НА СУШЕ И НА МОРЕ 1963

Помощником его был ихтиолог Молчанов Юрий Михайлович, до самозабвения любивший свою профессию. Буслаев не раз посмеивался над ним, что к рыбе он относится с большей нежностью, чем к жене.

Третьим специалистом экспедиции был экономгеограф Скробов Степан Фомич, преподаватель института, не раз выступавший в печати со статьями по вопросам развития производительных сил края.

В экспедицию была зачислена лаборанткой молодой ихтиолог Дабагир Галина Петровна — выпускница рыбного техникума. В Могдах в состав экспедиции был взят проводником Яковлев Егор и подсобником — молодой парень, дальний родственник Егора.

Экспедиция носила разведочный характер и должна была высказать свои соображения о путях использования природных богатств тех северных районов края, где перспектив на развитие горной промышленности и сельского хозяйства пока не предвиделось.

Звериная тропа, которой придерживалась экспедиция, оборвалась неожиданно. С двух сторон реку зажимали сопки. Ни водой, ни берегом этого непропуска не одолеть. Иного выхода нет, как только взбираться на кручу.

— За морским лососем — и в горы! — ворчал усталый Буслаев. — Я по наивности думал, из лодки не придется вылезать, а тут ихтиологу впору альпинистом быть. Егор! — окликнул он проводника. — Куда пойдем?

— Люди можно прямо ходить. Лошадь далеко кругом вести надо!

— Тогда привал! — скомандовал Буслаев. — Думаю так, — говорил он немного позднее, когда лошади были развьючены, — нерестовая протока где-то рядом, может быть, за этими скалами. Мы с Молчановым сходим, разведаем, а к ночи вернемся обратно.

На камнях, затянутых мхами, рос ненадежный, хилый пихтач. Цепляясь за молодые деревца, чтобы не сорваться, Буслаев и Молчанов полезли наверх.

По круче вилась еле приметная тропка. В зимнее время изюбры держатся мест, где есть для них отстой — скалистые обрывы, на которых они могли бы спасаться от волков.

Зеленое море расстилалось там, откуда пришла экспедиция. Дальний край тайги, у Амгуни, тонул в голубом мареве. На самом горизонте сквозь пелену этого легкого тумана призрачными зубчатыми стенами поднимались далекие горы — хребет, отделяющий Амгунь от Сулука. Облака, легкие, как пена, повисли над зубчатой стеной.

Круча, на которую взобрались путники, была лишь первой ступенькой Баджальского хребта. Горы неприступной стеной отгородили долину Амгуни с юга от всего остального мира. Островерхий хребет горделиво вздымал свои зубцы над кучевыми облаками, пробиравшимися пепельно-серыми, испятнанными лишайниками склонами.

Буслаев осмотрелся. Река Баджал, перед тем как войти в каменные ворота — непропуск, разбивалась на два рукава — протоки.

На более широком, главном русле громоздились выбеленные дождями и солнцем завалы, вся вода была в бурунах. Зато в ближней проточке, как в тихой заводи. Над нею, распластав крылья, кружили орланы-белохвосты.

— Надо спуститься, — предложил Буслаев. — Наверно, это и есть нерестилище, о котором говорил Егор. Птица зря кружить не станет.

— Пошли.

Молчанов пошел вперед. Изюб-риная тропа привела их вниз, в густой сумрачный ельник. Кроны деревьев так тесно сомкнулись, что сквозь них до земли не пробивался ни один солнечный луч. Даже зеленый мох не мог расти в таком затемненном месте. Лишь сухие иглы толстым слоем устилали землю. Вперемежку с елками росли светлокорые пихты, почти лишенные внизу ветвей. На берегу виднелась хорошо утоптанная медвежья тропа. Следы медвежьих когтей — отметины на стволах пихт; иные столь высоко, что не достать рукой.

Заметив людей, рыбы испуганно метнулись от берега. Чуть ниже — мелкий перекат. Вода едва покрывала донную гальку. Здесь не проплыть и карасю; но кетины, изгибаясь, хлеща хвостом о камни, стремительно проползали через мелководье и скрывались на глубине.

Круги от всплесков расходились к берегам, затухали. Прозрачная вода, в которой видны мельчайшие камешки, недвижима. Протока пуста, будто только что не мелькали здесь темные рыбьи силуэты.

Молчанов разочарованно глянул на Буслаева.

— Если будем ломиться по-медвежьи, не подойдем.

— Да-а, эдак мы с тобой действительно ничего не увидим. Тут именно надо подходить по-медвежьи. Медведь-то не только наблюдает за рыбой, ухитряется и ловить ее.

Из небольшого распадка в протоку, журча, сбегал ручей. Еще издали было заметно, как там вода кипит и волнуется от частых всплесков.

Буслаев тронул за плечо Молчанова, указал рукой: «В обход!» Прячась за деревьями, стараясь не хрустнуть веткой, они подходили к тому месту, где сбилась в стадо рыба.

Укрываясь за большой елкой, они стали наблюдать сверху. В затененной деревьями протоке хорошо было видно все, что делалось в воде. У ключа до сотни кетин. Беспорядочная, на первый взгляд, стая состояла из парочек. У самочки темная полоса вдоль тела. Позади нее — самец. Он значительно крупнее. Время от времени он подплывает к своей подруге и, выгнувшись, вдруг мелко затрясется всем телом. Кажется, не рыба, а петух задорно, боком, подступает к курице, чертит опущенным крылом и трясет перед ней оперением.

Самочке пока не до этих знаков внимания: она отыскивает место для гнезда. Чтобы икра хорошо развивалась, надо найти такое место, где бы из-под гальки пробивались крохотные ключики — они будут обмывать икру чистой, насыщенной кислородом водой, смывать с нее ил. Икре ведь надлежит пролежать сто тридцать дней! Наконец место найдено, но на него претендует другая самка. Завязывается драка. Так вот для чего кете зубы! Рыбы хватают челюстями друг друга за бока, за голову, отчаянно треплют за хвост, и без того избитый о камни перекатов и заломы. Самочка далеко угнала свою противницу и вернулась: Буслаев узнал ее среди других по двум светлым пятнам на боку. Это отметины, оставленные на теле рыбы присосавшимися миногами, которые отвалились, когда их «кормилица» вошла из соленой воды в пресную.

Кета начала рыть ямку. Ударяя о дно хвостом, она сдвигала с места гальку. Где камни не поддавались, она подталкивала их боком, головой. В работе ей помогал самец. Рыбы делали свое дело, не обращая внимания на других: время дорого! Если к парочке подплывал самец, еще не нашедший себе подруги, между самцами разгоралась настоящая битва, успех которой решали сила и острые зубы.

Началось самое интересное: самка плотно прижалась телом к сделанному углублению. Мечет икру! Самец заходит выше ее по течению, и в мгновение, словно кто-то взял и вылил в прозрачную воду стакан молока, клубится облачко, и рыбы исчезают в побелевшей воде. Но работа не кончена: надо засыпать гнездо крупной галькой так, чтобы образовался бугор.

Сук, на который навалился Молчанов грудью, треснул. Испуганная рыба метнулась в стороны. Буслаев поднялся:

— Пошли!

Больше не таясь, они пошли берегом протоки.

— Вот и все таинство, ради которого рыба идет за тысячи километров, — сказал Буслаев. — Странно устроила природа. Нет того, чтобы послать кету в любую другую реку — только в то место, где вывелась. А разгадка? Нет ее.

— К сожалению, ихтиологи могут только констатировать факт возвращения рыбы к месту своего рождения, — проговорил Молчанов. — Процент возврата колеблется около единицы. И не удивительно, мальков на их пути подкарауливают ленки, чебаки, щука, в море кетой питаются тюлени и белухи. На возвратном пути рыбу подстерегают сети. Все наши переговоры с японцами пока не дают проку. Никаких норм вылова рыбопромышленники не признают. Море на путях подхода рыбы к Курилам буквально перегораживают сетями. Что ж вы хотите после этого? Наконец, и наши рыбаки должны ловить.

— Все так, но скажи, почему вот эта отметавшая икру парочка должна стать добычей ворон, колонков, медведей? Две недели она еще будет держаться над гнездами, а потом погибнет. Ведь ни одна не вернется в море, — Буслаев помолчал. — Я уже двадцать лет в крае. Всего здесь насмотрелся. А вот такое, что мы сегодня с вами наблюдали, мало кому доводилось видеть. Я сколько хожу по тайге, а увидел это впервые…

Молчанов пожал плечами.

Они прошли берегом километра четыре до места соединения нерестовой протоки с главным руслом Баджала. Тем же путем, через кручу, вернулись в лагерь. В небе зажигались первые трепетные звезды. Синие туманы, заливая берега, топили долину реки.

Вечером все засиделись у огня: приводили в порядок записи, вычерчивали схемы, профили.

Егор у костра возился с ужином: помешивал палкой в ведре не то жидкую кашу, не то густой суп.

— А что, Егор, — спросил Скробов, — здесь раньше жили люди?

— Это место раньше эвенки жили, — оживился Егор. — Днем, помнишь, около высокой скалы ходили? Там я родился.

Скробов понимающе кивает головой.

— Место хорошее. Летом ленок, таймень, осенью — кеты много. В сопках сохатый есть, другой зверь. Вечером стрелку поставил на кабарожку — утром мясо есть. Соболь много. На сопках самые хорошие пастбища. Такое место жалко бросать…

— А почему теперь здесь не живут эвенки?

— Теперь в деревне, в Могдах, все живи. Там земля, огород садить можно, там школа, сельсовет, там колхоз.

После ужина Егор долго сидел у костра, задумчиво смотрел на огонь. Днем он посетил место, где стояла когда-то юрта, в которой мать качала его — совсем маленького кунакана — в люльке. Ничего, даже затесок на деревьях не осталось. А все как будто оставалось по-прежнему: те же серые, в меховых шубах, камни, вроде тот же лес, так же струится прозрачная вода в протоке. «Тайга хитрая, — осматривая старый табор, размышлял Егор. — Куда девала старые деревья, когда успела поставить новые?.. Сколько лет здесь не был? Двадцать пять, больше? Однако, больше».

Последний раз он кочевал тут с семьей перед тем, как организовали колхоз. С тех пор семья всегда жила в Могдах, а его тропы больше никак не совпадали со старыми.

Дорога на Баджал трудная, и эвенки перестали сюда ходить. Сейчас только Егор да еще два-три старика в селе помнят дорогу на хребет. Молодые этих троп не знают. Встреча с юностью разволновала старика. «Кажется, твоя тропа тоже скоро кончится. Скоро, очень скоро ты пойдешь к предкам — пасти белых оленей, а здесь, на земле, останутся твои дети, более быстроногие, проворные, пока время, как когда-то ты оленям, не повесит и им на ноги колганмукан — колодки…»

Ясная звездная ночь опускалась на землю. Бесшумно пронеслась у костра большая сова — гарэ. Так близко, что Егор даже почувствовал холодное дыхание ветра от взмахов ее мягких сильных крыльев. Гарэ любит ночь, а человек — день. Особенно старый человек, потому что мысли, которые днем летят, как белые гачи — лебеди, прямой дорогой вслед за желаниями, заботами, ночью сбиваются со следа и блуждают, как глупый олененок — орокон, отбившийся от стада, по тайге — туда-сюда. И тогда человеку становится больно, чего-то жаль, а чего — сам не поймешь.

«Русские люди — странные люди, — думает Егор. — Сколько он помнит, они всегда чего-то ищут, всегда куда-то торопятся. Им все, даже тайга, устроено не так, как надо: не тот зверь, не так рыба мечет икру, не те птицы. Думают переделать землю по-своему. А земля не терпит следов, только дай ей время, и она их сотрет…»

Егор качает головой: он сам убедился сегодня в этом. Человек может оставить след только в памяти других людей. Не больше. А на земле — нет. Закопай в нее столб — не пройдет и двух-трех лет, как он уже свалился. Был и нет его.

Странные мысли приходят в старую голову по ночам. А ночь, звездная, ясная, холодная, плывет над землей, медленно поворачивая серебряный ковш Медведицы хвостом книзу.

Глава третья

Утром экспедиция свернула лагерь, погрузила палатку, снаряжение на коней, залила кострище и двинулась выше в горы, ко второму нерестилищу.

Егор расчищал топором дорогу в усыхающем пихтаче. Одним ударом подсекал он тонкие деревца и, где ногой, где руками, валил их на сторону, чтобы лошади с вьюками могли пройти чащобой.

Под ногами была каменистая россыпь, прикрытая слабым слоем мхов, и лошади ступали осторожно, пробуя копытом землю. Они боязливо косились на провалы среди камней, черневшие словно норы. Лес был сырой, замшелый, увешанный блеклыми лишайниками сверху донизу.

Поднявшееся солнце оживило сумрачный лес. Засверкала роса на листьях рододендрона, на нежных ветках молодого лиственничника, румянились шляпки сыроежек, даже сивые бороды лишайников вроде позеленели и стали казаться не такими отвратительными.

Появилось подобие тропинки, выбитой в моховой подстилке, а на деревьях заплывшие, двадцатилетней давности, затески. Это была тропа, когда-то оживленная, которой эвенки гоняли оленей на Баджал, на лучшие летние пастбища, где ягель растет на камнях белыми подушками и под звонким высокогорным небом не бывает гнуса, где олень не страдает от сырости бутуном — «попыткой».

Тропа вилась заболоченным лесом, то четко обозначаясь среди зарослей багульника, то исчезая на огромных оголенных каменистых россыпях. Давний пожар длинными языками проник до подножия сопки, оставив за собой бурелом, голые каменья. Лишенный опоры, мертвый лес был повален ветрами как попало, деревья — толстые и тонкие — лежали крест-накрест, вдоль и поперек, делая весь участок почти непроходимым.

Тропа уводила караван в обход сопки, источавшей множество заболоченных ключей. Земля парила, и в полуденном зное низкорослый багульник исходил дурманящим голову ароматом, и сокол-сапсан, застыв на самом высоком тычке, дремал в ожидании добычи.

Над Баджальским хребтом грудились ослепительно сиявшие башни кучевых облаков.

Караван гуськом втянулся в густую, чистую, без подлеска, белоберезовую рощу, всю пронизанную солнечным светом, ласковую, застланную зеленым сочным ковром из хвоща — елочки. Но ключи — от них и здесь не было спасения. Лошади вязли в торфяниках, срывались копытами с осклизлых корней. Забрызганные грязью вьюки при рывках сползали с седел и сбивались на сторону.

Березняк приметно редел, больше становилось топких мест. Лошади упирались, храпели. Но спереди тянули, сзади подгоняли, и они лезли в трясину. Не чувствуя под ногами твердой опоры, животные горячились, стремились скорее выскочить на твердое и, уже на сухом, дрожали, бурно поводя взмыленными боками.

Егор шел первым. Отмахиваясь одной рукой от назойливой мошки, он другой вел на длинном поводу серую лошадь. С юношеским проворством прыгал Егор с кочки на кочку, через валежины. Внезапно лошадь глубоко загрузла задними ногами. Безумея от страха, она сделала громадный прыжок, но застряла передними ногами и, рухнув в топь, сбила с ног проводника. Болезненный крик разнесся по лесу.

Буслаев первым подскочил к Егору. Старик лежал на траве с серым от боли лицом. Крупные капли пота медленно выступали на лбу.

— Нога совсем ломал… — прошептал он и закрыл глаза.

Пока другие развьючивали бившуюся в топи лошадь, Буслаев поднял Егора на руки и отнес на сухое место.

У Егора оказался перелом голени.

— Вот беда, — огорченно бормотал Буслаев, рассматривая ногу с уже обозначившимся багровым рубцом на месте скрытого перелома. — И надо ж было случиться…

— Что будем делать, Александр Николаевич? — спросил Молчанов.

— Галя, у нас в каком мешке аптечка, бинты, вата? — спросил Буслаев, не отвечая Молчанову.

— Сейчас, — метнулась испуганная девушка.

Буслаев осмотрелся. Он не чувствовал растерянности, которая охватила остальных. На фронте он сталкивался с ранениями почище скрытого перелома и оказывал необходимую помощь. Страшнее было другое: экспедиция находилась в тайге, и вызвать вертолет не представлялось возможным раньше, чем доберутся до Амгуни.

Ногу Егора укутали ватой, обложили полосами коры и прибинтовали к клюшке.

— Ну как, не жмет? — сказал Буслаев.

— Вроде ничего, — морщась от боли, ответил Егор. — Шевелить только не могу…

— Ну, шевелить!.. С этим, брат, подожди месяц-полтора! Вот сейчас подкрепимся чайком — и на Амгунь.

— Может, нам лучше разделиться на два отряда, — предложил Скробов. — Молчанов и Галя повезут Егора, а мы — через перевал на Горин?

— Разделиться нам придется, только не сейчас, а когда вернемся к Баджалу, в наш утренний лагерь. Там мы с Юрием Михайловичем надуем лодку и спустимся на Амгунь, а вы тропой повезете Егора. К вашему приходу мы постараемся вызвать вертолет.

Чтобы посадить Егора на лошадь, пришлось снять с нее груз и разделить его между участниками похода.

Возвращаться было не легче, к тому же приходилось соблюдать всемерную осторожность, чтобы не задеть больную ногу Егора. Галя шла, держась рядом с седлом, и отводила все ветки от больного. Егор был бледен, ерзал в седле. Наконец он попросил небольшой кусок веревки, зацепил петлей лубок и подтянул к луке седла. Теперь нога была в строго горизонтальном положении и не надо было тратить усилий, чтобы ее удерживать.

— Ты у нас прямо рационализатор, — пошутил Молчанов.

Егор только улыбнулся в ответ. Шутки шутками, а ему было плохо.

— Однако, стоять не надо. Когда голова сильно кружиться будет, скажу.

Галя поняла его состояние. Она мягко отодвинула Молчанова и шлепком ладони подогнала коня. Как-то так сложилось, что в пути Егор оказался под ее опекой. И он по-своему старался выразить благодарность: улыбкой, ласковым словом, взглядом.

Галя — широкоплечая, крепкая, в тельняшке и сатиновых шароварах, заправленных в кирзовые сапоги. Черные прямые волосы острижены коротко и почти не выбиваются из-под вязаного берета. Если она набросит на плечи ватник, ее не сразу отличишь от парня. Смуглый безусый паренек с румянцем и живыми блестящими глазами.

За несколько дней работы в экспедиции она показала, что ей по плечу любое дело. С одинаковым усердием девушка гребла, варила еду, вьючила лошадей. Во многом ее можно было поставить почти наравне с мужчинами, но она превосходила их — больших, с грубыми руками, — когда требовалось почти неуловимым движением иглы распластать на стеклышке едва заметного простым глазом гельминта, обнаруженного в рыбьих потрохах, чтобы потом рассмотреть его под микроскопом и зарисовать.

Галя была очень довольна зачислением в экспедицию: сразу после техникума попасть на практическую работу с видными специалистами не каждому удается. К тому же она уже успела убедиться, что все трое были хорошие люди, обходительные. Особенно Молчанов. Опытный ихтиолог, он так много знал! Если бы Галя знала половину этого, и то была бы счастлива. И такой чудак: вздумал отращивать бороду, глядя на Александра Николаевича. Галю это всегда смешит, хотя борода у него растет черная, блестящая и до того пушистая, что рука тянется ее погладить, и это желание всегда повергало Галю в страшное смущение.

Им частенько приходилось обрабатывать материалы. Обычно Юрий Михайлович, глядя в микроскоп, диктовал Гале названия обнаруженных у рыбы гельминтов, а она заносила все это по-латыни в дневник. Но как часто мысли ее были далеки от работы. Искоса наблюдая за Молчановым, она вспоминала пустячный девичий разговор в общежитии, когда одна из подружек похвасталась, что у ее знакомого настоящий греческий нос. Глядя на Молчанова, Галя думала, что именно у него мужественное лицо — смуглое, энергичное, нос с легкой горбинкой, твердый подбородок.

Ребята не баловали Галю своим вниманием. Разговоры девчат о замужестве были для нее далеки. Правда, в прошлом году, когда она гостила у отца, приезжал Ермолов, делал неуклюжие намеки. Это было и приятно, и смешно. Ермолов! Губастый, здоровый, как медведь. Разве она полюбит такого? У нее еще все впереди. Тот, единственный, которого она встретит, будет совсем не таким, как Ермолов. Галя знает, что она не красавица. Но тот, будущий, оценит ее за доброе сердце, за то, что она будет верной ему помощницей.

Странные фантастические образы возникали порой в Галиной душе. Тревожное ожидание часто охватывало ее. Это походило на огонек, который исподволь тлеет, чтобы потом вспыхнуть жарким пламенем. Гале становилось страшно, и она еще старательнее занималась многочисленными делами, вызывая у других одобрительное удивление своей неутомимостью, ненасытной жадностью к труду.

…К оставленному утром лагерю экспедиция вернулась с наступлением темноты.

Восход солнца застал всех на ногах. Собрались, не теряя понапрасну времени. Егора усадили в седло, и группа Скробова отправилась в путь.

Буслаев и Молчанов принялись накачивать резиновую лодку.

Баджал — свирепая река. Больше, чем каменьями, она страшна заломами, нагроможденными во множестве на берегах и отмелях. Ни один эвенк не отважится пуститься по ней на бате.

Буслаев понимал серьезность предстоящего пути. Покончив с приготовлениями, он тщательно проверил загрузку лодки и негромко сказал.

— Отчаливай!

Молчанов налег на весло, отталкиваясь от берега. Стремительное течение подхватило лодку. Быстрей, быстрей! Лодку раскачивало на волнах и тащило на перекат, где кипели белые буруны.