Помоги проекту - поделись книгой:
НА СУШЕ И НА МОРЕ
Повести, рассказы, очерки
Государственное издательство
географической литературы,
Москва
1963
В. Клипель, В. Сысоев
СВЕТЛЫЕ СТРУИ АМГУНИ
Глава первая
Раннее утро. Серебряная протока спит. Спят тальники, валом подступившие к берегу, спят травы, спит рыба. Пожелтевшие листья демку — стрелолиста — отчетливо выделяются на темной, торфянистого цвета воде. Вперемежку со стрелолистом лежат красноватые узорчатые листья чилима и зеленые блюдечки кувшинки. В глубине, сквозь коричневатую толщу воды можно увидеть стелющуюся по дну траву, сочную нитчатку, гибкую и шелковистую. А у самой воды, среди тальников, растет широколиственная осока, не та болотная, что режет ребятишкам босые ноги своими зазубренными краями, а совсем иная, нежная, сочная.
Тихо. Над рекой торопливо летит стая уток — клохтунов. Стремительно проносятся они серединой Серебряной протоки и вдруг резко, словно подброшенные невидимой пружиной, взмывают вверх и уходят в сторону.
Что-то темное шевельнулось в зарослях тальника. Ветки качнулись, и из кустов высунулась сначала горбоносая голова, затем показался и сам сохатый — громадный, с черной полосой, протянувшейся по всему хребту, больше похожий на обгорелый выворотень, чем на лося.
Сохатый прислушался, наставив длинные уши в одну, в другую сторону. Убедившись, что опасности нет, осторожно спустился в воду так, что видны были лишь спина да голова с большими ветвистыми рогами. Лось погрузил голову в воду и долго что-то там искал, пошевеливая могучей шеей, и маленькие быстрые волны разбегались от него к берегам. Наконец он с шумом выбросил голов}г из-под воды: изо рта свисали пучки зеленой осоки — нитчатки и длинные стебли стрелолиста. Вода прозрачными струйками стекала с его мокрой «бороды». Демку была вкусная, и сохатый не собирался покидать это своеобразное пастбище, пока не наестся.
Летний день разгорается быстро. Солнце выкатилось из-за сопки и тут же стало сгонять росу с кустарников. В воздухе зазвенели первые слепни и мухи, закружились над сохатым. Он мотнул головой и полез в кусты. В это время, за месяц-полтора до гона, он носит неокрепшие, болезненно зудящие рога, покрытые нежной кожей, а мухи-кровососки так и липнут к пораненным местам.
С кормовых мест сохатый возвращается одной тропой. Он миновал заросли низкорослой кудрявой козьей ивы и стал подниматься на пригорок в частый лиственничный лес. Шел не спеша, помахивая тяжелой головой. Лось — сильный, могучий зверь, и ему некого опасаться летом в тайге, кроме человека да матерого медведя-шатуна. Но медведю, как и лосю, сейчас достаточно растительной пищи.
Он не обратил внимания на проволоку, свисавшую над тропой, как не привык обращать внимания на ветви деревьев. Просто, когда что-то его задержало, дернулся посильней. Но это «что-то» оказалось крепким и, обхватив сохатого за шею у самых лопаток, не пустило вперед. Лось хотел повернуться и обойти это странное препятствие, но «что-то», соскользнув от лопаток ближе к голове, сдавило ему шею и дернуло обратно. Глаза лося налились кровью, он стал рваться, бить копытами землю и, хрипя от удушья, свалился полузадохшийся. Браконьерская петля держала его, не отпуская, мертвой хваткой.
На берегу Серебряной протоки приютилась охотничья избушка. Кем она была построена и когда — неизвестно, и, поскольку на нее никто не претендовал, здесь хозяйничал Роман Ермолов.
Зимовье ему очень приглянулось — оно было незаметно с реки; кто не знает, проедет мимо и не увидит. Зимой и летом поблизости проходили лоси, изюбры, а люди почти не заглядывали, и это имело для Ермолова первостепенное значение. Он жил охотой и рыболовством.
Что же толкало его к уединению? Неужели только боязнь, как бы кто другой не перехватил добычу? Причина крылась в другом — во взгляде на природу. Ермолов мог бы сформулировать свой взгляд довольно кратко: после меня — хоть потоп! Добыть побольше пушнины, мяса — другой цели он себе не ставил. Правила охоты, ограничения только мешали ему развернуться.
Первое же столкновение с законом кончилось для него плачевно: за браконьерство он был исключен из колхоза. Одно повлекло за собой другое: потеряв связь с колхозом, он уехал на Чукчагирское озеро и поселился у негидальца Дабагира. Здесь ему приглянулось: в отрогах близлежащих хребтов водились соболи, да и другого зверя было достаточно. Именно в этот смутный для него период, скитаясь по долине Амгуни и перебиваясь случайными заработками — то сбором ягод или орехов, то рыбалкой и охотничьим промыслом, — он и наткнулся на покинутое кем-то зимовье на Серебряной протоке.
Избушка была на полпути между эвенкийским селом Могды и районным центром, и сюда из-за отдаленности не доходили ни охотники эвенки, ни русские промысловики.
Таким образом, Ермолов оказался в центре охотничьих угодий, которые никто не посещал, кроме различных экспедиций. А тем, как известно, не до охоты, да и кочуют они по тайге большей частью летом, а не зимой.
Не связанный семьей, он иногда месяцами не появлялся в своей избушке. Как и у всякого промысловика, у него было снаряжение, одежда, палатка, выделываемые на обувь и одежду кожи и многое другое.
Все это он не мог таскать за собой на оморочке, надо было где-то иметь хранилище. Зная исключительную честность эвенков и негидальцев, он спокойно оставлял свое имущество либо у Дабагира, либо в своей избушке. На днях он решил съездить к приятелю — линейному надсмотрщику, жившему неподалеку на контрольной станции: авось, тому привезли продукты и удастся разжиться водчонкой; Проплывая Серебряной протокой, он увидел подымающегося на берег сохатого. Бык был здоровый, уже отъевшийся, и Ермолов привычно потянулся за карабином, но потом замер в оморочке.
«Куда я его дену, — подумал он. — Надо сначала найти, кому сбыть мясо…»
Когда бык спокойно скрылся, Ермолов проворно причалил к берегу, выскочил и прошел следом до самого леса. Убедившись, что зверь проходил здесь неоднократно, Ермолов повернул обратно к оморочке.
У приятеля попили чаю, закурили. Вертолет еще не прилетал, и Ермолов понял, что водки попробовать не придется.
— А куда Воробьев подевался? — спросил он. — Я проходил — дверь на замке.
— Ушел. Лошадь на Баджал погнал. Там экспедиция. Вот ему и приказали гнать ее туда.
— Значит, лесоустроители, — догадался Ермолов. — Лошадь-то лесхозовская.
— Не совсем. Я разговаривал со своими, говорят, будто по твоей части — насчет устройства промхоза. Гляди, ковырнут они тебя.
— Видали мы всяких, — зевнул Ермолов равнодушно.
Однако он тут же. постарался выведать об этой экспедиции все, что возможно. Но приятель мало что знал. Ермолов поднялся:
— Ну, ладно. Ты мне чаю и сахару уделишь?
— Это можно. На днях приезжали геологи, привезли. Думали разжиться здесь рыбой или мясом, да у меня ничего, кроме теленка, не было. Отдал им. Жаль ребят. Консервы да манная каша, говорят, в глотку уже не лезут, а работенка, сам знаешь…
Ермолов усмехнулся. Внезапно его осенила какая-то мысль:
— Манная каша, говоришь. А откуда геологи?
— С Мерека… Два дня ходу. Ты что, думаешь к ним податься?
— Едва ли. К слову пришлось… Да, кстати, проволока у тебя есть?
Через полчаса он уже плыл обратно. Моток телеграфной проволоки лежал на носу оморочки. Оставалось ее обжечь, чтобы была помягче, и можно было ставить петлю на сохатого. К вечеру все было сделано.
Ермолов еще издали заметил ворон, рассевшихся по верхушкам самых высоких лиственниц и перекликавшихся между собой.
— Значит, есть, — он прибавил ходу. — Чуют поживу!
Действительно, вороны давно приметили бившегося в петле сохатого и хрипло горланили, перелетая с дерева на дерево.
— Ах, проклятье, ишь разорались! — живя подолгу в одиночестве, Ермолов привык выражать свои мысли вслух.
Сохатый, заслышав шаги человека, вскочил и рванулся так, что с лиственниц, к которым была привязана петля, посыпались сухие ветки. Ермолов вскинул карабин, но убедившись, что проволока надежно держит зверя, стал медленно подходить.
Сохатый, опрокинутый наземь новым приступом удушья, скреб копытами корни лиственницы, роняя кровавую пену.
Сухо треснул выстрел. Вороны сорвались с деревьев и черными хлопьями закружились в небе. Лось дернулся, судорога сотрясла его тело, передние ноги вытянулись, задрожали.
Ермолов постоял, подождал, пока зверь затихнет, и только тогда подошел. Заглянув в затянутые смертной поволокой глаза, пнул его ногой и, убедившись, что сохатый мертв, отставил карабин к дереву.
Прежде всего надо было снять петлю. Кора на деревьях, в местах, обвязанных проволокой, была сорвана, и проволока врезалась так, что другому не выдернуть ее и клещами. Но Ермолов, действуя только пальцами, справился с этим делом.
Потом он достал узкий охотничий нож, отделил голову, сделал круглые надрезы на ногах лося выше колен и длинный — на брюхе. Он действовал умело, в полчаса снял шкуру и расчленил тушу на куски. Связав две ноги, он перекинул их через плечо и, побагровев от натуги, потащил к оморочке… Он загрузил ее так, что когда сел, остался совсем незначительный запас бортов над водой. Подъезжая к избушке, он заметил на воде у берега чью-то оморочку.
Встречать кого бы то ни было, когда в лодке убитый зверь, не входило в его расчеты.
Над деревьями подымался дымок, гость расположился надолго. А тут надо доводить мясо до дела, иначе не пройдет дня, как на него сядет муха, и оно зачервивеет.
— Тьфу! — Ермолов с досадой плюнул. — Провалился б ты пропадом! Надо сходить разузнать, кто сидит там, а то, может, еще придется все топить…
Сердитый и обеспокоенный, он припрятал оморочку под кусты тальника и берегом, крадучись, подошел к избушке.
У костра сидел худощавый старик негидалец и неторопливо прихлебывал из кружки чай.
— Дабагир?! — Ермолов узнал своего приятеля с Чукчагирского озера и вышел из-за дерева. — Какая нелегкая тебя занесла? Один?
— Один, один, — закивал головой Дабагир. — Табор маленько глядел — все на месте. Потом слышу, стрелял, значит, хозяин близко. Кого стрелял? Утка?
— Э-э, друг! Кого стрелял… Я, брат, тебя таким сейчас уманом угощу! — Ермолов знал, что ему нечего опасаться Дабагира. — Такого быка завалил, во! Понимаешь, еду, не гляжу, а он, сатана, в воде. Ну и чуть не наехал. Он, сдуру-то, на меня. Я и стебанул. Во как, брат, бывает.
— Наши люди говори так: медведь, если не шибко сердитый, человека живьем отпустит. Сохатому под копыта попади — до смерти забьет.
— Во, во! А я что говорю? — обрадовался Ермолов. — Ты мне должен помочь, Дабагир.
— Конечно, помогать надо, — подхватил Дабагир. — Мясо пропади, кому польза?..
— Только вот что, мафа, — сурово глядя на старика, сказал Ермолов. — Смотри, не проболтайся.
— Зачем плохо думай? Дабагир разве закон тайги не понимай? Тебе зверя стреляй, сам кому хочешь говори, а Дабагир молчит…
— Ну то-то… Это к слову. Пошли мясо перетащим.
До поздней ночи занимались они обработкой мяса.
В перерыве между работой друзья подкрепились сырыми почками. Разбивали кости ног и ели костный мозг — уман. У эвенков, нанайцев это первое лакомство, а Ермолов, много лет прожив среди них в тайге, придерживался таких же вкусов.
Была глубокая ночь, когда они поставили варить в ведре сахатиную губу. В ожидании ужина сидели у костра, попыхивая трубками. Дабагир, поджав под себя ноги, щуплый, с большой головой, покрытой копной черных прямых волос, уставившись на огонь маленькими глазками, молчал. На скуластом, темном от загара лице трепетали отсветы пламени.
— Слушай, мафа, а чего ты собрался на Баджал? — спросил Ермолов.
— Баджал? Дочка Галя письмо прислал, говорит, приезжай Баджал, увидимся, — и Дабагир снова заткнул рот трубкой.
Ермолов знал Галю. Мать ее русская — покинула Дабагира, оставив трехлетнюю девочку. Дабагир вырастил дочку. Ермолов видел ее в прошлом году, когда она летом приезжала из города на озеро к отцу. На каникулы. Она училась в техникуме не то на рыбовода, не то на кого-то другого. В общем, по рыбе. Ермолов не интересовался этими тонкостями. Для него было важнее, что она ему приглянулась. Высокая, крепкая девка. И уж, конечно, если учится в таком техникуме, не собирается жить после этого в городе. Наверняка будет работать где-нибудь в таежном районе, может, даже в небольшом поселке вблизи нерестилищ. А это как раз то, что ему надо. Он тогда прожил у Дабагира больше, чем рассчитывал, хотел, чтобы девка к нему попривыкла. «Тридцать два — самое время для мужчины жениться, — думал Ермолов. — Со стариком я столкуюсь быстро. Надо с ней поладить».
— А как она там оказалась?
— Не знай. Экспедиция…
— Слыхал и я.
— Экспедиция много ходит, — продолжал Дабагир. — Лес меряй, рыба меряй, камень ищи. Зачем так много экспедиция?
— А она там что, на практике?
— Работай…
— Значит, в той самой экспедиции… Это, мафа, экспедиция особая: собираются промхоз создавать. Все охотничьи угодья перепишут и закрепят, а охотников заставят, как каких-нибудь работяг, в совхозе по нарядам ягоду собирать, рыбу ловить, зверя бить. Словом, куда захотят, туда и сунут. А сам не смей. И все, что добудешь, — сдай…
— Тогда, однако, моторную лодку дадут, капкан, продукт… Может, лучше будет?
— Ничего ты не понимаешь, — сердито сказал Ермолов, пробуя ножом сохатиную губу. — Вроде сварилась. Снимать будем, что ли? Не на студень вывариваем.
— Однако, готово, — кивнул Дабагир.
— Говоришь, капканы дадут, — продолжал Ермолов. — А на черта они мне нужны? Пусть платят, как положено, тогда я и сам куплю. А то, что ни принесем, все норовят охотника прижать.
От ведра с сохатиной губой шел ароматный пар. Ермолов принялся выкладывать куски на доску и резать.
Самое вкусное, что есть у сохатого, — уман да губа. Был бы не август, а чуть похолодней, можно бы сварить студень — объедение!
Не ожидая, пока еда остынет, Ермолов стал отхватывать ножом горячие куски.
— Хорошо! — причмокивал он. — Пол-литра б еще!..
Дабагир промолчал. Он устал, и его клонило в сон. А тут еще горячая сытная еда. Старик икнул, поднялся и, пошатываясь, побрел в зимовье.
Ермолов остался у костра. Он запивал мясо крепким чаем и ему не хотелось спать. Его не оставляла мысль об экспедиции.
«Значит, под корень… Ну, это мы еще посмотрим. Мы народ живучий: с одного места сгонят, другое найдем. Но прежде надо посмотреть, — размышлял он. — Разве самому податься в ту экспедицию, разузнать? Заодно и Галю присмотрю, а то одна девка среди мужиков, еще какая сволочь подсыплется… Пусть старик едет, а я через денек следом. На Мерек заверну, мясо загоню — деньжата будут. Месяца два можно и потерять, черт с ними. Зато сам все знать буду. Устроюсь рабочим или проводником…»
Глава вторая
Свирепа горная река Баджал! Сбегая с высоких гор Приамурья, она ярится, а после сильного дождя за какие-нибудь полчаса превращается в грозно ревущего зверя. Река затопляет берега, валит с корнями сорокаметровые тополи, седые, увешанные лишайниками ели, бьет о камни их могучие стволы и гонит вниз, нагромождая залом на залом. Ни пройти по ней, ни проехать. Но кета ухитряется подниматься даже в верховье такой реки.
Местные жители в Могдах — эвенкийской деревне, откуда экспедиция начинала свой путь, — утверждали, что на Баджале есть два лососевых нерестилища: одно в нижнем течении реки, другое повыше, почти в горах.
Комплексная географическая экспедиция поднималась к этим нерестилищам. Возглавлял экспедицию охотовед Александр Николаевич Буслаев, отдавший изучению охотничьей фауны двадцать лет своей жизни.
Поделиться книгой: