Невеста смерти

— Рад доставить тебе удовольствие. Я и сам доволен таким учителем.

Но не все оказались рады проворному новичку. Когда Марс, ополоснувшись у водоразборника с львиной мордой, специально устроенного на стене казармы, выходящей к арене, пошел за своей миской каши и уже предвкушал, как наконец-то усядется на лавку перед длинным деревянным столом и вытянет свои ноющие от мелких, но многочисленных ушибов, почти сплошь синие спереди ноги, как навстречу ему поднялись двое парней примерно его возраста, одинаково коротко стриженые, в таких же сублигакулюмах из простой грубой ткани на мускулистых бедрах. Словом, друг о друга они все трое мало отличались, как мало отличались и от остальных гладиаторов Лудус Магнус.

— И как? Думаешь, что заслужил жрачку?

— А что, это определяет кто-то из вас? — Марс был закален первыми месяцами пребывания в легионе, и теперь мог только с улыбкой вспоминать, как давали отпор его замашкам избалованного юного патриция суровые легионеры.

Он учился огрызаться, но это рождало только более жесткое сопротивление всем его попыткам. И только дружба с Гайей помогла разорвать замкнутый круг:

— А ты попробуй, — сказала она ему тогда, понаблюдав его мучительные попытки настоять на своем, что-то отстоять для себя. — Попробуй сделать так, чтобы не пришлось выпрашивать, а сами предложили.

— Предложат они, как же, — пробурчал тогда обиженный черноглазый мальчишка.

— А ты если требуешь равного со всеми к тебе уважения, то будь равным во всем. Никто не обязан пускать тебя к костру обсушиться, если ты не помогал вытягивать из болота увязшую повозку.

— Можно подумать, ты помогала, — он взглянул искоса на нее, забрызганную до болотной жижей самой соломенной челки, которую она сейчас отбросила назад измазанной в торфе ладошкой, совершенно не заботясь о том, что оставила на лбу и щеке полосы грязи.

А она вовсе не обиделась:

— Да, конечно. И, кстати, нужны руки поставить на место чеку в колесе. Ты сможешь приподнять край телеги?

— Я? А эти? Они вон какие здоровые! — он кивнул на легионеров, тянущихся ближе к едва теплющемуся костру из влажных болотных коряг.

— А им еще вставать в боевое охранение. Мы с тобой туда еще бесполезно, толку от нас немного будет, от тебя в особенности.

— Можно подумать, — снова фыркнул заносчивый юнец. — А от тебя такой толк тут! Женщина нужна только в женских покоях или как украшения триклиния.

Она пожала плечами, несколько широковатыми для девушки:

— Здесь, в этом болоте, нет триклиния и покоев. Есть застрявшие телеги и всегда готовые прилететь из леса германские стрелы. И если мы не поторопимся до наступления темноты, то рискуем влипнуть все, — и она решительно направилась к перекосившейся на бок повозке, возле которой суетились два усталых донельзя немолодых легионера. — Ну? Идешь? Согреемся за работой, а затем обсушимся у костра, когда те, кто там сейчас, уйдут охранять нашу стоянку.

Марс подумал тогда и бросился за ней.

Смешно сказать, это произошло лет восемь назад, а помнилось ему так отчетливо, как будто вчера — и запах жирного влажного болотного торфа, облепившего колеса телеги, их руки и ноги, и ледяную прозрачную воду бочага, в котором бесстрашно искупалась после этого рыжая девчонка и загнала туда и его, не рисковавшего помыться на таком холоде уже много дней.

Марс мог бы припомнить сотни таких моментов, от смешных до страшных, прожитых им вместе с Гайей. Но ни разу он не рискнул признаться ей в любви — из боязни причинить боль. Что он мог ей предложить? Они оба не вольны были бросить службу и вернуться в Рим, а пытаться жить вместе в походных условиях было бы дико и нелепо. О том, чтобы просто склонить Гайю стать его любовницей, он даже не помышлял, потому что слишком уважал ее. Да и не представить невозможно было бы гордую красавицу в такой унизительной роли. К тому же. Они все время все были друг у друга на виду, и рискни он проявлять к ней повышенные знаки внимания, как это послужило бы разрешительным сигналом и для всех остальных — и тогда уже Гайе пришлось бы не сладко, разгоняя непрошенных женихов. Так что Марс держал себя в руках.

Пришлось ему держаться и в Риме, где они обосновались совсем недавно. Лагерь преторианской гвардии под стенами и казарма личной охраны императора тоже оказались совершенно неподходящими для проявления чувств местами. А родительского дома, на который так рассчитывал Марс — не оказалось. К сожалению, в круговерти гражданской войны, вспыхнувшей после гибели Цезаря, его отец встал на сторону Марка Красса, и этим все было сказано. Он уже испугался было и за свою судьбу сына предателя, но префект только пожал плечами:

— У тебя давно собственные заслуги перед отечеством. И за отца, которого восемь лет не видел, отвечать не можешь. Но чтоб не дразнить мелких шавок, пока не особо на всех углах свой номен выкрикивай. Будь какое-то время поскромнее….

Так что для Марса участие в этой смертельно рискованной операции было еще и шансом восстановить доброе имя свое древнего патрицианского рода, вернуть конфискованные дома и земли. И получить право надеяться на благосклонность недосягаемой пока Гайи.

…Но пока что на него с наглыми усмешками надвигались два его новых собрата по лудусу:

— А ты еще не понял, что ты тут еще никто? И пока арены не отведал, будешь спрашивать разрешение на каждый глоток.

— Глоток? — Марс поднял бровь и посмотрел на явно нарывающихся наглецов, прикидывая, как удобнее обезопасить себя от их нелепой выходки. — Ну, если вы тут кашу через край миски хлебаете, то я вам не помощник.

Ввязываться в драку не хотелось, чтоб не осложнять ситуацию, но все шло к тому, что драки было не избежать — когда до его невольных собеседников не сразу, но дошел смысл шутки, а Марс сумел оценить скорость их соображения, то они перешли к активным действиям.

Один из парней преградил ему путь, а второй был наготове сбить с ног — и их дальнейшие действия легко читались в их глазах. Поэтому Марс предпочел просто продолжить свой путь, отодвину в сторону плечом того, что стоял у него на пути. Парень отлетел, едва не перевернув собой стол — тот был вкопан в землю толстыми ножками и не шелохнулся, зато задира ощутимо приложился бедром и от ярости бросился в атаку. Марс легко сбил его с ног, не причинив особого вреда, но одновременно услышал за спиной звон разбиваемого глиняного сосуда — это второй, схватив со стола узкогорлый кувшин с водой, разбил его о край стола и занес получившие острые неровные края, чтобы ударить возле ключицы. И с разворота ногой выбил глиняный обломок из руки у второго, подломив ему руку в запястье. Гладиаторы, естественно, не кричали криком, но скрыть боль не смогли и молча корчились на утоптанной до каменного состояния земле, катаясь между столом и лавками.

Все произошло достаточно быстро и, очевидно, не было чем-то сверхъестественным вначале для остальных, потому что собравшиеся обедать гладиаторы только в этот момент обратили на них внимание. К ним подбежали, и уже спешил один их дежурных наставников в сопровождении надсмотрщика с плеткой:

— Мерзавцы, даже пожрать спокойно не могут! Что вам опять неймется? — и, оглядев поле битвы, забрызганное кровью из ладони того, что был с обломком кувшина, сжавшейся в момент удара и напоровшейся на окончательно сломавшееся глиняное горлышко. — Этих к Рените. Или ее сюда позовите, хотя… Да не связывайтесь, проще их отволочь.

И, убедившись, что пострадавших товарищи подняли и увели, наставник обратился к Марсу:

— А ты что ищешь с первых же дней на свою голову приключений?

Марс, не успевший даже запыхаться во время этой короткой схватки, спокойно глянул ему в глаза:

— Миска каши еще не приключение.

Надсмотрщик предусмотрительно распустил плеть и расправил ее в воздухе щелчком. Наставник остановил его движением ладони:

— Погоди, тут разобраться надо. Ему и правда тут бузить смысла нет, он же доброволец, — и обратился к Марсу. — Так что здесь было?

— Ничего не было, — Марс снова посмотрел ему в глаза, и наставник поежился от прямого и жесткого взгляда «бывшего» легионера.

— Ну раз не было, то не было. И смотрите у меня, — рявкнул наставник в сторону остальных. — Лопайте давайте и на тренировку.

Марс, несмотря на плохие предчувствия, заставил себя поесть — силы были нужны и, судя по всему, в том числе на незапланированные схватки в неожиданных местах.

Но на этом происшествие в кухне не завершилось.

На следующий день во время тренировки он обратил внимание на какие-то пререкания, возникшие в сумраке портика, составляющую одну из границ учебной арены — там располагался проход во внутренний двор лудуса, где располагалась кухня и другие многочисленные строения, связанные единой крышей из красной глиняной черепицы: оружейный склад, баня, валентрудий и другие службы, делающие жизнь лудуса отлаженным механизмом.

Что-то бубнил вчерашний дежурный наставник, возмущался и махал руками ланиста и к их возбужденным голосам примешивался женский голос, но не мелодичный, как у Гайи, и даже не щебечущее-приторный, как разговаривали римские матроны, считая это проявлением хорошего тона. Женщина говорила как делала одолжение, с нескрываемым раздражением, срываясь иногда на визгливые, резкие нотки:

— А я что вам всем, Подалирий?

— Ренита, и неужели ничего нельзя сделать?

— Можно. В зубы ему меч дать. Ну или в левую руку.

— Но ты можешь хоть что-то сделать? За него же заплачено вперед!

— Да какая разница, — махнула рукой женщина, и Марс краем глаза за столбом портика разглядел ее, невысокую, невзрачную, закутанную полностью с головой в выцветшую столу из холстины, когда-то подкрашенной луковой шелухой.

— Ну, знаешь, ты уже забываться начала! — вспылил ланиста. — Пары я тут подбираю и клиенты. Он сегодня должен был выйти с Таранисом, и что? Смотри, договоришься тут, я тебя отправлю. А что? Свадьба, вот и будет красивое зрелище.

Вот тут Марс обратил внимание, что разговор слышал не только он, но и другие гладиаторы на учебной арене — ланиста уже не стесняясь, кричал и брызгал слюной. И при его крайних словах многие не потрудились скрыть усмешку, а стоявший с ним в паре галл на ломаной латыни фыркнул:

— Ренита и красивое зрелище… Да ею можно ворон в Эсквилине отгонять…

— Кто это? — быстро спросил Марс, не переставая кружить вместе с галлом, пользуясь тем, что удары их мечей заглушали разговор.

— Врач здешний.

Марса не особо удивило, что врачом в лудусе является женщина — Римское право не запрещало женщинам приобретать профессию и самостоятельно работать. Вот только решались на это немногие, чья жизнь складывалась совсем безнадежно — все же приятнее выйти замуж и вручить свою безопасность мужу, а не зарабатывать каждый квадрант своим трудом. И тут же подумал, что вот как раз квадрант-то почему то чаще женщины решались зарабатывать в прямом смысле слова — он подумал о квадрантариях, торгующих любовью. Его самого миновала необходимость, да и возможность ближе знакомиться с этими несчастными — Рим он покинул рано, а на войне ему доводилось согревать свою постель красавицами-девственницами, захваченными в плен, причем ему ни разу не пришлось применить к ним принуждение. Завидев красавца-легионера, белокурые дочери Германии еще и устраивали драки меж собой за право принадлежать именно ему. Сказывался германский практицизм — раз уж в плен попались, значит, их мужчин оказались слабее и не смогли защитить, а теперь надо искать наиболее приятной доли.

Слышал Марс и о женщинах, занимающихся вполне достойными делами — те же торговки, повитухи. Видел он как-то и женщину-врача, что пользовала его мать, помогая ей подбирать притирания для того, чтоб избежать рано ставших появляться морщин. Но тут… Он вспомнил, во что после крупных стычек превращались палатки легионного госпиталя, где четыре полагающихся врача со своими помощниками безостановочно сшивали разрубленные мышцы и вправляли сломанные кости. И что тут может сделать женщина? И подходит ли ей зрелище воющих сквозь зубы окровавленных мужчин? Но тут же опроверг себя: Гайя прекрасно справлялась и лично с ним, и не гнушалась помогать в госпитале в первые годы своей службы, пока еще не заняла прочных позиций в легионной разведке.

— А, так это к ней вчера этих двоих наставник велел отнести? — Марс вспомнил, где уже слышал это имя, и тогда наставник сказал про «не связываться», но он как-то не обратил внимания, не поняв, с кем это не связываться. И решил, речь идет о задирах.

— Ну да.

Марс, болтая с галлом, не забывал прислушиваться и к спору в портике, набиравшему обороты.

— А я тут при чем?! Вот кто ему руку ломал, тот пусть его и заменяет на свадьбе почтеннейшего Квинта Марониса.

— Ренита, иногда ты изрекаешь здравые мысли, — как-то сразу успокоился ланиста и вышел на песок. — Эй, ты, горе-легионер! Бегом сюда!

Марс предпочел повиноваться и предстал перед ланистой, переводя дыхание после схватки с галлом — они сражались настоящими мечами, только чуть притупленными, и это требовало большего напряжения сил, чем деревянные тренировочные мечи, но наставник счел подготовку Марса достаточной, чтобы миновать период первоначального обучения гладиаторскому ремеслу.

— А что? — удовлетворенно хмыкнул ланиста, успев разглядеть своего нового бойца в нескольких учебных схватках и порадоваться его силе и выучке. — Вот ты и пойдешь. Ты свадебный обряд же представляешь? Ты ж римлянин?

Марс молча кивнул.

— Так что главное, чтоб твоя кровь забрызгала подол платья невесты. На счастье. Ну, и может, кто из почтенных старцев-родичей, приглашенных на свадьбу, захочет выпить чашу свежей крови гладиатора. Это, говорят, омолаживает. Ну, и с падучей если кто окажется…., - ланиста задумался, что-то подсчитывая толстыми губами. — В общем, мы в деньгах-то не особо потеряем, тебе же даже вознаграждения пока не полагается. А убьют, то и контрактные выплачивать не придется. Да, решено! Готовьте его.

Надсмотрщик отвел его в баню, в которой гладиаторы и так мылись каждый вечер после дня валяния потным телом по песку. Грек-массажист размял его тело, а еще один хмурый немолодой мужчина из числа обслуги лудуса принес свежий сублигакулюм и голубую льняную эксомиду и открытые сандалии с удобно охватывающими голень ремешками.

Пришел, прихрамывая, еще более хмурый, темнолицый оружейник и вручил наставнику два обычных гладиуса и такие же привычные Марсу армейские небольшие щиты. Марс вздохнул с облегчением — достойного зрелища с трезубцем и сетью он пока не был готов показать.

Одно его беспокоило — кто же противник? Он еще не успел познакомиться толком ни с кем, и это его угнетало — послан-то он был именно для того, чтоб к появлению Гайи понимать о всех, что они значат. Но жизнь лудуса била ключом и в том числе с целью не давать гладиаторам общаться меж собой. И когда в клетку, установленную на повозке, запряженной двумя мулами, к нему втолкнули мужчину примерно его же лет, с длинными черными волосами, спускающимися ниже лопаток и черно-синей татуировкой на левой щеке, он безошибочно определил в нем кельта и шепнул на одном из усвоенных в походах наречий:

— Тебя как зовут?

— Таранис, — без охоты ответил мужчина, опускаясь на солому повозки, вытянув перед собой связанные в запястьях сыромятным ремешком руки и лишь скользнул по собеседнику настороженным взглядом глубоких синих глаз.

— А я Марс, — но, похоже, кельта это не заинтересовало, зато его имя удивило центуриона, потому что обозначало «гром», а кельты просто так имен не давали, их жрецы-друиды хорошо знали и умели уловить связь между именем и будущим характером нарекаемого младенца.

В триклинии богатого дома царило оживление, звенели голоса и чаши. Юная невеста в белоснежной столе тончайшей шерсти и оранжевой фате сидела, робея от всеобщего внимания и прячась за своего жениха, намного старше ее, но все же относительно молодого, лет тридцати с небольшим, патриция.

Распоряжающийся на свадьбе родственник выскочил им навстречу:

— Ну, наконец-то!

Их вывели на середину зала, развязали Таранису руки, дали мечи, наставник специальным жезлом подал сигнал к началу боя, пригласив жениха с невестой подойти поближе.

Об обычае забрызгать подол свадебного платья кровью гладиатора, Марс, конечно, знал, но впервые ему пришлось сражаться в такой близости от безоружных людей и пытался оттеснить Тараниса в сторону, чтобы не попала под взмах меча невеста, но наставник каждый раз ударом жезла по спине и окриком возвращал их на место. Он заметил, что удары Тарниса не рассчитаны на короткий гладиус, и явно парень привык обращаться с более длинным и узким мечом. Трудно ему было защитить себя и небольшим круглым щитом, и Марс понял, что движения его левой руки открывают нижнюю часть ребер — видимо, привычный щит кельта был больше, такой, который и сам по себе мог быть использован как оружие. И он резанул по открывшимся в выпаде ребрам — легко, самым кончиком клинка, вдоль мышцы, но улучив именно тот момент, когда кельт был ближе всего к невесте.

Алые капли пролетели, запятнав платье и заставив девушку взвизгнуть и счастливо засмеяться.

Синие глаза Тараниса, удивительно спокойные для такого случая, встретились с его взглядом, и Марс успел глазами показать ему, чтоб упал. Умница кельт все понял, схватился рукой за бок, теряя меч, со звоном упавший на мраморный пол, тоже усеянный каплями его крови, а затем медленно опустился рядом и сам.

Довольные, смеющиеся гости захлопали в ладоши, радуясь удачному и красивому зрелищу — все же корчащиеся тела с отрубленными руками или вываливающимися трепещущими кишками не совсем подходили для свадебного пиршества.

Распоряжающийся тут родственник звякнул в колокольчик и поднял руку, призывая к вниманию:

— Дорогие гости, а теперь мы приглашаем всех к свадебному пирогу с приятной неожиданностью! Вас ждет удивительное зрелище живых голубей, которые вылетят оттуда, желая нашим новобрачным счастья.

Зал мгновенно опустел, его покидали последние гости, торопящиеся отведать свадебного пирога и насладиться еще один изысканным зрелищем…

Марс склонился на одно колено возле Тараниса:

— Эй, дружище, ты как? Я вроде осторожно постарался.

— Все хорошо. Можно уже не притворяться дальше?

— Погоди, уже уходят, — и тут Марс спохватился, что рана, хоть и не глубокая, но все же кровоточит, а из-за сильных мышц Тараниса раскрылась очень широко, и даже прикосновение ветра по дороге будет причинять страдания, не говоря уже о соломе в повозке. Он оглянулся в поисках наставника — но того, видимо, в благодарность за удачное зрелище, пригласили тоже к пирогу. Марс перевел взгляд на их эксомиды — но они не очень-то теперь годились для перевязки, так как пропитались потом насквозь.

Он догнал уже в дверях молодую женщину с мягкими каштановыми локонами, собранными высоко на затылке жемчужной диадемой:

— Мне бы полотенце какое чистое…

Она подняла на него большие темные глаза, обрамленные пушистыми короткими ресницами:

— Я же не кухонная рабыня…

— Да я бы и не подумал… Ты так прекрасна, матрона… Я просто принял тебя за юную нимфу, способную исцелять раненых воинов.

— А ты нуждаешься в исцелении? — она качнула длинными серьгами-жемчужинами, спускающимися к ее плечам на причудливых цепочках.

— Я нет, если только ты не ранила мне сердце своими глазами. Но во моему другу нужен просто кусок чистой ткани.

Неожиданно, вместо того, что б позвать рабыню и велеть ей принести тряпку, женщина стянула чувственным жестом с плеч узкое покрывало из индийского хлопка нежно-зеленого цвета:

— Это подойдет?

Марс не стал раздумывать, хотя и понимал, сколько стоит такое покрывало, но в данный момент Таранис был ему дороже — чем-то зацепили преторианца эти спокойные синие глаза.