Помоги проекту - поделись книгой:
Не менее пятидесяти процентов плюс один голос должны принадлежать государству, и лишь остальные пятьдесят – частным инвесторам. Государственную долю императрица Ольга распорядилась внести из специально созданного Инвестиционного Фонда, куда стекались капиталы, конфискованные у участников заговора Владимировичей, а также деньги деятелей, схваченных за руку на казнокрадстве и на прочих неблаговидных делах. Коллизия российского законодательства была такова, что члены правящей семьи – то есть Великие князья и Великие княгини – что бы они ни натворили, подлежат исключительно суду правящего монарха. Но если Николай своих родичей прощал всех подряд, даже не снисходя до разбирательств, то Ольгу еще приходится сдерживать, а иначе она загнала бы в Пишпек с конфискацией имущества большую часть правящей фамилии, представлявшую собой свору зажравшихся дармоедов. Никто так много и со вкусом не торгует Родиной, как Великие князья; и только единицы из них полезны государству.
Так, например, помимо Владимировичей, раскассированных в пух и прах, арест уже был наложен на имущество и денежные средства бывшего генерал-адмирала Алексея Александровича. «Дядя Леша», первостатейный казнокрад и широкая душа, в настоящее время пребывал в Париже, где отдыхал от трудов праведных в объятиях очередной пассии. Похоже, что, почуяв запах паленого, этот человек решил переждать бурю подальше от ее эпицентра, но не учел, что его могут взять не только по политическим мотивам, но и за банальное воровство. Отставка со всех постов, арест имущества и капиталов, а также объявление в розыск стало для него громом средь ясного неба. И все это – при самом широком опубликовании в печати, в знак того, что неприкосновенных больше нет. Личный суд императрицы над членами фамилии Романовых, оказался даже суровее и беспристрастнее, чем Суд Присяжных. Тех можно хотя бы попытаться разжалобить или подкупить, но Ольга была суровой как утес в Северном море. Она говорит, что в такие моменты вызывает в памяти образы голодных детей, просящих милостыню на железнодорожных станциях.
Алексей Александрович, как и многие другие его собратья по сонмищу Великих князей, является одним из самых ненавидимых людей в Российской империи, и больше всего недоброжелателей у него как раз на курируемом им флоте, чрезвычайно страдающем от дурного управления и воровства. К тому же у Мартынова в казематах Трубецкого бастиона Петропавловки в полном составе сидят подельники Александра Михайловича, члены Безобразовской шайки, своей жадностью и беспринципностью спровоцировавшие русско-японскую войну. Эти шакалы не великокняжеских кровей, поэтому их судьба – стать подсудимыми на открытом процессе; и доят их на адреса, пароли, явки в Петропавловке не по-детски. Чем больше гешефтмахеров удастся захватить бреднем в первом заходе, тем лучше мы вычистим авгиевы конюшни. Сказать честно, заговор Владимировичей – это такое приятное дело, что я их уже почти люблю, особенно глупую тетку Михень. По подозрению в причастности к ее затее можно хватать почти любого из элиты, потому что замазаны все. Теперь у Мартынова на очереди генерал-фельдцейхмейстер Великой князь Сергей Михайлович, второй любовничек Матильды Кшесинской, рыло у которого в пуху до самых пяток.
Одним словом, мы вскрыли назревший нарыв, и оттуда жирной струей потек зловонный гной. Хоть делается это не ради дешевой популярности, авторитет юной императрицы медленно, но верно ползет вверх. Люди видят, что каким-то чудом пришедшая к власти молодая девчонка, затянутая в черное платье, выполняет их самые затаенные желания по очистке страны от коррупционной скверны. На этом фоне теряются вопросы о том, что за люди окружают юную императрицу и подставляют ей свое плечо. Последние десять лет, после кровавой давки на Ходынке, вся страна жила с ощущением, что так дальше нельзя, и ожидая перемен. Не только так называемой прогрессивной интеллигенции, но и людям вполне консервативных убеждений царствование Николая Второго представлялось затхлым застоем, знаменательным смердящей коррупцией и некомпетентностью высших чинов. Все ждали ветров перемен, которые разгонят зловонные миазмы и дадут дышать полной грудью. Поэтому, когда императрица, практически не задумываясь, загнала Владимировичей в глухую Тьмутаракань, даже левые газеты на некоторое время поумерили лай в адрес власти, а взамен взахлеб залились криками: «Ату! Ату! Куси, его куси!». Ведь это так сладко – чувствовать себя членом стаи, травящей крупную добычу. Правда, потом у некоторых это неумеренный восторг сменился скулящим опасением за собственную шкуру, но это уже совсем другая история.
Кроме всего прочего, для финансирования разных неотложных задач императрица Ольга во всеуслышание объявила о резком урезании всех расходов императорской фамилии. Никаких празднеств, увеселений, покупок предметов роскоши, бриллиантов, яиц фаберже и прочей дребедени. Пока народ голодает и живет в нищете, она, императрица, отказывается от излишеств, а тех, кто не захочет последовать ее примеру принудит к этому силой. В том числе и тех Великих князей, до которых руки пока еще не дошли для того, чтобы закатать их по глухим углам Российской империи – ежегодные выплаты им следует сократить с двухсот до ста тысяч рублей. При этом в течение года те Великие князья, что до сей поры не были заняты никакой полезной деятельностью, должны найти себе применение, а иначе они прекратят получать и эти выплаты. Кроме того, приданое, выдаваемое великим княжнам и княжнам императорской крови при вступлении в брак, сокращается с миллиона до двухсот тысяч. Единственная статья, расходы по которой останутся неизменными – это содержание Императорских театров, которые производят годовой убыток на сумму в два миллиона в год. Общим счетом, по предварительным прикидкам, из двадцати миллионов золотых рублей (около пятидесяти миллиардов на наши деньги) удавалось сэкономить восемь (то есть сорок процентов), и эти деньги тоже будут поступать в Инвестиционный Фонд. Дальнейший прогресс в этой сфере может случиться в том случае, если удастся ликвидировать (то есть продать) какое-то количество принадлежащих императорской семье малых летних резиденций и дач (излишних с практической точки зрения), в числе которых находится и Ливадийский дворец неподалеку от Ялты. Впрочем, как раз его планируется сохранить для использования в представительских целях. Да и не хочет Ольга продавать то место, где испустил последний вздох ее любимый отец.
Казалось бы, в условиях такого невиданного притеснения и поношения местных элит можно ожидать их консолидации и попытку еще одного переворота в стиле заговора Владимировичей – на этот раз, к примеру, под знаменем Великого князя Николая Николаевича младшего. Но у наших оппонентов кишка на такие действия оказалась тонка. Во-первых – в Петербурге вовсю свирепствует Служба Имперской Безопасности, куда набрали самых отъявленных монархистов и сторонников сильной руки, которая всех скрутит в бараний рог, невзирая на лица. Во-вторых – Зимний Дворец охраняют не преображенцы, запятнавшие себя изменой, а подразделения из бригады морской пехоты полковника Новикова. Эти головорезы готовы за своего командира и в огонь и в воду, как за родного отца, а императрица для них – добрая матушка. Когда эти солдаты пришли в новиковскую бригаду на островах Элиота, к ним впервые отнеслись не как к нижним чинам (которым вместо голов было бы достаточно органчиков), а как к людям – таким же, как господа офицеры. Пожалуй, нечто подобное было только у Петра Первого в виде Семеновского и Преображенского полков. Личная гвардия безоговорочной преданности. Кроме морских пехотинцев, стопроцентно лояльны императрице моряки, синие кирасиры и ахтырские гусары. Дополнительно, для усиления безопасности, в Санкт-Петербург с Дальнего Востока перебрасываются части, участвовавшие в знаменитом Тюренченском сражении и прославившие русское оружие под командой Великого князя Михаила и полковника Новикова. Командует сводным корпусом безумно храбрый и честный генерал Келлер. Возможно, из этого получится Новая Гвардия; хотя и старую, петровскую Гвардию сбрасывать со счетов преждевременно.
