но это мало помогло. Самая богатая женщина Ямайки залилась краской от шеи до лба, как деревенская девица, которой преподнесли букетик маргариток, и не могла удержать счастливую улыбку, а может быть, и слезы. Капитан Блад опустил глаза и разглядывал носки своих сапог, пока она не заговорила снова.
— Ведь это вы привезли его с Ямайки на своем корабле?
— Не совсем с Ямайки, но с одного из островов, расположенных неподалеку.
— Убирайтесь отсюда немедленно. Как можно скорее, чтобы никто больше не увидел вас вместе. Я не знаю, когда встанет на ноги мой муж, и, надеюсь, вы понимаете, что случится, когда он не подтвердит мои слова.
— Согласен. Даю вам слово, я так и сделаю, сегодня же. Но должен признаться, что доктор Слоан намеревается отплыть на моем корабле. Если говорить всю правду, он нанял меня для этого, и ему известно, кто я.
— Странно. Должно быть, это очередное свидетельство женской глупости, — в этих словах прозвучала горькая ирония, — но я думаю, что вам можно доверять. Мне говорила о вас Арабелла Бишоп, я знаю, как вы спасли ее и лорда Джулиана Уэйда и что случилось затем. Однако я уверена, что на Невисе немногие разделяют мое мнение.
Капитан почтительно поклонился, борясь с желанием задать вопрос: не говорила ли мисс Бишоп о нем чего-нибудь еще, и если да, то не запомнилось ли миссис Роуз, что именно? Он знал, что не спросит, что спрашивать нельзя, и знал, что тысячу раз проклянет себя за это молчание.
— Подойдите сюда. Вот, возьмите, и не смейте отказываться, этот жемчуг мой собственный. — В ладонь ему легли жемчужные зерна. — Это стоит того вознаграждения, которое мог бы выплатить вам вице-губернатор. Уезжайте сейчас же, увезите доктора Слоана с собой, проследите, чтобы он был в безопасности. И передайте ему… передайте, что мои молитвы всегда будут с ним.
— Я думал, вы скажете ему это сами, — заметил капитан Блад.
— Я? Нет, я не могу…
— Вы не можете быть так жестоки и несправедливы, — согласился он. — Ваш отъезд задерживается, мы отбываем немедленно, а доктор вскоре должен будет вернуться в Лондон. Кто знает, когда вы увидитесь снова. Я откланяюсь, с вашего позволения. Благодарю за память о моей малозначительной персоне.
На аллее Блад отыскал скамью под магнолией, сел и вытащил трубку. Удивительно, но этот день еще не кончился: солнце было высоко, до темноты оставалось часа четыре.
Чтобы не думать о мисс Бишоп, он стал думать о миссис Роуз. Конечно, эта красивая, умная и храбрая женщина не пара своему супругу. Сделку, которую заключили ее родители, можно было бы назвать жестокой, если не знать примеров настоящей жестокости. Питеру Бладу не один раз приходилось спасать женщин и девушек от чудовищ в человеческом облике, но когда принцесса обвенчана со своим мелким и захудалым людоедом, рыцарь вынужден опустить копье. Что ж, ни в каких книгах не сказано, что все мы должны быть счастливы в этой жизни.
Блад задумчиво разглядывал песок перед собой, и ему казалось, что он различает следы детских туфелек. Он подумал, что хотел бы увидеть маленькую Элизабет еще раз, как будто ее появление могло что-то объяснить в этой истории. Но девочка больше не выбегала из дома: наверное, ее поймали няньки и призвали к порядку.
Он успел докурить и выбить трубку, когда в аллее появился доктор. По его виду можно было сделать вывод, что объяснение состоялось, но никаких подробностей он не пожелал сообщить. Строго говоря, он не произнес ни одного слова, за исключением согласия идти в порт. А когда они вышли на улицу, остановился, обернулся и некоторое время смотрел на деревья за решеткой и крышу особняка, словно хотел запомнить эту картину.
Самая приятная новость за последние сутки: «Атропос» была здесь. Стояла на рейде, покачивая высокими мачтами, над бортом виднелась голова часового. Дом, милый дом.
Каноэ исчезло вместе с большей частью пристани, но лодочники уже предлагали свои услуги, так что Бладу и Слоану не пришлось грести даже до корабля. Их лодка прошла рядом с торчащими из воды мачтами «Лаки джорней»; на грот-мачте еще висел английский флаг.
Волверстон расхаживал туда и сюда по шкафуту, ожидая, пока они поднимутся на борт. Он желал знать, какого дьявола Питер забыл в Чарлзтауне, кто обстреливал порт из пушек, почему, смоляной фал им обоим в глотку, он не может и на минуту смежить свой глаз без того, чтобы капитан попал в переделку. Отнеся последний вопрос к риторическим, Блад постарался ответить на первые два. Услышав о смерти Леклерка, Волверстон буркнул: «Море будет чище», перестал браниться и начал выспрашивать подробности.
Они благополучно забрали преподобного Мура, Абсолона и «образцы»; команда «Атропос» перенесла все вещи за один раз, после чего корабль взял курс на Тортугу. Слоан руководил погрузкой, за ужином в красках живописал преподобному их приключения (правда, у него вышло, что пиратские корабли они заметили случайно на пути в город). Выглядел он почти прежним, разве что ел и пил в столь малых количествах, что кок «Атропос» мог бы счесть это оскорблением, и, когда не поддерживал разговор, сидел как-то очень уж тихо, будто движения причиняли ему боль, — впрочем, в этом не было ничего необычного после такого дня.
Ночное небо опять затянуло дымкой, так что едва можно было различить Полярную звезду по правому борту. Капитан Блад заметил знакомую фигуру на кормовой галерее и попытался вспомнить, говорил ли он доктору о курении на корабле, дозволенных и недозволенных для этого местах. Не вспомнил и сам подошел к нему.
Доктор и не собирался курить. Он стоял, опираясь локтями о поручень, и смотрел вниз, в темноту. Разглядывать там было решительно нечего, кроме кильватерного следа и бликов от кормовых фонарей на черной воде.
— Море сегодня не светится, Ханс?
Тот взглянул на капитана, как бы раздумывая над тем, что ему сказали. Затем спросил:
— Где вы взяли письмо от полковника Стокса?
— Сам написал, пока мне пришивали галун. Попросил у портного бумагу и письменные принадлежности. В его ремесле это нужная вещь, должники часто пишут ему расписки. Я как раз и увидел у него расписку полковника на десять фунтов, подпись была достаточно проста, чтобы воспроизвести ее без подготовки, и я решил не упускать случая. Имя командующего фортом узнал еще раньше. Таковы солдаты, Ханс: они легко совершают действия, на которые штатский никогда бы не решился, по единственной причине — потому что им отдан приказ; но эта причина им необходима.
Доктор поднял брови, однако не стал заявлять ничего из того, что должно заявлять джентльмену, услышавшему о подделке письма; не сподобившись даже на простое «это неслыханно», он только хмыкнул и покрутил головой.
— У нас был длинный день, — как ни в чем не бывало продолжал капитан. — Путешествие на лодке, верховая езда, потом стрельба и светские беседы — не знаю, как вам, а с меня довольно. Почему бы нам не выпить еще по стаканчику и не отправиться спать? Даю вам честное слово, что ничего любопытного вы здесь не увидите, тем более в такой тьме.
Слоан продолжал смотреть за борт.
— Питер, вы старше меня, вы многое повидали. Как вы думаете, за что мне это?
— Что именно?
— Этот проклятый выстрел, там, на площади. Пистолет мог быть не заряжен, мог дать осечку. Я плохой стрелок, вы же видели, я в дерево попадаю один раз из двух! Я мог смотреть в другую сторону, мог растеряться… Ну почему вышло так? Чем я прогневил Господа?
— Она любит вас?
Доктор молча прикрыл глаза.
— А я спас от смерти ее мужа. Идиот. — Он опустил голову и сжал кулаки.
— Позволю себе неделикатный вопрос. Вы узнали Роуза до того, как выстрелили, или после?
— Сам не понимаю. Я увидел того, с саблей, и… это было, как вы говорили: что-то повело мою руку, я только подчинился. Но я должен был его узнать. Я лучше всех знаю, как он выглядит, я его вижу во сне…
Он помолчал и добавил шепотом:
— И что бы мне стоило взять чуть ниже. Кто бы спросил с плохого стрелка.
Блад удержался от назиданий: этот голос в своем сердце он слышал каждый раз, как думал о лорде Джулиане. Но это бы стало горем для мисс Бишоп, повторял он снова и снова, потому я не сделал и не сделаю ничего подобного. Плакала бы Элизабет Роуз о своем муже, человеке достойном, насколько это возможно для плантатора?.. Слоана надо забирать отсюда, сказал он сам себе, в таком расположении духа не стоит слишком долго глядеть через борт.
Будто услышав его мысли, доктор сказал:
— Топиться глупо, я хорошо плаваю, будет трудно. Эти капли доктора Сиденхэма — у меня осталась еще половина пузырька. Пациенты после них так сладко спят, даже те, кто страдал от сильных болей. Двух-трехкратная доза, я читал, достаточна… глаза закроются, и все.
— А что потом? — Капитан Блад крепко взял его за плечо и повернул к себе. — Ханс?
— Да… Но что же мне делать, я сойду с ума, если буду дальше думать об этом!
На лице капитана появилась мрачная улыбка.
— Есть и другие лекарства. Довольно стоять тут, пойдемте вниз.
Когда капитан зажег свечу, в углу блеснули глаза Абсолона, сидевшего на корточках, — зачем-то он прокрался в каюту доктора вслед за ними. Слоан посмотрел на стакан рома, как Сократ на пресловутую чашу. Но, повинуясь приглашающему жесту Блада, выпил — залпом и сморщившись.
— Ф-фу, мерзость. Вот это и есть хваленый ямайский ром?
— Неужели до сих пор не пробовали?
— Я не пью крепкого… Это что же, чистый спиритус вини?
— Чуть более шестидесяти объемных долей, насколько мне известно, — невозмутимо ответил капитан, — остальное, по-видимому, экстракт перебродившего сахарного тростника.
— Чудовищная вонь. Вы и в самом деле думаете, что…
Договорить ему было не суждено: ром подействовал не хуже, чем опиумные капли. Капитан Блад едва успел отодвинуть пустой стакан, чтобы доктор не сбил его головой. Поразмыслив, он взял с койки одеяло, расстелил на полу каюты и уложил на него Слоана, которому, по-видимому, было безразлично, спать ли сидя или лежа. На цыпочках подбежал Абсолон со вторым одеялом.
— Ты почему тут? — шепотом спросил его Блад. — Разве ты не должен быть у преподобного Мура?
— Мастер преподобный сказал мне быть тут, сэр. Следить мастера доктора, что он ест, как он спит. — Абсолон многозначительно вытаращил глаза и добавил: — От греха, мастер преподобный сказал, сэр.
Блад усмехнулся. Молокосос священник знал о своем патроне больше, чем считал приличным показывать. То-то он поджал губы, когда прозвучало имя Роузов… Любопытно, сколько людей капитана Блада знают о его чувствах к Арабелле Бишоп. По всему выходит, что несколько дюжин, если не сотня.
— Отдыхай, — сказал он Абсолону. — Мастер доктор проспит до утра, но утром ты ему наверняка понадобишься.
Капитан взял со стола свечу, подумал, не прихватить ли дорожный ларчик доктора с медикаментами — от греха, как сказали бы преподобный Мур и Абсолон. Однако не стал этого делать и забрал только бутылку.
Двумя днями позже капитан Блад и доктор Слоан снова сидели в таверне «У французского короля». Капитан пил ром, доктор — вино, разведенное водой: его отвращение к крепким напиткам теперь базировалось на опыте. Зато греховные мысли об упущенных возможностях и сведении счетов с жизнью его, похоже, оставили. Внимания доктора ждали восемьсот с лишним гербарных листов, и живые «образцы», и обязательства перед Республикой Писем, и — в-последних, но не по значению — вдовствующая герцогиня (по слухам, все еще обворожительная), которая не спешила освобождать его от должности семейного врача. Они с преподобным Муром уже нашли корабль, на котором должны были отплыть на Ямайку, таким образом, их с капитаном Бладом пути, так странно пересекшиеся, расходились, вероятно, навсегда.
Капитан не забыл о своем обещании вернуть деньги за камзолы, шитые золотом, и кучка монет на столе опять заставила Слоана схватиться за голову.
— Питер, но все-таки это было безумие! Такие деньги, и за что — за верхнее платье?! Я уверен, что эти проходимцы вас надули!
Блад посмотрел на него долгим взглядом, отхлебнул из стакана — похоже, его забавляло то, как собеседник кривится при виде рома.
— Служанка в доме моих родителей рассказывала, что каждый шотландец носит на груди небольшого демона, имеющего вид и повадки серой жабы. И как только хозяин платит золотом, демон давит ему на грудь и не дает дышать, оттого шотландцы такие скупые. — Он говорил серьезно и веско, как бы раскрывая страшную тайну, однако, взглянув в лицо доктора, готового аргументировать несуществование жабоподобных демонов, не выдержал и рассмеялся.
— О, здравомыслие многим ирландцам кажется серой жабой! — отпарировал Слоан. — Признайтесь наконец, что ваши траты были неразумны.
— Напротив, они были необходимы. Вы так ничего и не поняли?
— Честно говоря, нет. Объясните.
— Сколько вы могли бы отдать за хороший костюм?
— По здешним ценам? Ну… пусть пятьдесят ливров.
— Прекрасно. Потратьте у портного вчетверо больше. Сумму, названную вами, можно и удесятерить, но лучше привыкать постепенно.
— Питер, вы опять шутите?
— Нисколько. Я говорю совершенно серьезно: вы должны это испытать! В вашем семействе это, наверное, не принято, но, сказать правду, это не было принято и в моем.
— Нет, мне не жаль денег, но… за что? Это же какой-то обман! Что в камзоле может столько стоить?!
Удивительно, подумал Питер Блад. Про Ханса Слоана его земляки наверняка говорят, что он гребет деньги лопатой. И в самом деле, доходы способного непьющего врача должны быть солидными, а если ему удастся провернуть дело с перуанской корой, которое он задумал, то, как знать, может, наберет и на дом в предместье. Но в действительности он никогда не видел столько золота, чтобы его можно было бы грести лопатой, — скажем, миллиона реалов в одном корабельном трюме. Покупка костюма — пустячный расход, не стоящий упоминания, а расточительство — это, к примеру, потопить собственный корабль, чтобы научить уму-разуму чиновника… Или тут дело в характере? Еще до того, как стать пиратом, я был готов потратить много, чтобы получить еще больше.
— Главным образом покрой и материя лучшего качества, — сказал он. — А также всяческие пустяки: золотое шитье и пуговицы, драгоценные камни, стразы. И, конечно, работа мастеров.
— Не понимаю. На что мне драгоценные камни? Я же врач, а не… э-э…
— Ничего, я не в обиде. Как бы объяснить… Вот: за эти дни я много наслушался от вас и преподобного Мура о форме листьев. Наше платье — это наши листья, как в Книге Бытия. Глядя на них, все понимают, какого мы рода и вида. Иногда ошибаются, не видя, хм, плодов… Но когда ты одет, как герцог, тебя слушают, как герцога, вот что я хочу сказать. Даже секундное замешательство противника, пока он решает, чем ему грозит спор с таким важным лицом, можно обратить себе на пользу, будь ты врач или пират. А выгоды могут быть так значительны, что вы просто забудете о прежних расходах.
— В этом что-то есть, Питер. Но это было бы слишком просто. Я видел многих нарядных мужчин, ничтожных во всех отношениях.
— Все так, но есть еще и второе правило: преимущество надо суметь использовать. Никогда не уступай, если ты прав, уступай, не теряя достоинства, если неправ.
— А вот это умно. И еще умнее, если над этим поразмыслить. Но что, если обстоятельства не позволяют поступать по-своему?
— Меняй обстоятельства!
— Вам легко говорить.
— Да, мне легко… Вы правы, Ханс. Собственные обстоятельства я изменить не могу.
— Питер, — Слоан положил руку ему на локоть, — я, как вы знаете, отправляюсь в Порт-Ройял. Наверняка я встречусь там с мисс Арабеллой Бишоп.
Блад почувствовал, что удары его сердца больно отдаются в голове — вероятно, из-за выпитого.
— Для чего вы мне это говорите?
— Полагаю, вы знаете, для чего. Я мог бы отвезти ей письмо или что-нибудь передать на словах.
«Проклятье! Значит, все-таки я разболтался перед ним по пути на Невис!» Они посмотрели друг на друга через трактирный стол. Капитан Блад был страшен, от такого его взгляда пятились даже соратники. Доктор убрал руку, но продолжал ожидать ответа.
— Нет, — хрипло сказал капитан и откашлялся. — Нет, я вам говорю. Что бы я ни болтал, это больше не имеет значения. Вы ничего ей не скажете, Ханс.
— Как вам будет угодно, — с подозрительной легкостью согласился Слоан.
— Поклянитесь! Дайте слово, что не будете говорить с ней обо мне!
Поделиться книгой: