Невеста смерти

— Благодарю тебя, милосердная матрона…

— Будешь должен…

И он поспешил к кельту, уже потихоньку присевшему на полу, держась рукой за бок — кровь по-прежнему не хотела останавливаться, хотя и не лилась ручьем.

— Давай-ка перевязываться, — Марс сноровисто обернул его торс аккуратно сложенным в широкую плотную ленту покрывалом, издающим тонкий запах сирийских духов.

По дороге в лудус Марс постарался по возможности облегчить страдания Тараниса — то, что ему больно, для Марса было очевидно, но гордый кельт предпочитал об этом не распространяться. Тем не менее, Марс счел возможным ему заметить:

— Не ложись, а то на таком булыжнике еще и голову растрясет, а на такой жаре от потери крови рвать начнет, — и усадил кельта так, чтобы он опирался на его спину и плечо.

По дороге им удалось немного переговорить, и Марс убедился в своем предположении — с такими глазами сами в плен не сдаются. На его вопрос:

— Как ты сюда попал-то?

Кельт спокойно ответил:

— Сам не знаю, как вышло. Я уже в цепях после битвы очнулся. А дальше все просто было, шли за обозом. За это время и раны затянулись. А на рынке уже этот хмырь купил. А ты?

Марсу пришлось, хоть и неприятно было начинать дружбу с вранья, максимально искренним тоном изложить Таранису официальную версию о судьбе легионера, привыкшего жить войной и чувствующего себя выброшенной на берег рыбой в мирной обстановке. Тот проникся сочувствием:

— Понимаю. Бой захватывает, а ощущение победы пьянит, — уже более мрачным тоном прибавил. — Вот только я тогда переоценил свои силы. Слишком привык побеждать.

— Ты еще молод, дерешься неплохо, и есть шанс получить свободу.

— Да? — с горькой иронией переспросил Таранис. — Но сегодня-то я снова проиграл.

— Дураку было ясно, что гладиус ты первый раз в руках держал.

Кельт кивнул:

— У нас мечи длиннее. И щиты больше, я потому под щитом твой удар и пропустил. А здесь тренировался с трезубцем и сетью.

— Да? — обрадовался Марс, и на этот раз абсолютно искренне. — То есть мы будем вместе теперь тренироваться?

— Ну да, возможно. Ты хороший противник, сильный и честный. Только вот заштопаться надо, и попросим наставник нас чаще вместе ставить упражняться.

В лудусе Марс сразу обхватил своего нового товарища за талию и помог ему выбраться из клетки. Надсмотрщик предпочел не вмешиваться — а зачем подставлять свои плечи под то, что согласились сделать другие? И просто указал, куда идти.

После жары, яркого солнца и шума города помещение, куда они зашли, показалось Марсу оглушающе тихим, сумрачным, зато освежающе прохладным. С успокаивающим звуком, не раздражая, струилась вода в небольшом разборнике водопровода, устроенном прямо внутри помещения.

У окна за большим письменным столом с аккуратно разложенными восковыми табличками и свитками в футлярах сидела давешняя женщина, все в таком же линялом покрывале, на этот раз открывающем ее темные, гладко затянутые в узел на затылке волосы. Ни одна прядь не выбивалась на ее высокий лоб, и Марсу сразу вспомнились золотистые кудряшки Гайи, разлохматившиеся под шлемом и в беспорядке спадающие на стройную сильную шею и на ее аккуратные ушки.

Женщина неохотно отвлеклась от чтения какого-то толстого свитка, обошла стоящий посередине большой высокий мраморный стол, слегка оперевшись на него кончиками пальцев, и он обратил внимание, какие они темные, с коротко, но аккуратно остриженными ногтями.

— Оба? — она скользнула равнодушным взглядом темных глаз по вошедшим мужчинам.

— Нет, — ответил Марс, пытаясь понять, что же представляет из себя эта Ренита. — Только он.

— Да? Ну, клади его на стол…

Она с ничего не выражающим лицом срезала намотанное им покрывало, даже не взглянув, что оно сделано из дорогой ткани, и бросила окровавленную тряпку в корзину, стоящую у входной двери:

— Ты можешь идти.

Марс поколебался, оставляя Тараниса в руках этой странной женщины — врачи в легионе так равнодушно себя не вели, но спорить не стал — в конце концов, эта Ренита здесь не первый день, и уж если бы наносила бы вред своим лечением, вряд ли бы ее стали тут держать.

Ренита отошла от Тараниса, лежащего на столе, приятно охлаждающем его ноющее тело, и он наблюдал за ней из-под приопущенных от усталости ресниц.

Она отошла к небольшой жаровне и стала вздувать угли.

— Будешь прижигать? — вспомнил он жесткие, но дающие результат в болотистом климате его родины способы лечения глубоких и загрязнённых ран.

— Нет, — неохотно ответила женщина, как от комара отмахнулась, но, видя, что он приподнимается, рискуя снова вызвать кровотечение из лишенной повязки раны, пояснила. — Отвар приготовлю. Выпьешь, и не будешь чувствовать, как зашиваю.

— Не надо. Никакого ведьминского зелья пить не стану.

Она пожала плечами:

— Да мне все равно. Мне же проще, — она подошла к нему с глиняной миской в руках, в которую только что, тщательно ополоснув под струей водоразборника, налила свежую воду, и стала обмывать рану.

Таранис внутренне сжался, ожидая ощутить на себе движения, подобные тем, как чистят скребницей лошадь. Но, несмотря на хмуро-обиженное лицо женщины, прикосновения ее были мягкими и осторожными, и он расслабился, вытянувшись на столе. Закончив промывать рану, она сорвала несколько веток какого-то растения, в изобилии произрастающего на широком подоконнике в невысоких ящичках из плотно пригнанных досок, бросила их в ступку, размяла и, вытряхнув получившуюся зеленую кашу на кусок полотна, пальцами отжала пряно и свежо пахнущий сок на его порез. Таранис сжал зубы от жгучей боли и, чтобы отвлечься, стал смотреть на ее тонкие пальцы, по которым струился ярко-зеленый сок, еще больше окрашивая ее кожу темно-коричневыми неровными потеками.

— Зря отказался от отвара, — она начала сводить края раны, и он не сдержал тихого рычания. — Может, все же дать?

— Не надо, — негромко простонал он, чувствуя, как и без оглушающего зелья все вокруг густеет и наваливается на него.

Черно-красный туман рассеялся, только когда она положила завершающий стежок и покрыла шов мазью, сразу унявшей жжение.

— Ну и терпение у тебя, — она с удивлением взглянула в его глаза, такие бездонно-синие, что Ренита невольно сморгнула.

Она уже давно не смотрела в глаза своим пациентам — чтобы не пускать в свою душу их страдание. Все равно она мало чем могла помочь — она лечила гладиаторов не для того, чтобы они смогли жить дольше, а для того, чтобы как можно скорее вернулись на арену и продолжили приносить доход ланисте.

А ведь так все хорошо начиналось! Она же помнила очень хорошо, как долгое время ее жизнь катилась беззаботно, выполняя все ее желания. Мать, выйдя замуж второй раз, неожиданно поддержала желание своей рассудительной, спокойной и не особо красивой старшей дочери не обременять отчима, владельца небольшой мастерской по переписыванию книг, необходимостью собирать ей приданое, а пойти учиться в медицинскую школу при храме Эскулапа на острове посреди Тибра.

Это устроило всех — смышленную, безотказную и аккуратную девушку быстро заметили жрецы-медики, и предложили ей в качестве платы за обучение помогать в лечебнице при храме, на что Ренита с радостью согласилась. Так началась ее совершенно самостоятельная жизнь — она и жила теперь на острове Эскулапа, и имела собственные деньги на карманные расходы, не унижаясь перед отчимом. Конечно, на те жалкие оболы было не разгуляться, да ей и не надо было — крыша над головой есть, миска похлебки тоже, особых нарядов для ухода за множеством больных женщин-вольноотпущенниц и простолюдинок, их детей, а также умирающих от старости или тяжелых травм рабов, свезенных сюда сердобольными надсмотрщиками, а не сброшенными сразу заживо в эсквилинские ямы тоже не требовалось. Единственное, что она покупала, изредка между лекциями в роще, которые читали лучшие врачи Рима, и работой в лечебнице, выбираясь в город — это свитки по лекарственным растениям, списки с трудов Гиппократа и других великих врачей.

И вот, она, двадцатитрехлетняя женщина, завернутая в темные, приличествующие врачу одежды без единого намека на женские украшения, вместе с теми семью молодыми людьми, которые выдержали нелегкие годы обучения, приносит клятву Гиппократа в храме, перед лицом коллегии жрецов и самим верховным понификом, Гаем Юлием Цезарем, и не узнает собственный голос, отражающийся от верхних балок:

— Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигией и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу… Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство.

В том, что выполнить эту клятву ей будет легко, Ренита не сомневалась. Замуж она не собиралась, будучи твердо уверенной, что не сможет заставить себя подчиниться в каждой мелочи какому-нибудь фуллону вроде ее отчима, а рассчитывать на человека, который будет ее искренне любить, при ее внешности не приходилось. Собственно, молодой врач Ренита и не задумывалась о своей внешности теперь, стремясь просто быть подтянутой и аккуратной, чтобы внушать своим будущим собственным пациентам уверенность в ее мастерстве — «врач, излечись сам!». А насчет красоты она как-то сразу и мирно приняла уверения матери о том, что той хотелось доченьку-куколку, а не такую уточку. Уточка она или голубица, Ренита не переживала — в этом мире было столько гораздо более интересного и важного.

Она не была в своей профессии одинока — встречалась на симпозиумах с Реститутой, отпущенницей Клавдия Алкима, врача Цезаря, успешно практиковавшей при императорском дворе среди многочисленных рабынь и служанок, неустанно воздавая хвалы своему патрону и доброму достойному учителю.

Что же пошло не так? Она теперь и не смогла бы точно ответить на вопрос, в чем именно она ошиблась. Наверное, тогда, когда не смогла обманывать своих пациенток, стремящихся за умеренную плату стать моложе на двадцать лет. Или тогда, когда категорически отказалась нарушить данную совсем недавно клятву — и отказалась помочь жене сенатора избавиться от ребенка, случайно ставшего результатом любви скучающей матроны к рудиарию, покорившему в том сезоне умы и сердца всех женщин города.

Произошло страшное — она фактически лишилась частной практики, ее просто перестали приглашать горожанки, прилепив ярлык грубой и язвительной, хотя она просто старалась быть с ними честной. А вот на службу государственным врачом, как выяснилось, Римское государство женщин не брало. И когда подвернулась случайная возможность через хороших знакомых получить место врача в небольшом частном лудусе — она не стала раздумывать — не самое плохое место для отличной хирургической практики, а Элий Асклепиад и Евтих работали в лудусе, носившем название Утренней школы, не забывая писать научные труды. Так что будущее представилось ей вновь радостным. И было бы все хорошо, если бы ланиста не стал жертвой интриг, неизбежных там, где крутятся большие и шальные деньги. Маленькая гладиаторская школа перешла в другие руки, влившись в Лудус магнус, а в списках, что легли на стол новому владельцу, оказалось, что врач Ренита лишилась номена и стала рабыней.

Впрочем, ее это не особо расстроило — злобные козни скрибы были для нее так понятны, что она не сомневалась в том, что новый ланиста разберется и хотя бы предоставит ей статус вольноотпущенницы. Но время шло, и все оставалось на своих местах, не затрагивая ни ее положения в лудусе, ни образа жизни. Разве что в свои двадцать семь она научилась выглядеть гораздо старше — это ограждало ее от ненужного внимания со стороны молодых и сильных мужчин, окружавших ее со всех сторон. Постепенно гладиаторы, сменяющие друг друга в этих стенах, и вовсе перестали догадываться о ее возрасте, считая, что она годится им в матери.

Но вот сейчас этот красивый синеглазый воин с татуировкой, замысловатой вязью покрывающей его левую щеку, смотрел на нее так, что заставил мурашки пробежать по спине. Ренита взяла его руку, подсчитывая пульс — сердце мужчины билось ровно, несмотря на перенесенную только что боль от зашивания раны по живому. Она еще раз покачала головой:

— Только бы к ночи горячка не началась. Сейчас я повязку сделаю, и все же придется тебе дать лекарство. Не бойся, не обезболивающий отвар, голову дурной не сделает. Но воспаление предотвратит. Ты же не хочешь, чтобы тебя пришлось добить?

Он покачал головой:

— Нет, не хочу.

— Тогда пей.

Он послушно взял из ее рук чашку и одним махом проглотил горячую горькую жидкость, закашлялся, и она неожиданно ласково погладила его по спине, помогая справиться с кашлем, вызвавшим боль в ране так, что он невольно схватился за поврежденный бок.

— Вдохни ровно и выдохни. Постарайся успокоить горло. Если будешь кашлять, у тебя сильные мышцы и они могут разорвать швы, — женщина мягкими массирующими движениями гладила его грудь и спину, и это странным образом волновало Тараниса, несмотря на то, что в целом ему было довольно паршиво.

Ренита почему-то поймала себя на том, что ей не хочется убирать руки с его рельефной груди, обтянутой ровной загорелой кожей и пересеченной несколькими давно зажившими шрамами, причем не все раны были в свое время зашиты, и некоторые срослись некрасивыми рубцами.

Но вот все закончилось, и он неожиданно поймал ее руку своей, поцеловал, глядя в глаза:

— Спасибо.

Она отдернула руку, покрытую свежими и застарелыми пятнами травяного сока:

— Это моя работа. Сейчас я прикажу рабыне помыть тебя и уложить в постель. До завтра ты здесь, а там посмотрим, — и она вышла на улицу из валентрудия, оставив его на попечение тут же появившейся из внутренних помещений миловидно девушки с тонким ошейником рабыни. Судя по цвету кожи, девушка была рабыней по рождению, потому что в ней смешалась белая и черная кровь.

Как ни странно, все, что проделала с ним эта мулаточка, на Тараниса не произвело впечатления — его тело упорно молчало, хотя, как он понял, девушка была бы не против, если бы он, одетый только в повязку на ребрах, занялся с ней любовью прямо в небольшой бане, расположенной тут же, рядом с основным помещением валентрудия. И, когда хорошенькая рабыня, вытерев его насухо полотенцем, отвела к одному из расположенных унылой вереницей топчанов и сама помогла укрыться чистой простыней, поправила соломенную подстилку — ничто не заставило взволноваться его кровь. Сочтя это признаком того, что крови мало осталось, Таранис улегся поудобнее и погрузился в сон.

Утром, собравшись осмотреть своего пациента, Ренита впервые ощутила себя как-то неуверенно. Нельзя сказать, что ей было особо сложно общаться с подопечными — в конце концов, здесь каждый понимал последствия любого проявления неповиновения. И если уж и попадался какой буян, раздружившийся с головой, или парня трепала настолько жестокая горячка, что он порывался вскочить и отбиваться от примерещившихся ему врагов, то всегда можно было позвать на помощь крепких надсмотрщиков, умеющих без особых забот усмирить кого угодно, а способы выбрать по ситуации — могли и совсем бережно, не причиняя дополнительных мучений тому, кому и так не повезло на это раз.

Она провела руками по щекам, ощущая, как они вспыхнули при мысли об этом кельте с татуировкой. Его глубокий синий взгляд, похожий на теплое июльское небо, преследовал Рениту всю ночь во сне, она даже вскакивала несколько раз, накидывала покрывало и бегала из своей комнаты туда, где совершенно спокойно спал до самого утра Таранис.

Стоило ей переступить порог валентрудия, как эти яркие глаза, подчеркнутые темной вязью татуировки, встретились с ее испуганными: мужчина выбрался из постели и стоял перед ней во всей красе своего хорошо сложенного обнаженного тела, причем еще и в свежих каплях воды.

— Что за новости? — она постаралась быть сдержаннее, потому что могла и прикрикнуть в подобной ситуации.

— А я не могу перед красивой женщиной валяться неумытым, — ответил он ей, глядя весело и беззаботно и едва спохватившись, что надо обернуть простыню вокруг бедер.

— Я бы прислала бы рабыню тебе помочь. А так ты сведешь все мои усилия насмарку, — она уже не скрывала в голосе раздражения, и Таранис предпочел юркнуть на место.

Она быстро, но осторожно сменила повязку и ушла, ничего даже не сказав на прощание, и на ее месте тут же появилась вчерашняя мулатка с миской дымящейся каши:

— Тебя покормить?

— Руки у меня целы, а кувыркаться через эту миску я не собираюсь.

Девушка обиженно фыркнула, сунула ему миску и ложку и убежала вслед за своей начальницей.

А Таранис остался наедине с кашей и мыслями об этой женщине-враче, явно старающейся казаться вовсе не такой, какая она на самом деле. От внимания мужчины не ускользнул ее утренний румянец и блеск в глазах, с которым она зашла к нему. А он все испортил, нарушив какие-то ею установленные правила, о которых его не предупредили. Наверное, если бы его сейчас спросили, почему от все более склоняется сделать свой выбор в пользу ершистой Рениты, а не милой и податливой девочки-мулатки, Таранис бы не смог. Но, увидев Рениту в ярком свете утра, он еще раз убедился, что под всем слоем ее прилизанных волос и старого, хотя и безупречно чистого покрывала, за нарочитой грубостью — скрывается нерастраченная попусту красота.

Марс раз за разом набрасывал сеть на чучело, мысленно вознося мольбы Аполлону, чтобы способствовал скорейшему выздоровлению Тараниса — ему не терпелось снова встретиться с ним в поединке, но уже в тренировочном. А еще ему хотелось забежать навестить нового друга — но он не знал, разрешено ли здесь такое.

Это в легионе было принято навещать своих товарищей, попавших «в лапы эскулапа», вселяя в них уверенность в том, что они нужны и не забыты. Он по себе помнил, как сразу оживлялась санитарная палатка, когда туда ненадолго забегала Гайя, принося ему и остальным его собратьям по несчастью то кулек из огромного лопуха с душистыми ягодами земляники, то полный шлем ежевики.

— Неужели в охранении ягоды собираешь? — недоумевали легионеры, удивляясь тому, что она находила время на такие приятные и полезные знаки внимания и немного жалели ее, лишающую себя даже кратких мгновений отдыха.

— Нет, они сами ко мне приползают! Я умею уговаривать, — смеялась в ответ Гайя, тогда уже декурион-разведчик.

А Марс, напоровшийся тогда боком на германский меч, после ее ухода думал, что его бы и не пришлось особо уговаривать, вздумай она предложить ему нечто большее, чем просто войсковая дружба.

На песок вышел дежурный наставник:

— Эй, ты, горе-ретиарий, иди-ка сюда!

Марс повесил сеть на чучело и мысленно прокрутил в голове события крайних суток — где он мог проштрафиться? Вроде после удачного свадебного выступления его даже сдержанно похвалил тот наставник, что сопровождал на выступление в дом Квинта Марониса.

— Живо обмойся, а то вонь от тебя, как от мула в упряжке. И идем со мной.

Марс не стал спорить, нырнул под ледяную струю водоразборника, с удовольствием смывая слой пота и песка, налипший на все его тело за несколько часов неустанной тренировки.

К его удивлению, перед центральной частью лудуса, где располагался таблиний ланисты, стояла та самая женщина, что столь безропотно отдала ему свое хлопковое покрывало.

— Красавчик, а ты не забыл свой должок? — она лукаво посмотрела на него, качнув тяжелыми золотыми серьгами в виде пчелок, видящих на ажурных цветках троянды, украшенных множеством крошечными рубиновых искр.

Он оторопел — а ведь и правда, покрывало стоило прилично. Конечно, его месячного жалования преторианского центуриона хватило бы и на несколько таких кусков заморской ткани, но вот стоя перед ней в образе начинающего гладиатора, он пытался найти выход из создавшейся ситуации. Но, как оказалось, у женщины в уме уже сложился свой план:

— Что же ты оробел? Или говорить можешь только с мечом в руке? — она провела рукой по его плечу, сбегая пальцами к груди, успев попутно нежно погладить шрам у него на груди. — Знаешь, я бы хотела взглянуть на твой меч поближе.

До Марса дошло, что же именно хотела от него странная визитерша, но он не мог сообразить, как все это будет выглядеть. Ясность внес ланиста, присутствующий беззастенчиво при этой встрече:

— Почтеннейшая госпожа Луцилла, позволь проводить тебя туда, где тебе будет удобно расспросить моего подающего весьма большие надежды гладиатора о чем тебе будет угодно.

Женщина кивнула, милостиво принимая его предложение, и ланиста провел ее, а следом наставник подтолкнул и Марса — во внутренние покои за атриумом. И за ними закрылась тяжелая резная дверь с медной ручкой в виде львиной морды.

Марс оглядел широкую кровать, заправленную тонким бельем и заваленную множеством подушек разного размера, перевел взгляд на Луциллу — и увидел, как она развязывает пояс столы.

— Ты оробел? Впервые видишь знатную женщину? — она поставила обнаженную коленку на край постели. — Иди ко мне. И убедишься, что тело патрицианки может быть даже горячее, чем у какой-то юной, но неумытой девчонки из зеленной лавки.