Но вернемся к корпорации «Росзерно». И сама императрица, и Великий князь Михаил, и даже экс-император Николай, кроме Государственного взноса из Инвестиционного фонда, сделали взносы в капитал как частные лица, благо все трое были люди небедные. В случае с Николаем – это, скорее всего, благотворное влияние любезной Аллы Викторовны. Бывший русский император – в умственном плане человек чрезвычайно пластичный и подверженный женскому влиянию. Недаром же говорили, что мнение Александры Федоровны для Николая важнее, чем все рекомендации его министров и советников. Следом за Николаем и госпожа Лисовая сделала взнос от лица нашей корпорации попаданцев. Консолидировано «своих» частных взносов набралось еще процентов на двадцать, поэтому на оставшиеся тридцать процентов капиталов требовалось найти дополнительных частных инвесторов, после чего прицепить к этому поезду паровоз, то есть подобрать кадры, которые и потянут весь этот воз.
И такие кадры в стране имеются. На этот раз это не один, а целых два человека, которых канцлер Одинцов вызвал к себе одновременно. Из Нижнего Новгорода был приглашен шестидесятисемилетний купец-старообрядец Николай Бугров. Колоритнейший, надо сказать, персонаж. Зимой и летом ходит в кафтане, рубахе-косоворотке, козловых сапогах и картузе, окладистая седая борода «лопатой» при этом аккуратно подстрижена и не выглядит растрепанным веником. Помимо внешней примечательности, этот человек знаменит тем, что принадлежит к числу богатейших и успешнейших нижегородских купцов-хлебопромышленников. В собственности у Бугрова находятся: целый флот пароходов и барж для перевозки зерна и муки по Волге, зернохранилища и целая сеть вполне технически прогрессивных мельниц. У конкурентов мельницы водяные, зависящие от времени года и погодных условий, а у Бугрова – паровые (которым безразлично, на какой высоте стоит вода в местных речках), да еще и размалывающие зерно прогрессивным вальцовым способом, а потому особо производительные. Кроме всего прочего, Бугров входит в число купцов, которым дозволено поставлять муку и фуражное зерно для снабжения армейских частей (а такая честь выпадает далеко не каждому). Вот тебе и бородатый мужик-старообрядец…
При этом Бугров не является типичным выжигой, сдирающим с ближнего по семь шкур. Штат у него небольшой, но высокооплачиваемый, а прибыли он делит в следующем соотношении: сорок пять процентов – на развитие производства, столько же – на нужды родного ему Нижнего Новгорода и благотворительность, и только десять процентов – на себя лично. Да ему много и не надо. Наряд у него самый простой, стены в доме оклеены дешевыми обоями, а питается он не разносолами, а исключительно щами и кашами. Зато на его деньги в конце девятнадцатого века в Нижнем Новгороде была устроена первая центральная канализация, перекладывать которую понадобилось только через сто лет. Сравните с миллиардерами-олигархами из родного двадцать первого века, коим это человек равен по масштабам – и поймете, как за это время измельчали души и испортились нравы.
Бугрова Одинцов планировал привлечь из-за его талантов, без которых не представлялось возможным построить монструозную хлебопромышленную корпорацию, раскинувшуюся на всю территорию Российской империи и по масштабам кроющую конкурентов как Ахиллес черепаху. Монополия на экспорт, промышленные элеваторы для хранения больших резервов зерна, необходимых для борьбы с голодом в случае неурожаев, льготные железнодорожные тарифы и внеочередной пропуск грузов по магистралям с использованием системы ВОСО[11] поставит «Росзерно» в преимущественное положение перед конкурентами, которые частью разорятся, частью будут вынуждены слиться с частно-государственным монополистом. Хлеб и вообще продовольственная безопасность – это слишком серьезный вопрос для того, чтобы отдать его на откуп разным случайностям.
Второй человек в тандеме, которому предстояло управлять зарождающимся монстром – это сорокапятилетний статский советник Алексей Владимирович Коншин, один из директоров Госбанка. На вид это худощавый интеллигент в очках, ходячий арифмометр, битком набитый цифрами. Всю свою жизнь господин Коншин плавно и неостановимо двигался вверх по карьерной лестнице, неотрывно придерживаясь стези финансиста. Статский советник, если перевести гражданские чины на военные – это нечто среднее между полковником и генерал-майором; в армии и на флоте чинов пятого класса попросту не существует и за шестым следует сразу четвертый. Если купец Бугров – мастер организации дела, то господин Коншин назубок знает финансовую сторону вопроса. Деньжищи корпорации выделены просто огромные, и они должны находиться в опытных руках.
– Итак, господа, – сурово говорит Одинцов, когда эти двое оказываются в его кабинете и измеряют друг друга недоверчивыми взглядами, – государыня императрица изволит поручить вам двоим дело государственной важности. В хлебной торговле у нас творится сущий беспорядок, а главное, при совершении сделок не соблюдается государственный интерес. В связи с этим с начала следующего месяца вводится государственная монополия на хлебный экспорт – для его реализации создается частно-государственная акционерная компания «Росзерно». И это – предложение, от которого нельзя отказываться. Половина капитала компании будет за государством, еще пятая часть – за членами императорской фамилии (включая императрицу) как за частными лицами, остальных инвесторов еще предстоит подобрать. Помимо экспортной монополии, у компании будет преимущественное право внеочередного провоза своих грузов по железной дороге по сниженным тарифам, а контроль над движением ее эшелонов будет осуществлять ВОСО. Любой железнодорожный начальник, который засунет эшелон с зерном в тупиковый путь, об этом потом жестоко пожалеет. На базе капитала компании, помимо всего прочего, будет необходимо развить систему элеваторов и ссыпных пунктов, которые не только хранили бы зерно, предназначенное на экспорт, но и держали бы необходимый государству неприкосновенный резерв на случай частичного или полного неурожая. Также в связи с осуществлением переселенческой программы компания «Росзерно» заблаговременно начнет свою деятельность в новых хлебородных губерниях, чтобы выращенные на новом месте урожаи не пропали втуне. Основной задачей, которая будет решать компания, должна быть скупка, хранение, переработка и доставка хлеба либо на экспорт, либо для потребления в нехлебородных губерниях… Господина Коншина планируется назначить финансовым директором новой компании, а господина Бугрова, соответственно, ее исполнительным директором. Финансовый директор работает с деньгами, отвечает за постройку элеваторов, мельниц и ссыпных пунктов, а исполнительный директор в рамках своего бюджета организует процесс скупки, транспортировки и переработки зерна.
– Господин Одинцов, – протирая очки платком, говорит ошарашенный Коншин, – а позвольте полюбопытствовать, какой стартовый капитал выделен для создания обозначенной вами компании?
– Уставной капитал, – ответил Одинцов, – определен в сто двадцать миллионов рублей золотом. Из них казна внесла шестьдесят миллионов, еще двенадцать с небольшим миллионов внесли члены императорской семьи, включая императрицу, а также лица, особо приближенные к трону. Остальные деньги, долю будущих частных инвесторов, еще предстоит найти. При этом государственный банк готов под залог торговых операций на некоторое время выдать суммы, впятеро превышающие стартовый капитал…
Глаза будущего финансового директора немного округляются. Сумма более чем солидная – в нашем прошлом именно в такую сумму обошлась постройка четырех дредноутов типа «Севастополь», а вся Русско-японская война нашей реальности обошлась в два с половиной миллиарда рублей, профинансированных за счет увеличения государственного долга. Тут за счет своевременного вмешательства война вышла скоротечной, а значит, значительно более дешевой, поэтому кое-что остается и на развитие…
Господин Бугров хмыкает и, выкатив вперед бороду, заявляет:
– А я, господин Одинцов, что бы вы там ни говорили, отказываюсь принимать участие в вашей сатанинской затее. Ишь чего удумали со своей императрицей – частную торговлю задушить! Делайте что хотите, но только без меня! Прощевайте…
После этого купчина встает со стула, гордо разворачивается и выходит из кабинета. Купцы-старообрядцы – они такие, по упрямству способны дать любому барану сто очков вперед. Господин Коншин остается сидеть на месте. Больше чиновник, чем предприниматель, он ждет, как на этот демарш отреагирует канцлер Одинцов. А тот особо никак не реагирует. Пожимает плечами и говорит Коншину:
– Вот, и на старуху бывает проруха. Ошиблись, значит, в человеке. Ну что же, мы это исправим… Надеюсь, вы, Алексей Владимирович, не сбежите от меня, как господин Бугров?
– Да нет, Павел Павлович, – отвечает тот, – я, пожалуй, останусь. Думаю, что с организационной частью вашего предприятия при помощи нескольких клерков я смогу справиться не хуже господина Бугрова. Он, конечно, в этом деле гений, наслышаны, знаете ли, но незаменимым его не назовешь.
– Ну, тогда все хорошо, – говорит Одинцов, – можете считать себя принятым в компанию «Росзерно» на должность генерального директора. Выше вас буду только я, а надо мной – лишь государыня императрица. Она же будет сидеть у вас в Наблюдательном совете и в Правлении как самый крупный акционер. Время не ждет, так что поскорее сдавайте дела у себя в госбанке и приступайте к обязанностям генерального директора, а пока изучите документы…
С этими словами канцлер протянул новоявленному генеральному директору плотную папку с бумагами. Еще одно дело было сделано. Если в нашем прошлом главными спонсорами государственного бюджета были государственные железные дороги и винная монополия, то теперь к ним добавятся доходы от монополии на экспорт хлеба.
[14 августа 1904 года, утро. Владимирская губерния, село Никольское (ныне г. Орехово-Зуево) Морозовская мануфактура, контора, кабинет директора-распорядителя. Мануфактур-советник Савва Тимофеевич Морозов и товарищ Красин.]
Никольская мануфактура располагалась между рекой Клязьма и железнодорожными путями и представляла собой комплекс немного вычурных, но величественных зданий красного кирпича в два-три этажа. Чувствовалась во всем этом такая завуалированная претензия на подражание московскому Кремлю, разве что стены не имели зубцов. Среди этих зданий, в заводоуправлении, в кабинете директора-распорядителя фабрики… Тут надо сделать одно замечание. Официально эту должность занимала матушка означенного Саввы Морозова, Мария Федоровна, которая позволяла строптивому, но талантливому сыну выполнять делегированные ему директорские обязанности. И вот теперь, в связи с назначением на должность министра экономики, Савве Тимофеевичу пришлось изрядно поломать голову, пытаясь сообразить, кого бы назначить директором вместо себя, чтобы при этом не развалить производство. К вопросу требовался серьезный подход. Как бы еще кандидат не оказался бесстыжим выжигой, который будет драть с рабочих по семь шкур. Забывают некоторые управляющие-директора, что персонал на заводах-фабриках – это не двуногий скот, а тоже русские люди.
Одним словом, непросто это! Пока найдешь хорошего во всех смыслах управляющего, семь потов может сойти. А рабочих на Морозовской мануфактуре в селе Никольском ни много ни мало пятнадцать тысяч душ – притом что общее население множества состоящих при мануфактурах рабочих казарм, разбитых на три с половиной тысячи каморок, вдвое больше. На одного проживающего в этих каморках приходится по два с небольшим кубических аршина (1,11 м3) пространства. Если посмотреть с высоты птичьего полета, окажется, что село Никольское только и состоит что из самой фабрики и таких вот казарм. Десять лет назад в тех местах побывал Владимир Ульянов (Ленин) и оставил такие воспоминания: «{
Определенные проблемы в связи с новым назначением возникли у Саввы Морозова и в семейной жизни. Если супруга Зинаида только обрадовалась предстоящим переменам, возмечтав о том, как она будет блистать в свете, то матушка Саввы (полная тезка вдовствующей императрицы) поначалу уперлась в вопрос рогом. Новая власть, мол, поставлена самим Сатаной (об этом на каждом углу кричали начетчики старообрядцев), и потому служить ей Савве не можно. Впрочем, эти люди со времен учинившего раскол патриарха Никона считали сатанинской любую светскую власть, так как та поддержала исправление богослужебных книг – а посему Савва не обратил на эти крики особого внимания. Мол, он сам, своими глазами, видел господина имперского канцлера Одинцова, и на посланца Антихриста тот похож не более чем охраняющий дом Трезор на зверя крокодила из Московского Зоосада. Но повоевать сорокадвухлетнему сыну против семидесятичетырехлетней матери пришлось все равно неслабо. Не женщина – кремень. Впрочем, он знал, как добиться своего, ведь шестнадцать лет назад, когда Савва женился на разведенной бесприданнице, его мать тоже была против – да как это так, чтобы ее способный, но непокорный сын женился на бывшей любовнице и «безродной разводке». Но тогда как и сейчас, ему все же удалось продавить свою точку зрения и сделать все так, как ему хотелось. Вот и сейчас, убедившись, что своевольный сын не изменит своего решения, мать отступилась от него. Мол, пусть делает что душе угодно.
Закончив со всеми прочими заботами, директор-распорядитель, прежде чем окончательно сложить с себя полномочия, вызвал в свой кабинет инженера Леонида Красина. Этого человека Савве Морозову сосватал приятельствующий с ним Максим Горький, порекомендовав того как хорошего технического специалиста для монтажа и наладки закупленной в Германии электростанции. А что – Леонид Красин отличный профессионал, и вместе с тем видный большевик, через которого можно передавать суммы на финансирование деятельности большевистской партии и, в частности, издания газеты «Искра». Но сегодня Красин был вызван не для того, чтобы обсудить вопросы монтажа электротехнического оборудования производства фирмы «Сименс». Тема разговора касалась совсем иных дел – политических.
Услышав о том, что канцлер Одинцов предложил большевикам сотрудничать с новым правительством, Леонид Красин заметался по начальственному кабинету как тигр по клетке.
– Савва Тимофеевич, – остановившись, патетически воскликнул он, – ну как так можно было – выдать этому господину Одинцову сразу все и вся?
– Не выдавал я ничего, Леонид Борисович, – глухо ответил Савва Морозов, – ведь господину канцлеру Империи и так все известно о нас, грешных: кто чем дышит и даже какой смертью умрет. – Он усмехнулся, внимательно глядя на своего собеседника. – Им, пришельцам из будущего, все ведомо: кто есть стоящий человек для их дела, а кому и руку потом подать будет стыдно.
Красин усмехнулся и покачал головой.
– И вы, Савва Тимофеевич, – поморщился он, – верите в эту антинаучную ерунду, как какой-нибудь последователь мадам Блаватской? Вы же образованный человек – как и я, инженер, закончили Московский университет…
Он снова принялся ходить туда-сюда.
– Я не то чтобы верю, – ответил Савва Морозов со спокойной уверенностью, – я знаю. Знаю, что господин Одинцов не является продуктом нашего времени. Чужой он тут – и все. Я человек тоже не пальцем деланый, видавший разных людей и в разных видах; могу сказать, что на обыкновенного российского сановника он совсем не похож, как, впрочем, и на успешного промышленника, ухватившего Бога за бороду, а тем более не похож он на мужика. Более всего господин Одинцов смахивает на одного из древнеримских сенаторов, истово верующих, что для существования Римской республики необходимо дотла разрушить Карфаген. В данном случае под Римом имеется в виду Российская империя, а под Карфагеном – прогнившие и заплывшие от лени жиром наши верхи, не понимающие и не желающие понимать, что есть для России польза, а что вред. Ты представляешь, Леонид Борисыч – этот человек за пять минут на пальцах мне растолковал, почему государству выгодно, чтобы рабочие и мужики не были нищими, считающими последнюю копейку, а имели бы в своей самой многочисленной массе достаток зажиточных людей. Но при этом канцлер Одинцов не только верит в необходимость сокрушить безграмотность, нищету и бесправие русского народа, но и всеми силами добивается этого, используя данные ему влияние и власть.
– Не верю я в это, – хмуро сказал Красин, остановившись посреди кабинета и качая головой; его взгляд был направлен куда-то в притолоку. – Не может статься, чтобы кто-то из тех, кому удалось прорваться на самую вершину власти, вдруг воспылал любовью к народу… Вздор! А уж в то, что этому чувству поддался кто-то из Романовых, не верю вдвойне. Тут же нам говорят, что новая императрица вместе со своим братом (я имею в виду Михаила) вдруг возлюбила простых людей…
Савва Морозов хмыкнул.
– Вы, Леонид Борисович, – сказал он, – в высоких сферах у нас не вращались и знакомств среди аристократов не имели, а вот мне довелось, знаете ли… Одним словом, еще до войны и появления господина Одинцова о Великой княгине Ольге Александровне поговаривали, что она немного, не в себе – с «краснинкой», мол; а на самом деле, как и я, сочувствует вашему делу. Я специально подзадержался в Санкт-Петербурге, чтобы навести дополнительные справки относительно того, во что собираюсь втравить вашу партию. Так вот: господин Новиков, наш будущий князь-консорт и соотечественник господина Одинцова, имеет среди господ офицеров и простых солдат репутацию честного, справедливого ко всем человека. Офицеры его уважают и считают военным гением, а солдаты любят и боготворят, так как он в них видит таких же людей, как и он сам. Также я узнал примечательный факт, который много говорит о том мире, откуда пришли к нам господа Новиков и Одинцов. Солдаты подразделения, проникшего вместе с ними в наш мир, не только все обучены грамоте, но и имеют образовательный уровень, примерно равный полному курсу реального училища. И ты знаешь, Леонид Борисович – господа Новиков и Одинцов не успокоились, пока не добились, чтобы всем им, согласно закону, были присвоены звания прапорщиков и подпоручиков военного времени.
– Ну, – махнул рукой Красин, – забота о своих земляках – не показатель. На это чувство способен любой дикий горский вождь, потому что кто как не соплеменники в тяжелый момент прикроет спину и подставят плечо.
– А ты знаешь, – тихо сказал Савва Морозов, – что подобным образом полковник Новиков относится не только к своим землякам, но и вообще ко всем нижним чинам в бригаде. Там у него строжайше запрещен мордобой, и офицер, поднявший руку на солдата, может быть немедленно отчислен; а кроме того, при бригаде работает вечерняя школа, ведь полковник Новиков хочет, чтобы подчиненные ему солдаты поголовно были грамотны, умели читать и писать. Что же касается Великого князя Михаила, то он считает господина Новикова своим другом и учителем, и во всех делах смотрит ему в рот.
Красин прекратил свою нервную трусцу по кабинету, и, остановившись, потер подбородок.
– Ну, коли так… – с сомнением протянул он, и, помолчав несколько мгновений, вдруг спросил: – Скажи, Савва Тимофеевич – если эти господа такие хорошие, как ты говоришь, то почему бы им не проделать все свои реформы и без нашей помощи? А то боязно мне что-то…
– Ну, так бы и сразу сказал, – ответил Морозов, – только вот опасаешься ты зря. Относительно тебя господин Одинцов сказал, что знает о твоем пребывании на моей фабрике с самого начала, и, если бы хотели плохого, ты бы сейчас не со мной разговаривал, а беседовал бы в Петропавловке с охочими до истины подчиненными господина Мартынова. Арестовать тебя они могут в любое время, и браунинг, который лежит в твоем кармане, ничем тебе не поможет. К тому же без нас они не могут. Не каждое дело можно поручить жандармскому или даже армейскому офицеру. Иногда – как, например, в случае с фабричными инспекторами – необходимы товарищи, которые действовали бы не только в силу начальственных инструкций, но еще и исходя из своих внутренних убеждений. Министра труда это требование касается в энной степени. Обычный чиновник на этом посту будет бесполезен и даже вреден.
– Хорошо, Савва Тимофеевич, – пожал плечами Красин, – можешь считать, что ты меня убедил. Но вот убедить Старика (товарища Ленина) тебе будет гораздо сложнее. В первую очередь потому, что тебе самому придется лично ехать в Женеву и разговаривать с ним с глазу на глаз. По-другому нельзя, потому что иначе он мне просто не поверит.
– Ладно, Леонид Борисович, – с благодушием сказал Савва Морозов, – я поеду, но только вместе с тобой – ведь я должен буду показать, что ты жив, здоров и находишься на свободе. Договорились?
– Договорились, Савва Тимофеевич, – кивнул Красин, – когда выезжаем?
– Сегодня, – ответил Савва Морозов, – то есть прямо сейчас. Время, как говорит господин Одинцов, не ждет. Я и так уже изрядно подзадержался с этим делом.
[14 августа 1904 года, поздний вечер. Москва, Брестский (ныне Белорусский) вокзал. Мануфактур-советник Савва Тимофеевич Морозов и товарищ Красин.]
Закончив разговор, Савва Морозов и Леонид Красин немедля отправились в путь. (Профессиональный бизнесмен, как и профессиональный революционер должен быть готов отправиться в путь в любой момент, едва возникнет необходимость, иначе могут выйти неприятности.) А дальше последовал квест в стиле романа Жюль Верна «Вокруг света за восемьдесят дней»…
Первый отрезок пути в двадцать пять верст, до станции Павловский Посад, они проделали в экипаже, принадлежавшем семье Морозовых. Там в час дня они сели на проходящий мимо дневной поезд Нижний Новгород-Москва и, проехав около восьмидесяти верст, к четырем часам вечера были на Курском вокзале столицы. Оттуда лихач домчал их в роскошный универсальный магазин «Мюр и Мерелиз», после пожара 1900 года ютившийся в трехэтажном здании доходного дома Хомякова на пересечении Петровки и улицы Кузнецкий мост. Там путешественники могли купить себе все, что необходимо в дороге. Брали самое лучшее. При этом за обоих платил Савва Морозов, ибо это была его миссия, а Красин был всего лишь его помощником. К Брестскому вокзалу столицы они добрались заблаговременно, на часах было около восьми часов вечера. Курьерский поезд Москва – Варшава – Калиш (граница с Германской Империей) отправлялся с Брестского вокзала без десяти минут полночь.
Так уж в Российской империи было заведено, что утром и днем с вокзалов отправлялись поезда для простонародья, в составе которых были зеленые и серые вагоны третьего и четвертого классов – они останавливались на каждой станции, а то и на полустанке; и только иногда к ним прицепляли по одному желтому вагону второго класса – для не очень важных господ, у кого фабрика, лавка или поместье расположены в окрестностях какой-нибудь малозначащей станции, где скорые и курьерские поезда не останавливаются. Зато по вечерам в путь с московских, санкт-петербургских, киевских и иных важных вокзалов империи отправлялись курьерские и скорые поезда, укомплектованные исключительно синими и желтыми вагонами первого и второго классов. И только к скорому поезду Москва-Кишинев с 1896 года прицеплялся вагон третьего класса.
Но к нашему повествованию этот маленький факт не имеет отношения, потому что Савва Морозов и Леонид Красин ехали отнюдь не в Кишинев. В Калише, на границе с Германской империей, им предстояло пересесть в стыковочный поезд и через Прагу и Мюнхен добраться до Цюриха, где на данный момент обитал будущий вождь мирового пролетариата. Предварительная продажа билетов тогда существовала только на Кавказском направлении, а о том, что такое визы, богатые и состоятельные господа и вовсе не подозревали, поэтому Савва Морозов без всяких проблем всего за пятьдесят рублей купил в кассе билеты[12] в купейный вагон первого класса для себя и своего спутника. Одно купе на двоих – что может быть лучше для партнеров по дальней деловой поездке. Во втором классе, к примеру, купе четырехместные, и у путешественников непременно были бы ненужные попутчики.
Приобретя билеты, путешественники с аппетитом отужинали в вокзальном ресторане. Времени до отправления было еще более чем достаточно, поэтому, оказавшись на Брестском вокзале, эти двое больше никуда не спешили; после посещения ресторана они принялись степенно прогуливаться по перрону под застекленным дебаркадером. При этом они, не привлекая внимания расставленных вдоль перрона городовых, а также наблюдающих за пассажирами жандармов железнодорожного линейного отдела, продолжали вполголоса общаться между собой. Эта малозаметность Саввы Морозова и товарища Красина объяснялась тем, что служители порядка обычно не обращают внимания на хорошо одетых состоятельных господ, которые никуда не торопятся и не проявляют признаков нервозности. Вот появился бы на перроне какой-нибудь юноша со взором горящим – и не миновать ему как минимум внимания городового, а есть ли у молодого человека вообще при себе билет. Но такового юноши, как и прочих потенциальных нарушителей порядка, поблизости не наблюдалось, поэтому городовым оставалось только скучать, разглядывая фланирующую по перрону чистую публику, количество которой по мере приближения посадки увеличивалось.
Тем временем обмен мнениями на тему, согласится ли Старик (то есть Ленин) с предложением канцлера Одинцова, не привел к конкретному результату. Владимир Ильич даже в столь молодые годы уже был известен как мастер тактического маневра и одновременно как непримиримый противник существующего царского режима, так что аргументы «про» и «контра» уравновешивали друг друга. Не придя к конкретному выводу из-за наличия слишком большого числа неизвестных переменных, а также чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, путешественники прекратили разговоры, договорившись не поднимать этот вопрос до прибытия в Женеву. В конце концов, пойдет ли Старик на сотрудничество с русскими властями, решать только самому Старику. Для себя же лично Савва счел подобный путь выхода из терзавших его нравственных противоречий вполне приемлемым, а Красин, в то время считавшийся примиренцем, не испытывая к этой идее сильного отторжения, продолжал испытывать сомнения… Одним словом, думал он, как Старик скажет, так и будет. Он умный, пусть думает.
К тому моменту маневровый паровоз уже затолкал, или, как говорят железнодорожники, «осадил» на первый путь состав курьерского поезда. В голове состава – непременные багажный и почтовый вагоны, за ними – синий вагон первого класса, потом вагон-ресторан, и уже за ним в хвосте – пять желтых вагонов второго класса. Так как багажа, в общепринятом понимании, у Саввы Морозова и товарища Красина не имелось, а было лишь по маленькому чемоданчику-саквояжу, то они сразу направились к своему синему вагону. Дальше все было как обычно в таких случаях. Показав билеты кондуктору на входе в вагон, они прошли в свое купе (первое со стороны головы поезда), где по позднему, почти полуночному, времени проводники уже застелили постели. День у путешественников был тяжелый – и поэтому они разделись, Леонид Красин прикрутил горелку газового светильника, и они, вытянувшись на мягких постелях, провалились в сон как в какой-то черный подвал, успев лишь услышать протяжный гудок паровоза и почувствовать плавный толчок. Стало быть, поехали…
[15 августа 1904 года, утро. Курьерский поезд Москва – Варшава – Калиш, где-то между Минском и Барановичами. Мануфактур-советник Савва Тимофеевич Морозов и товарищ Красин.]
Проснувшись не самым ранним утром (все-таки сильно устали накануне), Савва Морозов и Красин оделись и направились в вагон-ресторан – морить утреннего червячка. Ни один, ни другой не собирались терпеть чувства голода, если его можно утолить немедленно. Благо идти-то всего ничего.
И вот там, в вагоне-ресторане, их ожидал сюрприз; а вот приятный или нет, это как сказать… Не успели они расположиться за столиком в почти пустом зале (время завтрака миновало, а обеда еще не наступило), как к ним подсел коротко стриженный подтянутый мужчина неопределенного возраста, с холодными серыми глазами. Его напарник, такой же подтянутый и стриженый, но совсем молодой (по возрасту нечто среднее между вьюношем и молодым мужчиной), остался стоять в стороне, внимательным взглядом контролируя происходящее.
– Разрешите представиться, товарищи… – вполголоса говорит старший; и Савва удивляется, насколько просто (можно сказать, дежурно) тот произнес слово «товарищи». – Полковник службы имперской безопасности Баев Игорь Михайлович, департамент внешней разведки. Вам, Савва Тимофеевич, привет от Павла Павловича Одинцова, а вам, товарищ Красин – от вашего старого знакомца по бакинским делам товарища Кобы… Он сейчас жив, здоров и весел, и вам того же желает.
С этими словами визитер лезет во внутренний карман, достает оттуда конверт и толкает его по столу в сторону Саввы Морозова. Тот открывает конверт и достает записку с текстом: «Все, что делает этот человек, делается по моему поручению. П.П. Одинцов.» Прочитав послание, Савва Морозов вздыхает, снова укладывает его в конверт и возвращает полковнику Баеву.
– Хорошо, Игорь Михайлович, – растерянно говорит он, – я понял, что у вас есть определенные полномочия. Теперь хотелось бы знать, каким образом это касается нас с Леонидом Борисовичем. Ведь мы делаем как раз то, чего от нас хотел господин Одинцов…
– Все в порядке, Савва Тимофеевич, – кивнул полковник Баев, – в общих чертах вы все делаете правильно. Просто обстоятельства сложились так, что в ваш план необходимо внести некоторые изменения. А все из-за того, что, как говорил генералиссимус Суворов, каждый солдат должен знать свой маневр. А иначе могут выйти накладки и неприятности. Впрочем, этот вопрос мы с вами обговорим получасом позже в вашем купе, а сейчас не смею мешать вашему завтраку… Честь имею.
Затем он поднялся из-за стола и вместе со своим спутником вышел из вагона-ресторана. И как только они удалились, рядом с Саввой Морозовым и товарищем Красиным, как джин из лампы, материализовался лощеный официант в отглаженном фраке и накрахмаленной до скрипа сорочке. Савва снова вздохнул и взялся за книжку-меню. Аппетит пропал, но позавтракать все-таки надо – и в первую очередь для того, чтобы взять паузу и привести мысли в порядок после этой неожиданной встречи… Этот самый Баев упал прямо на голову – неожиданно, как большой ком июльского снега; и потому следовало обменяться мнениями и продумать предстоящий разговор.
[Полчаса спустя. Курьерский поезд Москва – Варшава – Калиш, где-то между Минском и Барановичами, купе мануфактур-советника Савва Морозова и товарища Красина.]
Когда путешественники снова оказались в купе, Савва Морозов первым делом запер дверь и, обернувшись к Красину, спросил:
– Леонид Борисович, скажите, а что это за товарищ Коба, привет от которого передавал вам господин Баев? Сказать честно, я впервые слышу это имя…
– Ну, как вам сказать, Савва Тимофеевич, – пожав плечами, ответил Красин, – есть у нас такой молодой грузинский товарищ, и мы действительно в прошлом году по партийным делам пересекались с ним в Баку… Только должен сказать, что Коба – это не имя, а партийный псевдоним; и вообще, я не понимаю, каким образом он оказался связан с этими господами из будущего…
– Знаете, Леонид Борисович, – задумчиво произнес Савва Морозов, – когда этот полковник Баев давеча приветствовал нас в ресторане, слово «товарищи» выскочило из него легко и свободно, как родное. Зато во время встречи с господином Одинцовым мне показалось, что, обращаясь ко мне «господин», он говорил как бы через силу, на мгновенье запинаясь и задумываясь…
– Да что же, Савва Тимофеевич, – с интересом спросил Красин, – вы думаете, что все они там «товарищи»?
На этот вопрос тот ответить не успел, так как в дверь купе постучали… Это и был полковник Баев со своим молодым спутником, который, правда, не вошел вместе со своим начальником, а остался в коридоре.
– Итак, товарищи, – сказал полковник, когда дверь за ним закрылась, – давайте расставим все точки над «И». Товарищ Одинцов считает, что в связи с некоторой переменой обстановки нам следует раскрыть перед вами пока еще потайную подоплеку происходящих событий. Дело в том, что вопрос, какую сторону баррикад – с нами или против нас – выберет товарищ Ленин, возможно, коренным образом повлияет на ход дальнейшей истории…
– Погодите, господин Баев, – выдвинулся вперед Красин, – скажите нам сначала – кто это такие «ВЫ», какова ваша программа и каково ваше отношение к партии большевиков? И, кстати, какое отношение вы имеете к премного известному душителю свободы, господину Мартынову? Ведь если мне не изменяет память, служит он в той же Имперской Безопасности, что и вы…
– МЫ, – ответил полковник, – это русские офицеры из будущего, которым обидно за униженную и оскорбленную державу, а также государыня Ольга Александровна и ее брат Великий князь Михаил Александрович. Императрица Мария Федоровна при этом для нас является попутчиком, а экс-император Николай Александрович – персонажем, который уже сыграл свою роль и теперь должен быть доставлен в счастливое будущее в качестве пассажира. Помимо этого, вокруг нас формируется организация единомышленников, нечто вроде рыцарского ордена, и людям из этого круга предстоит еще свершить многое. Теперь по поводу программы. Мы не хотим, чтобы огромное большинство русского народа прозябало в нищете, в то время как ничтожное меньшинство будет утопать в роскоши. Это положение надо изменить быстро и радикально. И в тоже время мы не хотим, чтобы этот «мир насилья», как поется в вашей песне, был разрушен «до основанья». Если это допустить, то степень применения этого самого насилия вырастет многократно и кровь потечет рекой. Вы даже не представляете, какого количества людских жертв будет стоить так желаемое вами низвержение самодержавия и последовавший за ним хаос Гражданской войны…
– Господин полковник, – резко возразил Красин, – низвержение самодержавия и последующая социалистическая революция являются краеугольными пунктами большевистской программы. Если мы силой не отберем власть у буржуазии и помещиков, то эти угнетатели трудового народа, рабочего класса и крестьянства ни за что не отдадут нам ее по доброй воле. Если для того, чтобы построить общество всеобщей справедливости, необходимо пролить кровь, то мы, не колеблясь, ее прольем.
– В таком случае, – невозмутимо усмехнулся полковник Баев, – мы, не колеблясь, без всяких сантиментов, перестреляем всех вас как бешеных собак. Там, в нашем прошлом, этот ваш эксперимент уже один раз состоялся, и итог его оказался весьма сомнительным. Во имя исполнения этих самых ваших краеугольных пунктов программы было разрушено государство, пролита кровь, погибли двадцать миллионов русских людей, большая часть из которых была никакими не угнетателями, а обычными рабочими и крестьянами, а страна в своем развитии оказалась отброшена на десятки лет назад. И каков же оказался конечный результат революционных преобразований? Государственная система, выстроенная вашими товарищами на месте разрушенной Российской империи, несмотря на всю свою социалистичность и прогрессивные стремления, до боли напоминала свою предшественницу и имела точно такой же ключевой недостаток – итог ее деятельности по большей части зависел от личности того, кто окажется на самом верху командной пирамиды…
– Такого не могло быть, – возразил Красин, – у нас, большевиков, нет никакой командной пирамиды, поскольку мы являемся сторонниками демократического централизма и вместо вождя или императора деятельностью нашей партии руководит группа опытных и ответственных товарищей, именуемая Центральным комитетом…
– Комитет, даже Центральный, – назидательно сказал полковник Баев, вызвав усмешку у Саввы Морозова, – это такая форма жизни – с множеством ног и с полным отсутствием мозга. Вспомните совет пятисот на излете великой Французской Революции. Когда Наполеон выкидывал этих балаболов из Тюильри, ему не потребовалось даже стрелять из пушек и ружей – чтобы освободить помещение, хватило и барабанного боя. А ведь как все красиво начиналось! Свобода, Равенство. Братство. Гром пушек при штурме Бастилии и прочее бла-бла-бла. Но если подойти к вопросу серьезно, то становится понятно, что в любом комитете всегда должен быть лидер, модератор, который улаживает споры, разруливает ситуации лебедя, рака и щуки, управляя процессом принятия решений, а также руководит их претворением в жизнь. Без такого человека комитет превращается в аморфное болото, не способное решить даже самого мелкого вопроса. Но если при монархии вопрос, плохим или хорошим окажется наследник престола, зависит от случайных процессов в момент зачатия, то партийное руководство обнаружило неистребимую тягу к последовательному ухудшению своего качества. Путь от такого гения как товарищи Ленин до полных ничтожеств последних дней, деятельность которых и привела к реставрации в нашей России капитализма, занял в истории всего семьдесят лет, и в итоге страну постигла вторая величайшая геополитическая катастрофа за столетие. Первая, если вы не поняли – это когда вам и либералам совместными усилиями все же удалось разломать Российскую Империю…
– Ладно, возможно, это и так, – угрюмо набычился Красин, – но я не понимаю, как и в силу каких объективных факторов вообще могло произойти такое ухудшение качества руководства нашей партии.
Полковник Баев пожал плечами:
– Процесс этот, судя по всему, объективный. Партийные лидеры, не уверенные в своем праве на власть в силу закона и традиций, стараются подбирать себе в помощники людей, которые из-за своей ограниченности не сумеют поколебать их положения. Ну и, соответственно, после смерти большевистского богдыхана его преемника выбирают из его же ближайшего окружения, после чего новый руководитель партии еще на одну ступень опускает качество своего окружения. Результат налицо. Вековая мечта человечества мало того что выродилась и заглохла, но и сделала почти ругательными такие слова как социализм, коммунизм и большевизм…
Красин опустился на сиденье дивана и в отчаянии обхватил голову руками. Он не был таким уж фанатиком, чтобы не понимать, что полковник Баев говорит правду, правду и одну только правду. Ведь правильно в самом начале сказал Савва Морозов – что их пытаются переубедить – вместо того, чтобы перестрелять всех, как они уже почти перестреляли эсеров, с которыми никто в переговоры не вступал. На террор новая власть ответила террором, убивая эсеровских боевиков по суду или без суда. С большевиками же пытаются разговаривать и переубеждать, чтобы переманить их на свою сторону…
– Допустим, – глухо сказал Красин, не поднимая головы, – что Старик, то есть товарищ Ленин, согласился принять ваше предложение. Что в таком случае вы собираетесь делать?
Полковник Баев хмыкнул.
– В первую очередь, надо сказать, – ответил он, – что вопрос о власти нами решен, потому что члены нашей команды уже заняли в государстве высшие руководящие посты и имеют в распоряжении лично преданные им воинские части. Действуя изнутри и двигаясь маленькими шагами к великой цели, наше руководство за десять последующих лет планирует полностью сменить старую управленческую пирамиду. Тут главное – не спешить и быть последовательным. Без смут и потрясений, шаг за шагом… В этом смысле нам существенно помогли заговор Владимировичей и покушение на бывшего царя Николая. Торопливые неумелые действия британцев, пытавшихся парировать усиление нашего влияния, позволили нам подчистую вырубить самую гнилую часть российской элиты и развязать террор против мздоимцев и казнокрадов…
– Помимо этого, – возразил Красин, – вы создали в России атмосферу страха, вы закрываете газеты и сажаете в тюрьму журналистов и прочих представителей интеллигенции. Ваш господин Мартынов щеголяет в своем черном мундире как порождение самого Сатаны, а его люди хватают людей прямо на улицах – только затем, чтобы отправить их на каторгу по обвинению в поддержке террористической деятельности и одобрении насильственного изменения государственного строя…
– Ну кто же доктор вашим интеллигентам, – пожал плечами полковник, – если они и в самом деле виновны в том, в чем их обвиняют. Закон суров, но это закон. Публичная поддержка террористических актов и призывы к насилию будут караться со всей возможной жесткостью, потому что мы знаем, чем может обернуться попустительство. Кстати, когда там, в нашем мире, вы, большевики, дорвались до власти, то первым делом вы к чертовой матери перестреляли всю эту либеральную братию. Мало кто тогда уцелел. Так что мы еще гуманны, ибо не выносим смертных приговоров. Да и зачем? Когда эти люди пройдут курс трудотерапии, большую их часть еще будет возможно применить с пользой для страны. Что же касается изменений в государственном устройстве, то все они будут происходить в соответствии с нашими планами и без всяких попыток внешнего насилия. Шантаж государства насильственными действиями недопустим и будет караться при помощи самых суровых мер. Эсеры – это только начало. У нас есть собственная социальная программа, предусматривающая радикальное, но поэтапное улучшение благосостояния широких народных масс. Мы будем сражаться не за то, чтобы уничтожить всех богатых, а за то, чтобы в России больше никогда не было нищих и голодных. Российская империя – это совсем не бедная страна, просто она чрезвычайно дурно управляется…
– Понятно, – кивнул Красин, – вы рассчитываете, что будете управлять лучше, добиваясь благосостояния не только для себя лично, но и для всего народа. Это, разумеется, весьма похвально, но ведь не одним лишь хлебом насущным жив человек. Кроме самых обычных жизненных благ, людям необходимо знание того, что они сами могут решать свою судьбу, а не являются рабами их правителей. Планируете ли вы вводить в России политические права и свободы, гарантирующие людям право на собрания, митинги и забастовки, свободу прессы и книгопечатания, а также демократическую парламентскую систему, позволяющую народу Российской империи выбирать своих представителей во власти?
Полковник Баев пожал плечами.
– Если ввести эти свободы все и сразу, – сказал он, – то страна утонет в митинговом хаосе, а в представительные органы власти будут избраны отнюдь не большевики, а наиболее пронырливые и отвратительные представители буржуазии и буржуазной интеллигенции. Вы уж поверьте, что ничего хорошего из этого не получится. Между прочим, там, в нашем прошлом, при вашей большевистской власти эти права только декларировались, но отнюдь не реализовывались. Хлебнув в самом начале такой вот митинговой стихии, ваши вожди почти сразу закрутили гайки. Мы же планируем вводить реальные гражданские права, но только по мере роста грамотности населения и улучшения условий его жизни, что уменьшит и радикализацию общества. Первыми правами, которые мы собираемся ввести, станут право на начальное, а по мере развития и на среднее образование, право на медицинское обеспечение, а также право на землю для крестьян и хорошо оплачиваемый труд для рабочих. И только потом, когда эти первичные права укоренятся в обществе, которое забудет, что такое голод и нищета, можно будет вводить и остальные политические права. Иначе нельзя, потому что в противном случае страну захватит голодная митинговая стихия. Это мы тоже у себя проходили. Вместо вашей социалистической революции снизу, которая должна за один день дать народу все долгожданные свободы (а на самом деле окунуть страну в пучину смуты), мы запланировали социальную революцию сверху – чтобы без крови и жертв, постепенно, но неумолимо низвести вчерашние господствующие классы до положения статистов и выдвинуть вместо них новых людей, способных руководить страной в общенародных интересах. И вы, большевики, вместе со своими идеями, сможете войти в состав этой новой элиты – если, конечно, примете наше предложение. В противном случае мы будем вынуждены действовать сами, без вашей помощи, чисто административными методами товарища Зубатова – и тогда что выйдет, то выйдет, потому что никакой чиновник не заменит пламенного большевика там, где последний может быть применен с наибольшей пользой.
– Звучит весьма неплохо, господин Баев, – хмыкнул Красин, – если не считать того, что, оставляя за собой главные руководящие посты в государстве, вы в любой момент сможете аннулировать наше соглашение, уничтожив партию большевиков, которая окажется полностью беззащитной перед вашим коварством. Это я говорю к тому, что человек, к которому мы едем, будет рассуждать именно таким образом и не поверит вам ни на йоту. До вашего появления мы уже обсуждали этот вопрос с Саввой Тимофеевичем, но так и не пришли к определенному выводу. Аргументы «за» и «против» уравновешивают друг друга, и совсем не исключено, что мы услышим от него категорический отказ и проклятия в адрес изменников делу борьбы за свободу рабочего класса. Что вы будете делать в таком случае?
– В таком случае, – ответил полковник Баев, – мы объявим господину Владимиру Ульянову войну на уничтожение и выиграем ее в два хода. Это мы умеем. Как я уже говорил, мы все равно намерены добиться своего – с вашей партией или без нее; просто правильно мотивированные и идейно подкованные люди в борьбе с угнетателями рабочего класса будут нам совсем не лишними. Но я не думаю, что Ильич ответит нам категорическим отказом. Как гласит наша история, он только кажется несгибаемым бойцом за свои идеалы, а на самом деле, имея дело с превосходящей силой, он становится весьма склонен к компромиссам и тактическим маневрам. Нас устроит даже его нейтралитет и разрешение членам вашей партии занимать государственные посты и участвовать в проведении нашей социальной политики. Были, знаете ли, прецеденты[13]. В таком случае министром труда вместо господина Ульянова можете стать именно вы, господин Красин, замена почти равноценная. Если мы с вами договоримся, то первое, что сделает наша государыня – это объявит амнистию членам вашей партии, причем всем и сразу… И тем более мы никогда и ни у кого из вас не будем требовать выдачи ваших бывших товарищей. Это исключено. Отлов непримиримых и их истребление будет происходить, так сказать, классическими средствами, а не путем предательства их товарищей.
– Хорошо, товарищ Баев, – впервые за все это время улыбнулся Красин, – меня вы уже почти уговорили. Но только проясните один маленький вопрос. К чему вы в самом начале разговора упомянули товарища Кобу и передали мне от него привет? Неужели и он тоже согласился с вами сотрудничать? Насколько я его знаю, он как раз и относится к той твердолобой породе, которую нельзя убедить никакими угрозами и никакой превосходящей силой.
– А мы, товарищ Красин, – ответил повеселевший полковник Баев, – убедили его не силой и не угрозами, а совсем другими аргументами. Узнав об историческом процессе столько, сколько знаем мы сами, он согласился с нами сотрудничать абсолютно добровольно и без малейшего принуждения. Вы зря недооцениваете этого молодого человека, ибо изнутри он во много раз больше, чем кажется снаружи… В нашем мире именно он принял вашу партию и новосозданную страну из рук умирающего Ленина и сумел добиться того, что ваш эксперимент не угас естественным путем через три-пять лет, растворившись в частнособственнических инстинктах, а продержался почти семьдесят лет, за время которых бывшая Российская империя – нищее и аграрное государство – превратилась в одну из двух сущих мировых сверхдержав. Для нас товарищ Коба будет поценнее всех остальных ваших партийцев вместе взятых, не исключая и присутствующих здесь. Просто этот человек пока еще очень молод, но этот недостаток легко исправить… Впрочем, на эту тему мы с вами еще поговорим, ибо мы с моим молодым спутником так же направляемся на встречу с товарищем Лениным, имея в качестве рекомендательного письма послание товарища Кобы. Именно его согласие на сотрудничество заставило меня бросить все и по приказу начальства присоединиться к вашей поездке в Швейцарию. Я думаю, что, имея это письмо и вашу поддержку, нам удастся уговорить Владимира Ильича не делать глупостей и согласиться на наше взаимовыгодное соглашение. Собственно, когда ваш Старик узнает, к чему привел его эксперимент, он наверняка ужасно расстроится, ибо гордится там нечем. Но это уже совсем другой разговор, а на сем разрешите откланяться.
Уже на пороге, стоя у открытой двери, полковник Баев обернулся и произнес:
– Кстати, мы со Станиславом обитаем в соседнем купе. Если у вас возникнут какие-либо вопросы, то будем рады вас видеть. Честь имею.
После этого дверь закрылась и недоуменно переглядывающиеся Савва Морозов и товарищ Красин остались в купе вдвоем. Савва прежде с выходцами из будущего уже встречался, а вот Красин находился от этого визита в состоянии тихого обалдения. Только сейчас до него дошло, что партии большевиков, ценой отказа от некоторых догм, предложили возможность попытаться без крови и смут, при поддержке мощнейшей силы, осуществить ключевые государственные преобразования, при этом как с эталоном сверяясь с уже проделанным историческим путем.
[18 августа 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Зимний дворец, личные апартаменты правящей императрицы. Её Императорское Величество Ольга Александровна Романова.]
Я сижу перед зеркалом в банном халате, гляжу в свое отражение, а мои служанки Ася и У Тян хлопочут надо мной, делая мне «прическу». Хотя не знаю, что там можно сделать из жалкой пары дюймов… Впрочем, сейчас я уже не боюсь смотреть на себя без парика. Волосы на моей голове есть, они активно растут – и это главное. И, по правде говоря, эти два дюйма меня несказанно радуют. Когда я наедине с собой, я часто перебираю их пятерней, вытягиваю вверх, пытаясь прикинуть, за какое время они отрастут настолько, что мой выход без парика не шокирует окружающих. В парике ужасно душно и неудобно…
Для начала Ася своими нежными пальчиками массажирует мою голову – так, что я ощущаю сильное тепло и лицо мое покрывается легким румянцем. Ася говорит, что это хорошо. Потом она берет волосы небольшими прядями и начинает поглаживать их, чуть вытягивая, и при этом с выражением бормочет: «Расти, коса, до пояса, не вырони ни волоса, расти, косонька, до пят, все волосоньки в ряд…» Она так делает всякий раз, занимаясь моей головой. Она утверждает, что это такой заговор, чтобы шевелюра быстрей росла, которому ее научила одна крестьянка, и она сама всегда им пользуется, когда расчёсывается. Да уж, Асе можно верить: у нее у самой – роскошная коса, обернутая вокруг головы два раза…
Вообще мои волосы принялись отрастать еще во время моего пребывания на островах Элиота – сначала кое-где появились небольшие кустики нежного пушка, а потом они полезли дружно и весело, будто травка по весне. Ведь именно тогда моя нервная система, подорванная тем гадким замужеством, стала восстанавливаться. Уже к моменту отъезда с Цусимы мои горничные, обученные Дарьей, сооружали мне на голове короткую молодежную прическу из будущих времен. Сначала я чрезвычайно смущалась своих коротких волос и боялась показаться в таком виде перед моим Сашкой, но однажды все-таки получилось так, что он нечаянно застал меня без парика… после чего рассыпался в комплиментах. Мой жених сказал, что с короткими волосами я выгляжу очень мило и задорно, и что дурацкая накладка из чужих волос нисколько мне не идет, добавляя возраста и искажая овал лица. После этого мы договорились, что «дома», среди своих, я буду ходить вот так, как ходят в будущем, а шиньон под шляпку буду надевать только для официальных выходов.
А официальных событий в моей жизни в ближайшее время предстоит немало. Самое главное, через четыре дня в Большой церкви Зимнего дворца состоится обряд двойного венчания, который будет проводить митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский). В этот воскресный день я стану супругой Великого князя Цусимского Александра Новикова, а моя первая статс-дама и лучшая подруга Дарья Михайловна Спиридонова выйдет замуж за канцлера империи Павла Павловича Одинцова. Церемония пройдет скромно, почти по-домашнему, в присутствии только моих ближайших родственников и друзей. Сейчас, когда в моей стране от голода и болезней умирают тысячи крестьянских детей, я просто не имею права устраивать пышные празднества. Когда я сообщила об этом моему Александру Владимировичу, он согласился со мной и сказал, что не является сторонником пускания пыли в глаза. Единственными людьми, которые получат от нас памятные подарки, будут солдаты и офицеры бригады морской пехоты, которой командует мой будущий муж. Это наша своего рода внутренняя лейб-гвардия, почти члены семьи, и было бы неприлично обойти их вниманием. Солдаты получат серебряные портсигары с моей монограммой и монограммой Александра Владимировича, а офицеры – именные швейцарские карманные часы. При этом некоторые из достойных и преданных получат в качестве поздравления очередные воинские звания.
Поделиться книгой: