Помоги проекту - поделись книгой:
Российскому крестьянству я собираюсь даровать то, что так и не решился дать Ники – то есть освобождение от выкупных платежей и недоимок. Кроме того, теперь все повинности и подати будут взыматься с них не в денежном виде, а в натуральной форме, в конторах, ссыпных пунктах и на элеваторах «Росзерна». Павел Павлович сказал, что мужики от этих изменений будут иметь прямую выгоду, поскольку сразу после уборки урожая, когда требуется платить подати, цены на зерно самые минимальные, и мужики вынуждены продавать выращенную их потом пшеничку за бесценок. Выгоду от податей имеют только представители сельской буржуазии, скупающие зерно у крестьян и перепродающие его представителям крупных зерноторговцев. Поэтому параллельно с отменой выкупных платежей будет введена государственная монополия на экспорт хлеба, и единственным владельцем экспортной лицензии окажется все та же частно-государственная корпорация «Росзерно».
Хлебная торговля приносит зерноторговцам огромные барыши и оставляет нищими тех, кто это хлеб вырастил, а также не приносит никакой пользы государству. Именно это положение я собираюсь изменить. Основные прибыли от зерноторговли должны быть направлены в государственную казну, а мужики должны получать достойное вознаграждение за свой нелегкий труд. Кроме того, преимущества для корпорации «Росзерно» будут созданы и на внутреннем рынке – сначала в виде расширенного кредитования госбанком, упрощения перевозок за счет сниженных тарифов и контроля за движением эшелонов со стороны офицеров ВОСО, а потом и постройкой сети элеваторов для хранения неприкосновенного запаса хлеба. Прибыли, которые будет получать госкорпорация, помимо прямых перечислений в казну, будут направляться на строительство этих самых элеваторов, осуществление переселенческой программы и общее улучшение нашего сельского хозяйства. Я не успокоюсь, пока проблемы нищеты и невежества нашего крестьянства не будут решены и оно не достигнет уровня какой-нибудь Франции или Германии, потому что не дворянство сейчас является опорой трона, а как раз эти нищие и забитые мужики, которые и вырабатывают тот прибавочный продукт, с которого мы все жируем.
Кстати, о дворянстве. Павел Павлович настаивает на отмене указа о его вольности, потому что эта самая вольность разрушает краеугольные скрепы и опоры российской государственности. Дворянство было создано как служилое сословие в те времена, когда государство могло платить за службу только землями и привилегиями, но не в денежном виде. Теперь, когда значительная часть дворянства вообще даже не помышляет о службе, сохранив при этом свои земли и привилегии, эти люди превратились в паразитическую прослойку, обременяющую государство необходимостью постоянных финансовых вливаний в капитал Дворянского банка, поддерживающего их никчемное существование. Против привилегированного положения дворянства выступал и небезызвестный господин Витте – правда, он исходит из совершенно неверных посылок. Он считает, что дворянство должно обуржуазиться и помимо земледелия заняться другими отраслями хозяйства, забывая, что дворянство в первую очередь служилое сословие, а уже потом помещики… Испомещали предков этих людей исключительно за службу государю, и право владеть поместьем требовалось постоянно подтверждать, участвуя в сражениях или корпя в приказах. Тут уж, надо сказать, следует дать дворянам выбор: или служба и дворянские привилегии, или превращение в сельскую буржуазию и лишение дворянского статуса. Этот указ сейчас прорабатывается, но что-то говорит о том, что вводить такой порядок вещей прямо сейчас – преждевременно. Сначала необходимо укрепить наше положение и привлечь на свою сторону ту самую служилую часть дворянства; и уж точно этот указ не стоит приурочивать ко дню нашей с Сашкой свадьбы.
Кроме всего прочего, это событие оказалось немного омрачено смертью моего бывшего, с позволения сказать, мужа. Узнав о том, что я стала императрицей (чего никто не ожидал) Петр Ольденбургский покинул Ниццу (где прозябал после того как господин Мартынов по приказу Ники выставил его вон из России) и направился в Санкт-Петербург. Уж не знаю, чего он хотел – шантажировать меня, чтобы я не выходила замуж за Сашку, или умолять о прощении, но в Имперской Безопасности приняли меры – и мой незадачливый бывший так и не доехал до Санкт-Петербурга. Впрочем, быть может, дело обошлось и без господина Мартынова. Поскольку я и не подумала отменять указ Ники о запрете въезда этого человека на территорию Российской империи, он попробовал воспользоваться услугами проводника-контрабандиста, который и убил моего незадачливого бывшего мужа при попытке перехода границы. Если верить бумагам, которые я получила, Петр Ольденбургский был убит с целью ограбления из-за сущей мелочи: золотого портсигара, карманных часов и небольшой карманной суммы денег. Я знаю, что бывшая свекровь до сих пор обвиняет меня в смерти ее сына, но вольно же ей было вырастить из своего мальчика настоящее чудовище, отягощенное противоестественными наклонностями. Он и в Петербург, наверное, бросился только потому, что опять наделал карточных долгов и решил за мой счет поправить материальное положение…
И кстати, о материальном. Мой управляющий сказал, что в его канцелярию поступило несколько телеграмм от морганатической вдовы моего деда императора Александра Второго. Княгиня Долгорукова, которой еще по соглашению с моим Папа надлежало жить в Ницце и не приезжать в Россию, опять прислала телеграмму с просьбой срочно выслать ей денег, хотя еще несколько лет назад Ники считал этот вопрос исчерпанным. Оказывается, что уже больше двадцати лет, прошедших с момента смерти моего деда, эта женщина и ее сынок непрерывно тянут с нашей семьи деньги. Сейчас я, честно говоря, нахожусь по этому поводу в сомнениях: то ли просто написать этой особе, что княгиня Долгорукова и «царевич» Гога не числятся среди моих родственников, то ли, во избежание дальнейших неприятностей по части престолонаследия, передать это дело в службу имперской безопасности и умыть руки, ибо эти двое вполне могут стать инструментом в руках наших врагов… Не знаю, не знаю.
Этот вопрос я и задала моей подруге Дарье, которая как ураган ворвалась в мою опочивальню. Даже человеку, мало знакомому с этой женщиной, становится понятно, что она счастлива и находится в предвкушении предстоящей свадьбы, отчего ее обуревает бьющая во все стороны энергия. Как я уже говорила у меня такого ощущения нет, просто я чувствую, что, выйдя замуж за своего Сашку, я обрету защиту на всю жизнь. Правда, маман немного ворчит, потому что не все перемены в стране и семье ей нравятся, но это ворчание вполне возможно пережить, ведь оно беззлобное. Умом-то маман понимает, что все, что мы делаем, в том числе и моя свадьба с Александром Владимировичем, необходимо для спасения России – но сердцу не прикажешь, поэтому моя родительница старается как можно меньше бывать в Зимнем дворце, предпочитая третировать Мишеля, чтобы тот срочно женился на какой-нибудь страшненькой германской принцессе…
Думаю, что результат такой деятельности может быть только прямо противоположным желаемому. Мишкин, находящийся в крайнем раздражении от этого непрерывного давления, опять выкинет какой-нибудь фортель в стиле тайной женитьбы на разведенке – и тогда вся наша с Павлом Павловичем профилактическая работа по нормализации его жизни пойдет насмарку. Да, мы, как и маман, тоже хотим, чтобы он создал нормальную семью с нормальной девушкой, которая хотя бы не была охотницей за престижными и богатыми мужьями, наплодил бы с супругой детишек и был бы счастлив. Сразу после коронации я собираюсь отменить придуманное императором Павлом Петровичем правило о том, что членам правящей семьи Романовых разрешено жениться и выходить замуж только за представителей других правящих домов. Но при этом я планирую сохранить запрет на брак с неправославными и разведенными, ибо отмена этих правил может дорого нам обойтись. Так что Мишелю стоит немного потерпеть, а маман – поуменьшить свой пыл. Пройдет еще немного времени – и этот вопрос разрешится сам собой.
Кстати, о Долгоруковой. Выслушав мой вопрос, Дарья на мгновение задумалась, а потом сказала, что резать надо не дожидаясь перитонита. Когда же я спросила, причем тут перитонит, моя подруга пояснила, что это такая поговорка, говорящая о том, что хирургическую операцию следует проводить своевременно, не доводя болезнь до фатальных последствий. И вообще, там, где задействованы государственные интересы, обычные сантименты не к месту. Госпожа Долгорукова и ее отпрыск – лишние на этом празднике жизни, и их желание пробиться в первые ряды партера только ухудшает их карму. Вели бы себя тихо, постаравшись сделаться незаметными – так и остались бы живы, но сейчас, когда Гога в любой момент может стать претендентом на престол, и при этом за его спиной будет маячить некая усредненная англо-французская спецслужба, ни о каких колебаниях или благодушии и речи быть не может.
Между тем Дарья с интересом наблюдала за тем, как мою голову пытаются привести в «приличный" вид. Между прочим, оказалось, что волосы мои выросли несколько больше, чем на два дюйма (не иначе как заговор помог). Это заметила Дарья, которая обладала идеальным глазомером; она даже сбегала и притащила линейку – мы замерили и, к моей радости, вышло чуть меньше трех дюймов. В итоге, при активном участии Дарьи, в которой вдруг проснулось творческое начало, умелых ручек моих горничных, а также при помощи большого количества шпилек, на моей голове и вправду удалось сотворить полноценную прическу. Дарья остроумно придумала: схватить пучки волос у самых корней, а потом, слегка их взбив и протянув через щипцы, распределить и скрепить таким образом, чтобы не было видно проборов. В результате произошло чудо: со стороны казалось, что у меня длинные, уложенные крупными буклями, волосы… Я была рада и изумлена до такой степени, что даже прослезилась. Я решила, что на собственной свадьбе буду именно с такой прической. Она выглядит, правда, немного необычно, но не чересчур; да и, в конце концов, почему бы мне как императрице не стать законодательницей моды? Уверена: после того как моя свадебная прическа станет достоянием общественности, многие дамы кинутся мне подражать…
[19 августа (1 сентября) 1904 года, 10:05. Женева. улица Каруж, дом 91–93, съемная квартира Владимира Ульянова и Надежды Крупской.]
В это утро будущий вождь мирового пролетариата проснулся довольно поздно и в преотвратнейшем настроении. В последнее время чтение газет вызывало у Ильича головную боль и приступы жестокой депрессии. А то как же: рухнули его надежды на то, что проклятый царизм потерпит сокрушительное поражение в войне против японской империи. Вместо разгрома и ослабления самодержавия русские флот и армия одержали сокрушительные победы и на море и на суше, что в итоге вынудило японского императора униженно признать себя побежденным. Порт-Артур, Цинампо, Тюренчен и, наконец, Цусима. Эти названия для Владимира Ульянова были пропитаны горькой желчью несбывшихся надежд. Японцы не оправдали оказанного им высокого доверия стать тем тараном, который разломает ветхое, насквозь прогнившее самодержавие; так, может быть, хоть англичане, эти просвещенные мореплаватели, окажутся на высоте?
Но и англичане не справились с задачей нанести поражение русскому самодержавию. Британская эскадра, собравшаяся атаковать секретную русскую базу на островах Элиота, была потоплена самым необъяснимым образом, при этом английские морские артиллеристы даже не увидали врага в прицелах своих орудий. Командующий же британской эскадрой адмирал Жерар Ноэль не погиб в этой бойне, а попал в русский плен, после чего вывернул перед газетчиками наизнанку все грязное белье британской политики. И снова российская деспотия укрепилась, а ее самый сильный и непримиримый враг ослаб. Европейские газеты, еще недавно злорадствовавшие по поводу неудач русских, теперь дружно, как стая псов, почуявшая подранка, переключилась на британский королевский флот, который неожиданно постигла жестокая неудача. Позор был такой, что в Британии сменилось правительство, и новый премьер полностью дистанцировался от действий предыдущего кабинета, а Первый Морской лорд просто застрелился, чтобы не попасть под парламентское расследование.
И – последняя неприятность, случившаяся совсем недавно. Замысел группы гвардейских офицеров (так сказать, новых декабристов) убить царя Николашку и совершить дворцовый переворот с треском провалился, а все участники заговора были схвачены имперской безопасностью, этой новой Тайной Канцелярией. Несомненно, провал переворота произошел из-за того, что детки аристократов и крупных капиталистов, составлявшие костяк офицерского состава Гвардии, не имели не малейшего понятия о конспирации. Поэтому люди в черных мундирах, незадолго до того разгромившие опытнейшую эсеровскую боевку, играли с ними как кошка с мышкой. И вот результат. Николашка все-таки оставил престол, но его сменила сестрица Ольга – особа решительная, волевая и невероятно жестокая, в окружении которой оказались сплошь патологические палачи и отъявленные держиморды.
Если вспомнить российскую историю, то двести лет назад вернейшими соратниками молодого царя Петра Первого, пьяницы, маньяка и сифилитика, были ушлый прохвост Алексашка Меньшиков и верный царский сатрап князь-кесарь Федор Ромодановский. Так и при новоявленной императрице оказались такие жутковатые персоны, как один из начальников имперской безопасности господин Мартынов (несомненно, создатель этой сыскной мясорубки), императорский жених, международный авантюрист и наемник господин Новиков, как писали в газетах, сам себя назначивший полковником и Великим Цусимским князем, а также некто господин Одинцов, заявивший о себе как о новом князе-кесаре. Рассказывали, что во время побоища в бухте Цинампо эти люди приказали расстреливать спасающихся вплавь японских солдат из пулеметов. Когда все кончилось и несколько часов спустя трупы всплыли, поверхность воды на месте побоища оказалась сплошь покрыта телами убиенных людей.
Кто бы мог подумать, что в ничем не примечательной юной девице и ее присных окажется столько яростной неистовой злобы? Как восемьдесят лет назад, когда провалилось восстание декабристов, следствием неудачного переворота оказалась мутная волна реакции, с головой захлестнувшая Россию, будто японское морское чудовище цунами! Людей, не согласных с режимом в том, какой в будущем должна стать Россия, хватают прямо на улицах и навешивают не три-пять лет ссылки в приятные для жизни места, а десять-пятнадцать лет каторжных работ. И пусть среди жертв развязанного террора практически нет большевиков, а сплошь члены эсеровской боевки, аристократы-заговорщики и казнокрады – но он, Владимир Ленин, предчувствует тот момент, когда, покончив с прочими врагами, имперская безопасность накинется на борцов за интересы рабочего класса.
Если дела так пойдут и дальше, то социалистической революции, которую жаждут произвести большевики, придется ждать лет сто-сто пятьдесят, потому что сейчас Российская империя стонет в жесточайших руках сатрапов самодержавия. В революционеров пока не стреляют из пулеметов, как в японских солдат, да и здесь, в Швейцарии, они недосягаемы для русских властей. (
Вот и в то утро обитатели трехкомнатной квартиры, кое-как проснувшись, стали собираться и прихорашиваться для похода на завтрак в ресторан «Ландольт», излюбленное место столования русских революционеров, служившее им чем-то вроде клуба. Ну что поделать, если Наденька Крупская была отвратительной хозяйкой, с презрением относясь к кухонным хлопотам. Доходило до того, что ее мужу приходилось самому делать себе чай. Что уж в таком случае говорить о приготовлении ею супа или банальной яичницы. Это было бы величайшее в мире насилие над эмансипированной личностью[14]… И вообще, у этой особы на всех фотографиях, сохранившихся до двадцать первого века, при неплохой в общем-то фактуре, одинаково брезгливо-недовольное выражение лица, с поджатыми губами, будто эту женщину только что накормили зеленым лимоном или супом ее же собственного приготовления. Интересно, какой вывих в мозгах надо иметь, чтобы жить в одном доме и ложиться в постель с женщиной, к лицу которой насмерть прилипла эдакая маска. Впрочем, на вкус и цвет товарищей нет; да и, скорее всего, это был чисто партийный брак, деловое партнерство, устраивающее обе стороны.
Когда товарищ Владимир и товарищ Наденька собирались выйти к завтраку в ресторацию «Ландольт», в дверь их квартиры позвонили. Звонок был длинный и протяжный, как сирена боевой тревоги, зовущая свистать всех наверх – и, сказать честно, революционная парочка в первый момент испугалась. Будь они в России, такой неурочный звонок мог означать, что их убежище раскрыто и к ним на огонек заглянули царские сатрапы, после чего должен был последовать обыск, помещение в Кресты или Бутырку и затем – ссылка в дальние Туруханские края. И только секунд через пять фигуранты вспомнили, что они в Швейцарии, а местная полиция не интересуется политическими эмигрантами, а если и интересуется, то только потихоньку, лишь бы те ничего не испортили в тихой и мирной альпийской республике. Вспомнив об этом примечательном факте, недоумевающий Ленин поглубже запахнул халат, и прямо как был, в домашних шлепанцах на босу ногу, отправился отпирать дверь, недоумевая, кого это могло принести в такую рань…
Компания, которую он узрел на пороге, привела Ильича в оторопь. Ну, Леонида Красина товарищ Ульянов знал лично, а Савву Морозова заочно (по фотографии), зато двое других заставляли задуматься. Тут надо сказать, что в какой-то мере вождь мировой революции был стихийным экстрасенсом – то есть не мошенником в расшитом халате, надувающим щеки и говорящим заученные слова, а проникающим в скрытую от прочих суть вещей и умеющим оказывать на нее, на эту суть, целенаправленное влияние. Отсюда у него те внешне бредовые, но неизменно срабатывающие идеи и огромная власть над массами, которые легко подпадали под его гипнотическое влияние. Такими же особенностями несколько позже будет обладать другой вождь, на этот раз германского народа… Идеи разные, а механизм их воплощения один и тот же. Впрочем, сейчас это не имело абсолютно никакого значения. Глянув на двух других визитеров, стоявших позади Красина и Морозова, Ильич подумал было, что эти двое не от мира сего… Или таков только старший – подобный архангелу Гавриилу, вздумавшему прогуляться среди обычных людей; а на молодом человеке просто лежит его отсвет, искажающий истинную сущность личности. В Доброго Боженьку и его присных товарищ Ульянов не верил, но почему-то на ум ему сейчас пришло именно такое сравнение.
Тем временем Красин, глядя на недоумевающего Ильича, прокашлялся и сказал:
– Доброе утро, товарищ Ленин, вы извините, что мы к вам без приглашения, но у нас к вам дело чрезвычайной важности.
– И эти товарищи тоже? – дал петуха Ильич, махнув реденькой бороденкой в сторону полковника Баева и его молодого спутника.
– Эти товарищи, – сказал Красин, – и есть наше дело, по крайней мере, большая его часть.
Ильич в раздумьях почесал лысину, благополучно отвоевавшую у волос уже почти полголовы.
– Ну что же, проходите, если это так срочно, – сказал он гостям и, обернувшись назад, крикнул: – Наденька, у нас гости!
– Ой, Володя! – взвизгнула та, – я же не одета!
– Ладно, товарищи, – махнул рукой Ленин, – пока Надежда Константиновна прихорашивается, пойдемте на кухню. Только сразу должен сказать, что там у нас шаром покати. Мы люди занятые и с хозяйством нам управляться некогда, поэтому питаться мы привыкли в ресторациях…
Полковник Баев скептически хмыкнул. Ну да – занятые люди, которые по большей части не знают, куда себя девать… Баре от революции. У Ленина волосенки, которые еще остались, не чесаны, бороденка растрепана, сам из себя какой-то неухоженный. Кинь таких на необитаемый остров – и они умрут голодной смертью посреди нетронутого тропического изобилия. Если в повести Салтыкова-Щедрина про мужика и двух генералов заменить генералов на Ленина с Крупской, а мужика на Наденькину маменьку, то все выйдет один в один. Впрочем, о данных особенностях этой революционной семейки Баев с напарником были осведомлены заранее, а потому не видели в этом большой проблемы.
– Не беда, товарищ Ленин, – махнул он рукой, – мы все свое носим с собой, так что товарищ Стах сейчас организует нам все, что положено в таких случаях…
Прошло не более получаса – и вот на ловко разожженном примусе весело пыхтит чайник, а на застеленном простенькой скатеркой столе стоят тарелки, наполненные бутербродами с сыром, колбасой нескольких сортов, ветчиной, икрой черной, икрой красной, а также прочие деликатесы, извлеченные из объемистого саквояжа. У гостей нашлось и еще кое-что: отличная заварка и сахар; и даже нож Стах использовал свой, острый как бритва – им он кромсал твердую копченую колбасу на тонкие, будто листы бумаги, ломтики. Итак, к тому моменту, когда Наденька со своим фирменным кислым выражением на лице, но при полном параде вышла на кухню, там все было готово для чаепития. Глаза ее округлились и вопросительно уставились на супруга. Тот в ответ пожал плечами и, прожевав бутерброд с черной икрой, сказал:
– Вот, товарищи приехали к нам из России по очень важному и секретному делу и попутно решили напоить нас с тобой чаем. Так что в «Ландольт» мы с тобой сейчас не идем… будем пить чай, поедать бутерброды и слушать то, о чем нам будет рассказывать товарищ Красин и его спутники. Ну-с, товарищи я вас слушаю…
– Да-да, товарищи, – сказала Наденька, настроение которой сразу улучшилось при виде украшающих стол деликатесов, – МЫ вас слушаем…
– Для начала, товарищ Ленин, – сухо сказал полковник Баев, еще не раскрывавший своего инкогнито, – ознакомьтесь вот с этим…
Он открыл свой маленький чемоданчик и передал Ильичу толстенькую книжку в потертой, но все еще яркой глянцевой обложке. На обложке, по износу которой было видно, что книгой активно пользовались, был изображен Большой Кремлевский дворец за кремлевской же стеной и написано «А.С. Барсенков. А.И. Вдовин. История России 1917–2009»
С совершенно округлившимися глазами Ленин взял книгу, машинально открыл обложку, глянул на титульный лист и, тихо сходя с ума, прочитал: «Издание третье, расширенное и переработанное. Рекомендовано УМС по истории и искусствоведению, УМО по классическому университетскому образованию в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений обучающихся по специальности История. АСПЕКТ-ПРЕСС, Москва 2010».
– Так вы… – придушенно произнес он, глядя на своего нежданного гостя.
– Да, вы правы, – добродушно ответил тот, – разрешите представиться: полковник службы имперской безопасности Баев Игорь Михайлович, имею к вам особое поручение от канцлера Российской Империи Павла Павловича Одинцова и письмо от вашего товарища Кобы, в миру называемого Иосифом Виссарионовичем Джугашвили. Да вы не бойтесь, Владимир Ильич, мы пришли не за вами, а к вам; и вообще, как и многие в нашем времени, я – человек, сочувствующий вашим идеям. В общем. И Павел Павлович тоже. Разногласия начинаются в деталях. Но прежде чем я изложу вам предложение товарища Одинцова, вы должны хотя бы бегло ознакомиться с этой книжкой, чтобы, пусть даже в общих чертах, понимать цену вопроса… А мы подождем, пока вы закончите.
Ой! Услышав роковые слова «служба имперской безопасности», Наденька тихо прикрыла рукой рот. Хорошо, что хоть бутерброд с ветчиной оказался полностью прожеван и проглочен. А то бы наверняка подавилась. Между прочим, ужасами этой самой «имперской безопасности» газеты уже три месяца кряду запугивают европейских обывателей, так что Наденькино изумление вполне объяснимо. Вздохнув и бросив укоризненный взгляд на супругу, Ильич погрузился в чтение, быстро-быстро переворачивая страницы…
Так продолжалось час, два, три… Время от времени Ильич делал перерыв, не чувствуя вкуса, проглатывал пару бутербродов, запивая их чаем, и снова погружался в чтение. Он поверил – поверил сразу, потому что все произошедшее за последние полгода можно было объяснить либо вмешательство пришельцев из будущего, либо происками доброго боженьки, по-другому никак. Боженьку он ненавидел с самого детства, с гимназических уроков Закона Божьего, так что пришельцы из будущего выглядели в его глазах гораздо предпочтительней.
Когда «беглое усвоение» было закончено, Ленин отложил книгу и одним глотком допил холодный чай. Главное, что он извлек для себя из этого чтения, была принципиальная возможность пролетарской революции и построения социализма. Правда, потом все рухнуло – причем так, чтобы больше не подняться; и, как он понял, никто даже и не пытался объяснить то, что произошло, все ограничивались простой констатацией фактов. Это был вызов – в первую очередь его самолюбию, и он во чтобы то ни стало должен разгадать эту загадку. Но сначала следует обратиться к этим людям и спросить, что они для него хотят…
– Ну-с, товарищи… или же все-таки господа… – произнес Ильич, глядя на полковника Баева, – рассказывайте, что вам велел ваш начальник, и какое предложение он просил вас передать…
– Предложение простое, – ответил полковник Баев, – присоединиться к нашей команде и продолжить борьбу за социальную справедливость на должности министра труда. Как вы понимаете, в противном случае судьба ваша будет печальна: отказ от политической деятельности или смерть; ибо ставить над страной эксперименты ценой в двадцать миллионов жизней мы вам не позволим.
После этих слов Наденька чуть было еще раз не подавилась бутербродом. Сам Ленин был значительно сдержаннее.
– А почему бы, – сказал он, пожав плечами, – вам не подыскать на эту должность какого-нибудь нормального чиновника? А я умою руки. Уж больно хлопотную должность вы мне предлагаете.
– Это недопустимо, – ответил полковник, – потому что нормальный чиновник, скорее всего, запорет порученное ему дело. Тут нужен человек, который бы буквально горел на службе и для которого права рабочих и социальная справедливость не были бы пустым звуком. И подчиненные ему фабричные инспектора (я имею в виду ваших товарищей большевиков) должны быть под стать своему министру, чтобы буржуи – такие как присутствующий здесь Савва Морозов – ходили по ниточке и строго исполняли нормы законов.
– А без буржуев обойтись никак нельзя? – с некоторым раздражением спросил Ленин, – Почему вы, наконец, не хотите национализировать средства производства-с и избавиться от этих паразитов? Поймите, существование буржуазии и социальная справедливость несовместимы.
– Тут, товарищ Ленин, – со вздохом ответил полковник Баев, – необходимо смотреть на проблему шире. Во-первых – мы не в состоянии организовать массовую национализацию промышленности, потому что такое явление способно разом обрушить всю экономику. Во-вторых – защищать права трудящихся требуется не только на частных, но и на национализированных предприятиях, ибо администрация предприятий в погоне за прибылью учиняет нарушения закона вне зависимости от формы собственности. В-третьих – у нас есть огромные сомнения в целесообразности национализации мелких предприятий. В тот раз такой максимализм тотальной национализации дорого обошелся первому в мире государству рабочих и крестьян. Целесообразно национализировать крупные заводы и фабрики, электростанции, рудники, шахты и нефтепромыслы, которые достаточно просто заставить работать при помощи централизованного управления. Миллионы пудов руды, каменного угля, нефти, чугуна, стали и алюминия крайне легко поддаются учету и планированию. Но вот национализация мелких фабрик и полукустарных мастерских, выпускающих товары, непосредственно потребляемые народом, приводит к тому, что, загнанные в централизованную систему, эти предприятия становятся неэффективными. Из-за централизованной системы управления, замедляющей ответную реакцию на изменения спроса, и своей глубокой вторичности для государства по сравнению с так называемыми флагманами индустрии эти заводы и фабрики начинают выпускать ненужные товары, спрос на которые уже удовлетворен, а нужных товаров выпускают совершенно недостаточное количество. Из-за этого получается такой парадокс: с одной стороны, склады завалены качественными, но ненужными товарами, с другой стороны, нужного покупателям здесь и сейчас в продаже нет или оно имеется в недостаточном количестве, а когда нужный товар все-таки появляется в продаже, то это вызывает ажиотажный спрос, и его скупают не потому, что эта штука людям нужна прямо сейчас, а про запас. Это явление, свойственное чисто социалистической экономике, называется «дефицит» и как раз оно и привело к ее краху. Если люди, несмотря на всю социальную справедливость, за свои честно заработанные деньги не в состоянии купить нужных им вещей, и даже продукты распределяются по карточкам, как во время войны или тяжелого бедствия – значит, экономическая система показала свою неработоспособность.
Ленин опять растерянно поскреб пятерней свою лысину. Он-то думал, что если, строго по Марксу, провести тотальную национализацию индустрии, отдать весь созданный рабочими прибавочный продукт на общенациональные цели, то сразу наступит социалистическое благоденствие. Оказалось, что это не так, что в этом деле есть свои тонкости, и прежде чем браться за построение чисто социалистического общества, необходимо решить несколько важнейших теоретических вопросов… Иначе построенный социализм в капиталистическом окружении неизменно будет ожидать крах – в полном соответствии с паскудной человеческой природой.
Впрочем, о каком социализме он сейчас рассуждает? Социализм по Марксу ему строить точно не дадут. Вслух ничего подобного не говорилось, но стоит ему продолжить свою деятельность на низвержение самодержавия – и с ним поступят так же, как и с несчастными деятелями эсеровской боевки. Если они приехали сюда для того, чтобы поговорить, то что им помешает сделать то же самое, чтобы убить? Конечно, полковник Баев не будет заниматься этим грязным делом собственными руками, а поручит кому-нибудь вроде этого товарища Стаха – человеку с твердой рукой и железным сердцем, которому все равно, что резать своим ножом – копченую колбасу или революционеров-неудачников.
Нет, жить он еще хочет, и жить хорошо. Сейчас ему платят за то, что он является знаменем для своих достаточно многочисленных сторонников, но что будет потом, когда он отойдет от дел? Скорее всего, голод и нищета, ибо он умеет только быть профессиональным революционером и борцом против самодержавия. Единственный достойный выход – принять предложение сменить флаг, не меняя своих убеждений. И жить тогда тоже можно будет неплохо, ибо министрам в Российской империи довольно недурно платят. Конечно, ему хотелось бы отомстить семейке Романовых за брата Александра, казненного за подготовку покушения на императора Александра Третьего, папеньку нынешней императрицы и ее брата-предшественника, но эти мечты не имеют ни малейшего шанса на осуществление, а следовательно, о них пока следует забыть. Сейчас важнее узнать, какие, собственно, политические и экономические воззрения имеются у пришельцев из будущего и может ли он совместить их со своими убеждениями?
– Товарищ Баев, – сказал Ильич, внимательно посмотрев на своего собеседника, – изложите мне, пожалуйста, свое политическое и экономическое кредо.
– В политике, – сказал полковник Баев, – наше кредо – это самодержавие и народность. В низах власть выборная, но верховный владыка Божьей Милостью только один. При этом высшая власть не только властвует над народом, но и несет перед ним всю полноту ответственности. Империя Николая Второго оттого и рухнула, что нарушила негласный социальный договор между властью и народом, по которому император является добрым и любящим отцом для своих подданных, а не его злобным угнетателем. Матушка-императрица Ольга не такая. Она любит все сто сорок миллионов своих детей – неважно, послушные они или нет. Что касается экономики, то там мы сделали ставку на смешанную структуру, когда тяжелая индустрия находится в общенародной собственности, а легкая промышленность и сельское хозяйство, в различных пропорциях – в совместном частно-государственном владении. Чем важнее предприятие или отрасль для государственных или общественных интересов, тем больше будет доля государственного участия… И над всем этим два министерства. Министерство экономического развития, заведовать которым уже назначен присутствующий здесь Савва Морозов, и министерство труда, на которое государыня и канцлер планируют поставить вас. Если не вы, то кто же сможет сделать адски трудное дело и заставить нашу буржуазию наконец увидеть в своих работниках таких же людей – соотечественников и сограждан? А если у вас что-то не получится, то тогда за вашим плечом встанем мы, бойцы невидимого фронта имперской безопасности, ибо любая несправедливость угрожает этой безопасности самым непосредственным образом.
– Вот видишь, Наденька, как оно все повернулось, – вздохнул Ильич, – соблазн, конечно, ужасный… Только вот, товарищ Баев, а что будет с моими товарищами, которые сейчас томятся по царским тюрьмам и каторгам? Нехорошо получится, если я стану министром, а они продолжат страдать в заключении…
– Если вы примете наше предложение, – ответил полковник Баев, – то и ваши товарищи получат свободу. Широчайшая амнистия не будет касаться только уголовников, казнокрадов, иностранных шпионов, заговорщиков и террористов. Разумеется, тем, кто захочет получить свободу, придется подписать обязательство об отказе от насильственного свержения существующего строя, потому что только в таком случае мы можем отпустить их на волю. С теми же, кто нарушит клятву, разговор будет суровый – их просто уничтожат.
– Ну что же, звучит красиво, – Ильич потер руки, – а сейчас, товарищи, давайте выпьем еще чаю, отметим, так сказать, наше соглашение… Да-да, Наденька, я согласен, а куда мне деваться при таких условиях. С другой стороны, суровость и решительность наших новых товарищей внушают надежду, что они добьются своей цели и все-таки построят свой имперский социализм…
[20 августа 1904 года, 12:05. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, Малахитовая гостиная.
Полковник морской пехоты Александр Владимирович Новиков.]
Сегодня, за два дня до свадьбы, со мной захотела встретиться будущая теща, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Несмотря на то, что мы здесь уже почти месяц, до сей поры она не находила времени для задушевной беседы, а сам я не смел навязываться, поскольку у меня и без того забот хватает. Оля говорила мне, что ее маман не очень-то рада предстоящему браку младшей дочери, но не считает для себя возможным еще раз вмешиваться в ее личную жизнь. Предыдущий брак с мужеложцем, заключенный как раз по настоянию Марии Федоровны и брата Николая, стал для Ольги настоящим адом, и теперь даже такая властная мать, как вдовствующая императрица, признает право дочери выбрать себе мужа по собственному вкусу. Интересно, что теперь сподвигло ее на эту встречу? Быть может, причиной была смерть Петра Ольденбургского, которого застрелили контрабандисты при попытке вместе с ними нелегально перейти границу? Я тут узнавал у Мартынова – он клянется, что его служба не имеет к этому делу никакого отношения. Если бы этот поц благополучно перешел границу, то при обнаружении был бы задержан, после чего выдворен обратно за рубежи нашего богоспасаемого отечества. И все. Ольга не желала смерти этого человека, а просто хотела, чтобы он не надоедал ей и не мозолил глаза, а мне его существование и вовсе было параллельно. Я ведь знаю, как Оля относится ко мне и как относилась к нему, а все остальное мне по барабану.
Вдовствующая Императрица ворвалась в гостиную как вихрь. Огляделась, увидела меня и, жестом отослав оставшихся в коридоре сопровождающих, быстро закрыла дверь. Интересно, откуда и куда она так торопилась – неужели на встречу со мной, назначенную ровно на полдень? Тем временем Мария Федоровна сделала навстречу несколько шагов и оглядела меня с ног до головы.
– Хорош зятек! – сказала она, склонив голову набок. – Да, Ольга была права. Никакого сравнения с Петром. Мой Сашка тоже был силен, но он больше походил на неуклюжего медведя; а ты не медведь, нет, – ты тигр, ловкий, стремительный и беспощадный.
– Ваше императорское величество, – сказал я, – неуклюжесть медведя – только кажущаяся; когда ему это надо, он тоже может быть ловким и стремительным. Его, как и Россию, нелегко разозлить, но когда это случится, его нападение будет исполнено самой сокрушительной силы…
– Ладно, – махнула рукой вдовствующая императрица, – я знаю, что ты не только молод, силен и неотразим по мужской части, но еще и достаточно умен, чтобы понравиться Ольге, а также ловок на язык. Сейчас я вижу, что моя дочь не ошиблась. Она будет сидеть на троне во всем императорском великолепии, а ты, в интересах России, будешь править у нее из-за спины.
– Ваше императорское величество, – сказал я, – после того как мы с Ольгой поженимся, ваша дочь по-прежнему останется самодержавной императрицей, вольной в своих решениях. Но, как я уже говорил епископу Евсевию, архипастырю Владивостокскому и Камчатскому, в ее распоряжении всегда будет все, чем я владею, а также мои кулаки, мой пистолет, преданность верных мне людей и мой талант командира. И горе тем людям и целым государствам, которые посмеют обидеть или оскорбить мою жену в частности или Россию в целом. Они об этом жестоко пожалеют, как уже пожалели о своей наглости японцы и отчасти англичане. Это я могу вам обещать сразу. А во всем остальном, Ваше императорское величество, я обещаю быть обычным мужем и разделять с женой все, что бы ни послала нам судьба: и горе, и радость, и все заботы… Что же касается вашего младшего сына, которого вы наверняка хотели бы видеть на месте Ольги, то он мой друг, и я хочу ему только добра. Надеюсь, что и он думает обо мне так же.
– Да, думает, – подтвердила Мария Федоровна, – он и прожужжал мне все уши о том, что я должна с тобой встретиться и расставить все точки над «И». Знаешь, до этого я думала, что такой жених моей младшей дочери, Великий князь сомнительного происхождения в первом поколении, головорез и карбонарий, смущающий неокрепшие умы панибратским отношением к нижним чинам – это такое неизбежное зло, своего рода плата за спасение Империи и династии, но теперь вижу, что я ошибалась. Но все же мне кажется, что лучше бы случилось так, что трон занял бы Михаил, в жены которому следовало подыскать особу, равную ему по положению и происхождению… Это было бы более естественно, что ли. Но, к сожалению, он шарахается от трона, будто тот раскален докрасна, и поэтому мне не из чего было выбирать: или императрица Ольга или крах всего, что было создано за триста лет правления династии Романовых…
– Ваше императорское величество, – сказал я, – там, на вокзале, когда мы узнали об отречении от престола вашего старшего сына, мы с Ольгой еще раз предлагали Михаилу принять на себя всю полноту власти. Но он не только отказался от такой чести и сразу переотрекся в пользу своей сестры, но еще и первый принес ей присягу на верность. И это решило все. Медлить и затевать споры в ситуации, когда в столице полыхает мятеж и на счету каждая минута, было смерти подобно.
– Я об этом знаю и не удивлена, – кивнула Мария Федоровна. – Когда стало ясно, что Николай не имеет необходимых государю качеств, что вызвало разговоры о необходимости заменить его на более приемлемую фигуру, мой младший сын принялся демонстрировать нежелание занимать престол после брата. Был бы здоров Георгий, в этом не было бы ничего особо страшного, – но туберкулез был неумолим. Мы не могли дать стране государя, который может умереть в любую минуту, а переубедить Михаила не было возможности, и потому Николай, несмотря на свои недостатки, продолжал занимать трон, приближая нас всех к неминуемой погибели. На его фоне моя дочь Ольга – уж точно не худший вариант правительницы и Матери Отечества…
Что-то моя будущая теща разоткровенничалась. Она то ли оправдывается, то ли жалуется на жизнь. Пожалуй, я тоже могу ответить ей откровенностью.
– Ваше императорское величество, – сказал я, – ваша дочь Ольга – это не просто не худший, а лучший вариант из всех возможных. У нее ваши ум и характер, а еще широкая русская душа ее отца. Она с легкостью встанет впереди России и поведет ее за собой, а мы, близкие ей люди и друзья, будем поддерживать ее и помогать на каждом шагу. Это я говорю вам как человек, который знает, что было и что будет. А что касается Михаила, то все дело в том, что ваш младший сын насмотрелся, как его старшим братом манипулировали его дядья, и боится, что после того как он взойдет на трон, им тоже станут манипулировать. Нет, в отличие от государя Николая Александровича, у него хватило бы духа и характера, чтобы «послать» подальше Великих князей Алексея Александровича и Владимира Александровича; но есть один человек, манипулятивному влиянию которого он противостоять не в силах, и этот человек – вы, ваше императорское величество. Даже сейчас ваше неистовое желание женить его на какой-нибудь третьеразрядной принцессе приводит моего друга в панику. Мы с Ольгой не единожды обсуждали эту ситуацию, и весьма встревожены развитием событий. Придя в отчаяние от столь неприкрытого давления, Михаил способен выкинуть нечто подобное тому фортелю, который он выкинул в нашей истории, когда женился на разведенной и весьма ловкой охотнице за статусными женихами. И эту дамочку, между прочим, ваш сын отбил у собственного подчиненного. Сам он на эту тему со мной пока не говорил, но опасность такого исхода достаточно велика.
Вдовствующая императрица посмотрела на меня с таким удивлением, будто я сообщил ей, что Волга впадает в Черное море. Неужели за все это время никто из наших не догадался проинформировать ее о том, что учудил ее младший сын, спасаясь от избыточной материнской опеки? Не хватило такта сказать мягко или запамятовали за остальными делами; а может, просто посчитали данный факт малозначащим. Зря. В политике, как и на войне, не бывает малозначащих фактов.
– Так значит, вот оно как все было… – тихо проговорила Мария Федоровна, – а я думала, что от меня скрывали…
– Скорее, не скрывали, – сказал я, – а не знали, как сообщить столь пикантные подробности, и надеялись, что все само рассосется – ведь и сам Михаил уже далеко не тот, что в прошлой истории. Но тем не менее риск такого развития событий сохраняется, ведь все ваши попытки окрутить его с первой попавшейся кандидаткой Михаил воспринимает как подготовку к очередной рокировке, чего он категорически не хочет. Кроме того, вашего сына напугало первое замужество Ольги. Вы отдали свою дочь такому человеку, которому он не доверил бы и бродячей собаки – ведь Божья же тварь, жалко. Вот и Михаил боялся, что с ним будет то же самое – всучите вы ему из династических интересов в жены безмозглую сушеную воблу и скажете: «А теперь живи, сынок, как знаешь…»
– Господин Новиков, – встопорщилась вдовствующая императрица, – у моего младшего сына жена должна быть из подобающей его положению семьи. Кроме всего прочего, родители всегда лучше знают, что нужно их детям. Вот мой старший сын женился по любви, вытянув из нас с супругом все жилы, – и вы же сами признаете, что из этого не получилось ничего хорошего.
Я пожал плечами:
– Сейчас наступает такое время, что из династического брака в принципе не может получиться ничего хорошего. Старые европейские династии, оставшиеся с позднего средневековья, вырождаются и вымирают, а новые на их месте не образуются, ибо в большинстве стран политическое развитие идет по республиканскому пути. И даже там, где еще сохранились короны, они по большей части играют только декоративную роль и не свидетельствуют ни о жизненной силе, ни об уме и талантах своих обладателей. Дело, видите ли, в том, что есть такой закон природы, что любое человеческое сообщество, замкнутое в ограниченной экологической нише и насчитывающее меньше восьми тысяч особей, без притока свежей крови неизбежно начинает вырождаться, и чем меньше число его членов, тем быстрее идет процесс вырождения. Чтобы избежать этой ловушки, сообщество должно вырваться из своей экологической ниши и начать распространяться по земле, непрерывно увеличивая число своих членов. Если не верите мне, спросите у профессора Шкловского, он даже может объяснить вам причины такого явления.
Немного помолчав, я добавил:
– Брачная дипломатия к началу двадцатого века тоже уже отошла в сторону, враждебные или дружественные отношения между государствами определяются исходя из меркантильных соображений выгоды и жажды чужих территорий, а отнюдь не из родственных связей между монархами. Тем более что рулят в политике совсем не цари, короли или богдыханы, а демократически избранные парламентарии, назначающие министерства. Истинным назначением жены такого человека как ваш сын Михаил, должно быть рождение сильных, здоровых и умных детей, которые смогут продолжить дело отца, и создание своему супругу такой обстановки, когда он чувствовал за спиной крепкий семейный тыл и тепло домашнего очага. Семья вашего сына должна быть такой же крепкой и дружной, как и ваша семья с государем Александром Александровичем.
– Вот уж в этом вы совершенно правы, – вздохнула Мария Федоровна, – как, возможно, правы и во всем остальном. Чувствуется в последнее время нечто такое в Европе, тлетворное… Но все равно мне бы не хотелось, чтобы мой сын женился на какой-нибудь приказчице, актриске, или, не дай Бог, падшей женщине…
– Ну, ваше императорское величество, – с улыбкой сказал я, – государь Иоанн Васильевич, когда ему вздумывалось жениться, устраивал смотры девицам всех сословий. Вот и мы можем вспомнить хорошо забытое старое. Разведенок и неправославных отсекать надо сразу, также отсечь следует девиц, не получивших гимназического образования, а также тех, чьи отцы не имеют особых заслуг перед Россией, то есть не выслужили чина гарантирующего потомственное дворянство. А остальное – на вкус вашего сына. Если у него есть какая-нибудь пассия, подпадающая под эти условия, пусть участвует – и тогда она сможет выиграть свой самый ценный приз. И вообще, поговорите на эту тему со своей дочерью и моей будущей женой, она сейчас как раз ломает голову над новым Учреждением об императорской фамилии, ибо сейчас не времена Павла Первого, условия в мире изменились, да и Дом Романовых разросся в нечто бесформенное и безобразное.
– Хорошо, я поговорю с Ольгой, – кивнула Императрица, – но представляю себе, если ваше предложение будет осуществлено, какая свора девиц и их мамаш понаедет в Санкт-Петербург в надежде пробиться в царскую родню, и какой крик и гвалт поднимет это собрание, толкаясь локтями в нашей приемной…
– Тоже своего рода приключение, – пожал я плечами, – к тому же умение спокойно вести себя при самых нервных ситуациях тоже может быть одним из пунктов отбора, на этот раз негласным. Если девица или ее родители суетятся, кричат, толкаются локтями, вырывают друг другу кудри и выцарапывают зенки – то пусть езжают обратно в свои Тьмутаракани, так как в царскую родню они не годны. С другой стороны, обещаю вам, что по-дружески переговорю с вашим сыном и объясню ему, что как у члена дома Романовых у него есть не только права, но и обязанности, в первую очередь – вести себя образцовым образом, чтобы быть примером для всех российских подданных, и ни в коем случае не устраивать скандалов.
– Это, – сказала повеселевшая вдовствующая императрица, – действительно, в первую очередь. А теперь, мой дорогой зятек, позволь тебя оставить, ибо у меня еще куча дел. Но должна тебе заметить, что эта встреча изрядно улучшила мое мнение о твоей особе. Возможно, ты и прав, и в наши древние жилы пора понемногу вливать свежую кровь.
С этими словами Мария Федоровна развернулась и, шурша длинным платьем, вышла; я же остался стоять в раздумьях, не наговорил ли я чего лишнего. Ну не мое это – общаться с царственными особами. Ольгу и Михаила я еще переношу, а остальных – увольте. Пусть с ними Павел Павлович возится.
[21 августа 1904 года, 10:35. Восточная часть Финского залива, 10 миль западнее Кронштадта, Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс», положение надводное, крейсерский ход 12 узлов. Командир АПЛ капитан 1-го ранга Александр Степанов, 40 лет.]
Мы почти у цели. Через час «Кузбасс» и «Иркутск» ошвартуются у причалов Кронштадта, а пока передним мателотом[15] строя идет наш старый, во всех смыслах, знакомый крейсер «Аврора». Густо дымят все три трубы, острый шпирон[16] ножом режет воду, а чайки с криком мечутся над кильватерным следом, выхватывая из взбаламученной воды контуженую винтами мелкую рыбку. Лепота… Посмотрите налево: там, в туманной синеватой дымке, финляндский берег; посмотрите направо: там (значительно ближе) Петроградская губерния.
Позади остался переход из Тихого в Атлантический океан через Северный Полюс, а потом трехнедельная работа пугалом в европейских морях, омывающих Британские острова, Французскую республику и отчасти Германскую империю. Пока в России в основном не устаканилась власть новой императрицы, мы нарезали круги вокруг британской Метрополии, демонстрируя свое присутствие в этих водах и создавая атмосферу угрозы, чтобы ни одна тварь не отважилась предпринять против Российской империи хоть какие-то практические действия. А потом к нам неожиданно поступил приказ сворачивать эти устрашающие демонстрации и брать курс на Кронштадт. Завтра, двадцать второго августа, императрица Ольга выходит замуж. И хоть мы особо не были с ней знакомы, поскольку большую часть ее пребывания на островах Элиота болтались в Корейском проливе на траверзе залива Асо, как собаку на цепи удерживая мистера Камимуру, но она все равно о нас помнит и за стол без нас не сядет. А еще нам сказали, что она жалеет о том, что нельзя сюда на несколько часов выдернуть команды «Адмирала Трибуца», «Быстрого», «Николая Вилкова» и «Бориса Бутомы». То есть сделать такое можно было бы, да только не в этом времени…
Ну да ладно. Поскольку на момент получения этого приказа мы находились в Северном море, то нам следовало только изменить курс и взять восточнее. Датские проливы мы форсировали ночью и в подводном положении, так что никто ничего не узнал. И вообще, по части подводных лодок люди тут еще очень наивные, и шведы еще не ловят наши субмарины в своих водах сетями будто селедку. А на траверзе острова Готланд мы всплыли в надводное положение, и нас взяла на сопровождение «Аврора».
Сразу после того, как мы обменялись офицерами связи, стали известны свежие береговые сплетни, то есть новости. Первой из них было то, что русско-германские военно-морские учения уже завершились и по их итогам полетели головы и затрещали чубы. Своих постов разом лишились генерал-адмирал Алексей Александрович, морской министр Авелан, начальник Главного морского штаба контр-адмирал Рожественский, и начальник практического отряда вице-адмирал Бирилёв. Царского дядю привлекли к ответственности не только за упущения при подготовке флота к войне и походам, но и за вскрывшееся при проверке морского ведомства казнокрадство. Замены ему как генерал-адмиралу пока нет. По статуту эту должность подобало занимать одному из царских братьев или дядей, сделавших своей специализацией флот, но Великий князь Георгий, которого готовили к этой работе, умер от чахотки пять лет назад, а Великому князю Александру Михайловичу, такая должность не по чину, да и у императрицы для него есть другая работа… Говорят, вскрылись какие-то делишки, после которых ему уже нет полного доверия.
Вместо должности генерал-адмирала Ольга учредила «не царскую» должность главкома флота, на которую уже назначен вице-адмирал Макаров. Командовать Тихоокеанским флотом «до кучи» в порядке совмещения должностей поручено Наместнику на Дальнем Востоке вице-адмиралу Алексееву. Вместо Авелана морским министром назначен срочно произведенный в контр-адмиралы Григорович, начальником Главного морского штаба стал контр-адмирал Витгефт. Все «тихоокеанцы» срочно выехали в Петербург очередной «литерой». В распоряжении наместника Алексеева остались контр-адмирал Рейценштейн на отряде броненосцев, а также контр-адмирал Иессен на крейсерах.
Кроме того, наш товарищ Карпенко за многие свои подвиги наконец получил свое звание контр-адмирала. То, чего так и не смог родить Николай, Ольга выдала почти сразу. И никаких протестов со стороны замшелых ретроградов, ибо матушка-императрица так запугала местную публику, что она без особой нужды просто боится раскрыть рот. Помимо всего прочего, Сергей Сергеевич у нас числится наместником Новикова на Цусиме, так что ходу с Тихоокеанского флота ему нет. Думаю, что, поскольку Карл Петрович Иессен просится в отставку по состоянию здоровья, то командовать отрядом крейсеров выпадет именно контр-адмиралу Карпенко.
И вообще, на Дальнем Востоке, где еще два месяца назад ключом била жизнь, снова наступает сонное затишье. Главный враг в тех краях – Япония – повержен, британцы приструнены, и теперь находящиеся там силы кажутся частично излишними. По крайней мере, это касается новейших броненосцев «Ретвизан» и «Цесаревич» – их явно ждет перевод на Балтику. На месте останутся большие и малые бронепалубники, которым найдется дело и на Тихом океане, старье типа «Полтав» и «Пересветов», явно не стоящие того, чтобы их тащили на другой конец земного шара, а также такое убожество технической мысли как крейсер «Баян». Ведь, несмотря на всю новизну проекта, его лучше оставить на месте и никому не показывать.
Водоизмещение у «Баяна» всего на двадцать процентов меньше, чем у асамоподобных, машина всего на десять процентов слабее, но зато огневая мощь уступает «японцам» вдвое. Не стоит забывать, что боевой корабль любого типа – это не более чем средство доставки вооружения к месту работы… Черт с ними, с шестидюймовками, не они определяют огневую мощь броненосного крейсера, но за одноорудийные восьмидюймовые башни главного калибра я бы вставил дрозда как французам-проектировщикам, так и тем деятелям в русском флоте, которые этот проект принимали. Судя по тому, как, по словам присланного к нам мичманца, имперская безопасность с азартом принялась потрошить бывшего генерал-адмирала, морда у того оказалась в пуху по самую ширинку. Насколько я помню, по «следам» этого крайне неудачного, а к тому времени еще и устаревшего проекта уже без всякого генерал-адмирала были заказаны еще то ли два, то ли три крейсера. Так что пусть имперская безопасность копает глубже. Золота там нет, но дерьмо явно найдется.
Помимо чисто военно-морских новостей, прибывший с «Авроры» мичманец поведал много чего интересного о нынешнем российском житье-бытье. Послушать его – так сейчас на берегу вперемешку царят «слово и дело», как во времена царя Петра Алексеевича, и тридцать седьмой год товарища Сталина. Со страны с треском, вместе с клочьями шкуры, сдирают толстый слой коррупционной плесени, из-за чего в фешенебельных кварталах, где проживают банкиры, подрядчики и удачно устроившиеся чиновники, стоит зубовный скрежет и истошный вой… «А нас за что?» Ну а то как же: отнимают самое дорогое – все, что нажито непосильным трудом, после чего самих коррупционеров отправляют на каторгу, а их ближайших родственников, голых и босых, гонят в Сибирь, к местам поселений семей государственных преступников. Некоторыми моментами, как я уже сказал, происходящее до боли напоминает чистки тридцатых. Как я понимаю, дела раскручивались и аресты начинались еще в царствование царя Николая, ибо терпеть обнаглевшее ворье, присосавшееся к государственным контрактам, не было уже никакой мочи, а после перехода власти к Ольге репрессивная машина перешла в автоматический режим, потому что следователи имперской безопасности перестали оглядываться на личности подследственных.
Но, впрочем, все эти сведения являются «рассказами очевидцев», а как оно там обстоит на самом деле, мы увидим только когда дойдем до Кронштадта. Ничего, осталось совсем немного – чуть меньше часа…
[21 августа 1904 года, 11:30. Кронштадт, Зимняя пристань. Бывший начальник кораблестроительной чертёжной Морского Технического Комитета[17], а ныне заместитель начальника КБ-1 Остехбюро Иван Григорьевич Бубнов.]
Известие о том, что в Кронштадт идут два подводных крейсера из будущего, привело мою команду в шок. Точнее, не так. По-настоящему мы были шокированы неделю назад, когда нашу команду изъяли из ведения Морского технического комитета и на правах конструкторского бюро номер один включили в состав новосозданного особого технического бюро, заведовать которым, высочайшим повелением, вменялось Великому князю Александру Михайловичу. Собрав всех нас, инженеров-кораблестроителей, Великий князь с весьма строгим видом сообщил, что теперь Морской Технический комитет будет сочинять только технические задания на корабли, а непосредственно проектированием и постройкой судов будем заниматься мы, кораблестроительное конструкторское бюро…
– Но, – Великий князь поднял вверх указующий перст, – поскольку сейчас военное, да и не только военное, кораблестроение находится на пороге научно-технической революции, то и в Морском техническом комитете убеленные сединами мужи не имеют понятия о том, каким должен быть корабль, который с несколькими модернизациями мог бы прослужить в строю хотя бы лет тридцать… Например, только что построенные новенькие броненосцы типа «Бородино» уже через несколько лет потеряют значительную часть своей боевой ценности, а к началу двадцатых годов превратятся в балласт, пригодный только к списанию и разделке на иголки. Информацией о том, какие типы кораблей будут востребованы в будущем, и об особенностях их конструкции владеет весьма ограниченный круг людей, имена которых должны оставаться в тайне. А посему, господа инженеры, задания вы будете получать от меня лично, так сказать из рук в руки…
Ага, знаем мы этих тайных людей – точнее, слышали и читали в газетах об их делах во время минувшей войны. Разгром Японии на их совести. Только решительно непонятно, каким образом этого результата удалось достичь. Ну, крейсер с двадцатипятиузловым боевым ходом нам был понятен – в конце концов, старина «Аскольд» при форсировке машин мог выдавать такую же скорость, а героический «Варяг», к подъему которого со дна бухты Чемульпо уже приступили водолазные команды, делал всего на узел меньше. Понятен был и ход без дымов. Нефть при избыточном дутье сгорает вся без остатка, так что над трубами кораблей вместо дымов поднимается только колышущийся от жара раскаленный воздух. Непонятна была лишь мощь и эффективность примененного оружия – пятидюймовые снаряды с разрушительной силой восьмидюймовых, скорострельность и точность артиллерийского огня, а также скорость и разрушительная мощь самодвижущихся мин.
Меня лично больше всего заинтересовали как раз самодвижущиеся мины. Во-первых – потому что такими минами, запущенными с подводного корабля, был осуществлен погром в Токийском заливе, а во-вторых – потому что именно они являются главным оружием проектируемых нами потаенных подводных миноносцев. Но какой взрывной мощью должен обладать подводный снаряд, чтобы от его попадания вражеский броненосный крейсер сразу переломился пополам, а броненосец получил такую пробоину, что камнем пошел на дно? Такую силу подводного взрыва способен создать только букет из десятка, или более, якорных мин. Немыслимо даже подумать, что сорок или пятьдесят пудов минного пироксилина можно впихнуть в боевую часть самодвижущейся мины Уайтхеда. К тому же, какой запас сжатого воздуха необходимо иметь, чтобы мина могла пройти шестьдесят кабельтовых, какое давление должны выдерживать воздушные баллоны, и, черт возьми, как удалось добиться того, что восемью минами были поражены восемь кораблей. Мы, конечно, читали газеты (все, слава Богу, грамотные) но прочитанное ни на йоту не прибавило нам понимания. Мы же не обыватели, которые могли удовлетвориться изложенными там общими словами, а специалисты, и все наши знания вставали в нас дыбом и заставляли в голос кричать: «не верю»!
И в погром в Токийском заливе тоже «не верю», потому что, по самым грубым подсчетам, для осуществления таких разрушений потребовалось бы два-три десятка таких подводных миноносцев как наш «Дельфин» (кстати, мы его недавно утопили, почти со всем экипажем, прямо у западной стенки Балтийского завода). Из тридцати шести человек команды погибли двадцать четыре. Правда, поднять подводный миноносец удалось довольно быстро, но лишь потому, что тонул он буквально у причала. И вот мы узнаем, что в Кронштадт идут сразу два подводных корабля, совершивших переход с Тихого океана. И снова куча вопросов, ибо наши подводные миноносцы на большие расстояния требуется перевозить в разобранном виде в трюмах транспортов или по железной дороге. А эти два подводных корабля подобны вымышленному «Наутилусу» Жюля Верна, обогнувший под водою весь земной шар. Снова «не верю» – и все тут. Чтобы верить, инженеры-кораблестроители должны знать, как это можно совершить, а мы, опытнейшие в своей профессии люди, не догадывались почти ни о чем.
Поделиться книгой: