Пять портретов (Повести о русских композиторах)

На солнце было даже жарко.

До обеда оставалось более часа. Чайковский вышел в поле и отправился в сторону деревни.

Он любил гулять один. Близкие знали это, а чужих он предупреждал, что будет рассеян и невежлив, и его оставляли в покое.

В сущности, то были часы его работы: во время прогулок возникало и обдумывалось то, что он потом отделывал у себя дома.

Он хорошо помнил, где и когда рождались его замыслы: берег Арно, балкон на вилле Бончиани в Венеции, долину в окрестностях Кларана. Лучше всего сочинялось дома, в среднерусской или украинской деревне. Но родиной «Пиковой дамы» была Флоренция.

Значит, свершилось. Свершилось! И теперь он бог. Знают ли об этом овраги, деревья, небо? Конечно, знают. Они узнали об этом раньше, чем люди, они были свидетелями его дум. И оттого так шумна, так радостна природа. Там, во Флоренции, он вспоминал эти места: ведь он писал не об Италии, а о России.

Куда деваться ему со своим счастьем? Окончена небывалая, гениальная опера, началась в музыке новая эпоха, и это начало — «Пиковая дама». Она переживёт его, переживёт многие поколения. Всё может отнять судьба — этого не отнимет.

И, пока не прошло блаженное состояние, он ощущал необыкновенную полноту жизни. Скоро он начнёт сомневаться, точно ли «Пиковая дама» великое творение и стоит ли ещё тянуть песенку, которая давно пропета. Сколько раз так бывало прежде. Сначала — гордость, и счастье, и уверенность в победе, потом — сомнения и отчаяние.

Он уже боялся этого спада, чувствовал его близость и оттого медлил возвращаться домой. Природа помогала ему отдалить наступление тревоги, которая — он знал это, — начавшись, не оставит его, пока не истерзает, как болезнь. Ещё оставаться на воле, дышать всей грудью — и верить.

И он шёл домой кружным путём.

3

Дома его ждало письмо от инспектора Мариинского театра: оперу можно будет поставить ещё в этом году.

Теперь следует налечь на инструментовку и «уписывать» партитуру, как любил говорить Глинка.

Это приятная работа. Но ещё предстоят разговоры с дирекцией, встречи с артистами и неизбежно связанные с этим терзания, потому что исполнение никогда не соответствует задуманному.

Но чтó значило это всё по сравнению с будущим, с ужасом премьеры, когда наступит встреча с неизвестными людьми… Чайковский уже предчувствовал это.

Он не думал об успехе, да и не всё ли равно, успех или неуспех, если он сам может произнести свой суд? Он уже произнёс его, но сможет ли он остаться твёрдым в самые решающие часы?

Его радость померкла, стены давили. Если даже признать совершенство оперы, то как велика разница между нею и человеком, создавшим её! Потому что он не любил себя в те часы, когда не работал. Он казался себе тогда таким слабым, несвободным. В том, что уже сделано, он находил оправдание прошедшему, но не будущему. Спасти его от ничтожества, от небытия может только следующая симфония, или опера, или что бог пошлёт.

Он был чужд самодовольства: ощущение неисполненного долга сопровождало всю его жизнь, но это не было тягостное чувство, в нём заключался смысл жизни. Не только самоуспокоенности, он не знал и просто покоя в своей постоянной жажде творчества; сбросив с плеч одну громадную тяжесть, он уже тосковал по новой…

Вечером он вышел в сад. Было совсем тепло, но душно. На небе ни одной звезды.

Он силился вспомнить что-то полузабытое, о чём недавно думал. Да, слова Лароша: «Хотел бы я знать, где начало этой „Пиковой дамы“?»

В самом деле, когда это началось? Когда он впервые остро постиг нераздельность тьмы и света, скорби и утешения? Не чередование их, а именно неразделимость? Когда он почувствовал, что есть в жизни трагическое, проникся этим и тут же уверовал, что мрак не побеждает, не может победить.

Когда же это было? В юности? Или ещё раньше — в детстве, которое он называл своим золотым веком? Такой ли уж золотой? Нет, это началось раньше, гораздо раньше.

4

…Откуда, как разлад возник?

Ф. Тютчев

Если бы можно было описать то время, которое не помнишь! Душевное состояние очень маленького ребёнка, может быть даже грудного. Душевное! Взрослые (кроме матери) уверены, что у такого ещё нет души, а есть только барахтающееся тельце, которое нуждается в тепле, хорошем уходе, правильном кормлении. Но матери знают, угадывают другое и как только могут утешают. Потому что утешение необходимо.

Ночь. Стихийный ужас темноты. Неподвижность среди безмолвия, стало быть беспомощность и одиночество.

Ему казалось, он помнит. И колыхание занавески, и затаённую тишину комнаты, и тени на стене, и что-то притаившееся в углу. И какие-то низкие звуки (теперь он знал, что — фагота), поднимающиеся из земли и в землю уходящие. И чьи-то шаги за стеной.

Но более всего он помнил свой страх.

Сначала он ждал, не утихнут ли эти звуки. Но они становились всё более угрожающими. Что-то огромное и неведомое близилось к нему… Но вот раздавались шаги — не те, которых он боялся, а лёгкие, торопливые, живые… Самое спасение шло к нему, и, когда она подходила и касалась его нежнейшими на свете руками, он кричал и захлёбывался ещё сильнее, но это был уже крик радости и в то же время гнева: «Где ты была? Как ты могла меня оставить?»

И когда она брала его на руки, он ещё косился на оконную занавеску, которая постепенно переставала колыхаться. А низкие звуки фагота уже уходили в землю, тишина посветлела и ожила. Тогда между ним и ею начинался разговор. Его сердитый, укоряющий голос переходил в жалобу, всхлипывания и наконец умиротворённо стихал, а её голос, сначала тревожный, становился всё ласковее и спокойнее, так что измученный человечек умолкал совершенно утешенный.

О чём они говорили? Обо всём. Но содержание разговора сводилось к одному: «Ты не уйдёшь больше?..» А потом приходил покой.

Да, великий покой, блаженный. Она отгоняла все призраки, они исчезали, а она бодрствовала.

И тогда вступали скрипки (теперь он знал, что именно они). Недолго раздавалось их пение, потому что у радости такой скорый конец, но целый мир, певучий мир добра, умещался в этом коротком сроке.

Утомлённый всем пережитым, он не слыхал, как она опять укладывала его, спускала с рук, стало быть, отдалялась. Он только помнил, как стихала песня, и оттого он засыпал.

Утром, открыв глаза, он вновь видел её перед собой и уже ничего не помнил и смеялся. Но через какое-то время властительный страх брал в плен его тело и душу, и он отбивался от теней и зловещих звуков, звал на помощь, изнемогал, пока спасение не являлось снова.

Он вовсе не был болен в те ночи, но слишком чувствителен, слишком человек.

…Где же ты, где же ты теперь? Я один в этой тёмной казарме, призраки обступают меня со всех сторон. Я слышу шаги, но это не твои, а те, которых я боюсь. А тебя нет, что же мне делать?

…Запечатлеть всё это. Выразить как умеешь — музыкой. Если удастся, ты спасён.

Но — удалось ли?

5

Ему было четыре года, когда гувернантка Фанни Дюрбах пришла к ним в дом.

Она окончила один из лучших пансионов, имела хорошие рекомендации. Ей уже приходилось жить в России, но одно дело Петербург, другое — даль, глушь… Она была очень молода и собиралась в путь со страхом. Что ждёт её в далёком Воткинске? Тоска, вечный снег, безлюдье, зависимость… И, чтобы не заметили её страха, решила на первых порах быть холодной, даже официальной. Но хозяйка дома угадала, что происходит в душе у молодой девушки, и приласкала её.

Госпожа Чайковская тоже была французского происхождения, урождённая мадемуазель Ассиер. У неё был грудной голос, тёмные задумчивые глаза и руки удивительной красоты.

Она сама привезла Фанни в Воткинск и в дороге успела внушить ей доверие.

Хозяин дома, представительный, грузный, в прошлом военный, был лет на двадцать старше жены. Его дочь от первого брака Зина и племянница Лида, жившая в доме на правах дочери, были старшими детьми. Остальные четверо — совсем малы: старшему мальчику исполнилось шесть лет.

Начальник большого завода, всегда занятой, Илья Петрович Чайковский не вмешивался в домашние дела, во всём полагаясь на жену, перед которой явно благоговел.

Шутливо, но тоже по-доброму он приветствовал Фанни, и она скоро почувствовала себя в доме, как в родной семье. Об этом она и писала своей сестре: «Как несправедливы слухи о русских! Эти люди так добры. А природа! Какие здесь закаты! Что же касается моих питомцев, то я ими довольна: старшие девицы рассудительны и прилежны, с мальчиками несколько труднее».

Это не относилось к Nicolas. Он был прелестный ребёнок, очень развитой для своих лет, послушный, внимательный ко всем и такой красивый. Трудности доставлял младший, Пьер, хотя и в нём было обаяние. Он не сразу поддавался внушению; то задумчивый и рассеянный, то подвижный и весёлый, он был доверчив, но вспыльчив и упрям. Много усилий нужно было затратить, чтобы внести покой в эту смятенную душу.

Такими видела их Фанни. Шестилетний Коля действительно был аккуратный, вежливый, но она не подозревала, что он уже по-своему приспособился к жизни. Слишком рано он понял, каким надо казаться, чтобы всем нравиться и никого не огорчать. А в душе уже кое-что скрывал.

При своём счастливом характере он умел отгонять то, что его тяготило. И впоследствии Коля тоже выходил победителем из любого затруднения. Он, например, принадлежал к тем ученикам, которые умеют отвечать на уроке или на экзамене независимо от того, как они знают предмет. Конечно, Коля всё знал, но отвечал он всегда лучше, чем готовился. А другие отвечали хуже, чем знали.

Петя ещё не учился. Его образ жизни был такой же, как у трёхлетней сестры и двухлетнего брата. Но разница в один и в два года — это немало. Он умолял, чтобы его также учили или хотя бы позволили присутствовать на уроках Коли. Гувернантка разрешила — не без сопротивления: у неё была своя метода, которую она горячо отстаивала.

Она знала, что надо быть в меру строгой, в меру ласковой; что, раз отказав, нельзя менять решение, и корила себя, что вняла уговорам Александры Андреевны — допустить Пьера до занятий. Усвоила она также, что к каждому воспитаннику должен быть свой подход: что годится для Nicolas, то не может быть применимо к Пьеру. Nicolas суховат немного; стало быть, не худо и повлиять на его воображение: пусть и поволнуется иногда. Но для нервного, впечатлительного Пьера всякое возбуждение, волнение — сущий яд: он и так до невозможности чувствителен — стеклянный ребёнок. Конечно, и с ним нужно быть ласковой, но очень, очень твёрдой.

И Фанни задалась целью оградить Пьера от пагубного увлечения, которое, как она заметила, уже захватило его целиком. Всё его волновало, но более всего — музыка. Он был просто одержим этой любовью и готов просиживать целые часы у фортепьяно — в ущерб собственному здоровью. Его глаза расширялись, уши горели, — стало быть, он находился в ажитации.

Илья Петрович был убеждён, что детей следует как можно раньше приобщить к прекрасному. В доме было фортепьяно и, кроме того, механический инструмент, новинка — оркестрина. Не слишком ли много для впечатлительного ребёнка? Пьер всё слушал музыку, потом импровизировал за фортепьяно. Вначале он доверительно кивал Фанни, как бы приглашая её разделить с ним его радость. Потом, заметив, что она недовольно сжимает губы, только смотрел умоляюще, а под конец, едва завидя её, сам захлопывал крышку и уходил. Но она знала, что если он и не станет плакать, то будет весь день слоняться по комнатам и вздыхать с таким видом, словно у него отняли самое дорогое.

Если бы она уловила в нём хотя бы искру таланта, то была бы снисходительнее. Но в импровизациях мальчика не было, по её мнению, ничего, чтобы возбудить надежды. То были в основном аккорды, даже не связанные с мелодией; нечто подобное загадочному бесконечному лепету маленьких детей. Но там развивается речь, а здесь? Фанни знала, что слух у неё неважный, но в играх ребёнка ведь можно угадать его призвание.

Она была близка к тому, чтобы потерять терпение, и однажды после домашнего праздника, когда всё время гремела эта оркестрина, Фанни приняла решение. Пьер долго не засыпал, жаловался на головную боль. Когда он наконец успокоился, Фанни вернулась в гостиную, чтобы задержать родителей Пьера и объясниться с ними. Необходимо запретить или, по крайней мере, сильно ограничить его импровизации на фортепьяно. В противном случае он может заболеть, и кто знает, как это обернётся.

Родители встревожились, но не так сильно, как хотела бы Фанни. Мать прошептала: «Спаси его, боже, от зла». А отец только сдвинул свои густые брови.

— А что, если это искра божья? — сказал он, подняв на Фанни добрые светло-голубые глаза. — Не будем ли мы виноваты, если не дадим ей разгореться?

Её лицо пылало, но она не сдавалась.

— Если это так, — ответила она Илье Петровичу, — то регулярные и неутомительные уроки музыки, которые он впоследствии получит, обнаружат всё скрытое. Но во всём нужна мера, особенно там, где есть пылкий характер и… неукротимое воображение.

С этим родители согласились. Илья Петрович поблагодарил Фанни. Но только не было определено, где эта мера — граница между недозволенным и допускаемым. Александра Андреевна сама охотно пела и играла — ещё одно радостное и вредное для Пьера впечатление.

6

Он помнил приготовления к рождеству, когда старшие сёстры приезжали на каникулы. В доме натирали полы, меняли на окнах шторы, в комнатах пахло хвоей. Двери парадного зала накануне сочельника заперли: там стояла разубранная ёлка, там были подарки.

Занятия на время прекратились. Мадемуазель Фанни была вовлечена во все предпраздничные игры и хлопоты: кроила, шила, каталась с детьми в санях, выслушивала секреты старших девочек.

Когда же наступали сумерки, она спешила их сократить и сама зажигала свечи, чтобы у детей не портились глаза и не было пустого времени. И — чтобы ни у кого не замирало сердце. Она собирала своих воспитанников вокруг стола и рассказывала разные истории.

Одну из них он отчётливо запомнил.

— В Париже проживал молодой человек, un jeune homme{1}, вместе со своей матерью. Состояния у них не было, и наш молодой человек всё думал, как бы разбогатеть. К сожалению, многие его знакомые играли в карты, и наш бедный мосье Поль приходил на эти сборища. Но он не принимал участия в игре — это разбило бы сердце его матери, — а только следил за игрой горящими глазами.

Игроки чаще всего проигрывали, но были счастливцы, которым везло. К ним принадлежал приятель мосье Поля, служивший с ним в одном полку. Ему стало жаль нашего героя. «Умеешь ли ты хранить тайну?» — спросил он однажды у Поля. «О, будь уверен!» — «В таком случае…» И счастливый игрок открыл Полю, что на окраине города живёт женщина, которая знает верную карту: кто ни поставит, непременно выиграет. Наш бедный Поль отправился туда.

Он ожидал увидеть старую, злую колдунью с крючковатым носом и бородавкой на щеке. Но к нему вышла простая, славная старушка, даже несколько похожая на его мать. Она не стала спрашивать, зачем он пришёл, а сразу сказала: «Mon cher ami{2}, у каждого игрока есть своя карта, и у вас также. Но не надейтесь отыскать её в колоде. Ваша карта — бережливость и умение пользоваться своей скромной долей. То, что вас ожидает, далеко от вашей мечты, но это гораздо лучше, чем богатство».

И что же? Вернувшись домой, мосье Поль узнал, что его мать получила наследство. Совсем небольшое, но достаточное, чтобы скромно жить и не стремиться к несбыточному.

— Как благоразумно! — тихо и с уважением сказал Коля.

Но в детской — уже по-русски — он высказал другое мнение:

— Какой дурацкий конец! Держу пари, что она его сама придумала.

К праздникам приехало много приглашённых — и взрослых и детей. Каждый день катались на санях с горок, а вечером танцевали. Для гостей завели оркестрину, потом приехал специально приглашённый тапер, и начался долгий вальс.

И, пока в зале кружились пары, в соседних комнатах и во всём доме шла своя, нетанцевальная жизнь. Но и она каким-то непостижимым образом была втянута в стихию вальса. Всё, что делалось вокруг, как бы подчинялось вальсовому трёхдольному размеру. Дети что-то оживлённо обсуждали в углу; в кабинете отца играли в карты. Среди отрывочных восклицаний игроков раздавался призыв: «Сашенька, не подсядешь ли к нам? Ты приносишь мне счастье!» Ещё бы не приносила! Она приближалась — Воздушной походкой, Как будто танцуя. Но няня шептала ей что-то. И счастье опять — Покидало отца — И других игроков.

У окна отдыхающие от танцев девушки, в том же ритме вальса, обмахивались веерами, Легко щебетали, Смеялись шуткам Володи Брушко — Гимназиста из Вятки.

И вальс объединял всех своей длящейся магией.

Ничто в доме не ускользнуло от него: все движения, разговоры и, вероятно, мысли подчинялись вальсу и укладывались в него без остатка.

Открытие! Значит, совсем не обязательно участвовать в танце: можно жить своей жизнью, а он всё равно не отпустит. Разговоры, споры, размышления отдельных лиц, уединение каждого — всё это возможно и среди не танцующих, но в ритме и мелодии вальса.

Когда через много лет Петя услыхал впервые оперу «Фауст» и вальс из второго действия, он как-то пронзительно отчётливо вспомнил детство и зимний воткинский бал.

Вальс — это радость. Трёхдольный размер свободный, раскованный, и оттого так нравится всем. А что, если попробовать сочинить свой вальс внутри этого большого? Нарушит ли это общую гармонию?

Петя стал кружиться один, мысленно напевая свой трёхдольный танец, отдельную, только что сочинённую, на ходу рождающуюся мелодию.

— Смотрите, Петя вальсирует! — вскричал кто-то из гостей.

Фанни, танцевавшая с офицером, тревожно оглянулась, но тут же, успокоившись, с улыбкой сказала партнёру:

— Этот мальчик так пластичен, прелесть!

Офицер мельком взглянул на Петю и ещё сильнее закружил свою даму.

Она была очень мила в тот вечер. Её губы казались чуть припухшими, из аккуратной причёски выбился локон. Губы — самая выразительная черта в лице Фанни: когда она довольна и весела, они как бы припухают, и это очень идёт к ней, особенно когда она улыбается. А в иные разы, когда она сердится, губы совсем пропадают, как у старушки.

— Славная девушка! — сказала тётушка Елизавета Андреевна другой даме. — Может быть, она в России найдёт своё счастье!

Та кивнула: «Дай-то бог!» И в музыке в это время промелькнуло лёгкое глиссандо[62], словно символ Фанниной надежды.

Но всё хорошее быстро приходит к концу. Фанни оставила своего кавалера, подошла к детям и напомнила, что пора спать. Походка у неё оставалась танцующей и лицо — оживлённым, но она уже не улыбалась, и губы стали тоньше.

Было ещё рано, на что жалобно ссылалась маленькая Саня, но режим есть режим. Не помогло и Коле, что он весь вечер вёл себя, как большой, и всем нравился; его также отправили в детскую.

Петя безропотно дал себя увести. Он только хотел, чтобы Фанни поскорее вернулась в зал к танцующим, — не потому, что она мешала ему, а для того, чтобы она опять стала миловидной и счастливой.

Но она не спешила. С серьёзным лицом проследила, чтобы все четверо (среди них и маленький Ипполит) хорошенько помолились богу, и, уложив их, ещё постояла немного в детской, прислушиваясь, как они. И неторопливо вышла. А вальс был слышен. Должно быть, оркестрину снова завели.

7

Ночью ему снился бал, только не в гостиной у родителей, а где-то в чужом доме. Фанни танцевала с офицером, который почему-то оказался мосье Полем, незадачливым игроком из её рассказа. Сам же Петя в стороне, кружась, напевал свой вчерашний вальс. Но если накануне и наяву этот вальс легко укладывался в общий, то теперь он выделялся и всем мешал. Фанни и её партнёр всё время оглядывались на Петю и не могли попасть в такт, остальные гости — также. Тогда он вышел на улицу и среди метели и стужи продолжал кружиться и напевать. Нет, он не хочет довольствоваться скромной долей, метель не пугает его. Напротив, среди ветра и снега мелодии рождаются привольнее и живее. Одна тает, другая как бы вздымается из сугробов, их уже несколько, но это всё тот же, его собственный свободный вальс…

Утром он просыпается счастливый. И когда приходит Фанни, подтянутая, бодрая, аккуратно причёсанная, ему становится жаль её. И он прижимается щекой к её прохладной руке.

Он знает, что Фанни любит его, но почему-то заставляет его страдать, разлучая с музыкой.