Кабинка на побережье

КАБИНКА НА ПОБЕРЕЖЬЕ

Джин Вулф

Предисловие к сборнику

«Вымирающие виды»

(1989 г.)

К нынешнему моменту догматичное заявление, что в каждом рассказе должны быть начало, середина и конец, стало традиционным, превратившись в кнут, которым редакторы и другие критики хлещут писателей. Так, в целом, и есть, эти составляющие должны в каждом рассказе, однако толку от этого знания немного. Те авторы (а они весьма немногочисленны), в чьих рассказах недостаёт одного из трёх необходимых ингредиентов, всегда верят, будто отсутствующий элемент наличествует; а истина состоит в том, что всего этого слишком мало для хорошего рассказа.

В хорошем рассказе должен быть голос (как голос типичного лидера в «Когда я был Мином Беспощадным»),[1] который не изменяется бесцельно, хотя бы одного персонажа (вроде безумца, который сочиняет «Мою книгу», к примеру) и хотя бы одно событие, о котором можно рассказать (хоть в некоторых из рассказов тебе придётся хорошенько поискать его). Самое важное требование, о котором чаще всего забывают: у него должен быть читатель. Те же самые критики, что исписали сотни страниц, обсуждая различные особенности предполагаемой натуры автора, зачастую не отводят гораздо более значимому человеку — читателю, для которого он писал — ни одной. Я говорю это не в шутку, только чтобы позабавить тебя; это провал, который делает бессмысленными огромное количество размышлений и гипотез. Доходит до того, что утверждается, будто письмо важнее получателя, сигнал важнее картинки, изменившейся из-за него, наживка важнее рыбы. Это, разумеется, тоталитарная ошибка, порождённая классной комнатой; она проистекает из привычки профессоров требовать прочтения заданного материала и безоговорочно принимать их мнение о нём.

Но рассказы намного старше любой классной комнаты. Они появились во времена, когда рассказчик (а точнее, рассказчица, поскольку первыми рассказчиками почти наверняка были женщины) превосходно знал свою аудиторию, и был совсем не против подстроить под неё своё повествование. Слушатель (а каждый настоящий читатель слышит историю в своём сердце) значит больше, чем чудовищный зверь, убитый на противоположном склоне горы, или замок на стеклянном холме, или зеркало, за которым Джинова сестра видит мельком океан в «Отчёте сестры».

А потому, позволь мне рассказать о читателе, для которого я написал все эти рассказы. Я написал их для тебя. Не для какого-то профессора или для себя самого, и совершенно точно не для тех редакторов, что купили их (зачастую с большой неохотой) после того как несколько других редакторов отвергли их. Видишь ли, я не академик, который пишет, чтобы его критиковали. (Академики совершенно ошибочно считают критику наиважнейшей частью всего процесса.) Я также не из тех потворствующих себе людей, кто пишет, дабы восхищаться своим остроумием позднее; я, бывает, восхищаюсь собой, но впоследствии мне всегда приходится сожалеть об этом. (Несколько дней назад я слышал, как один молодой писатель говорит: «Я веселился, делая это, а потом стало совсем не до веселья». Он в точности описал мои чувства.) Я также не из тех, кого называют коммерческими писателями, что угодничают перед редакторами в надежде заработать кучу денег. Для этого есть более лёгкие способы.

Простая истина такова: сегодня ты и я, вместе с миллиардами других людей, сидим, рассказывая истории, вокруг костра, который зовём «солнцем», и время от времени наступает мой черёд развлекать остальных. Временами я вспоминал, что, хоть ты и не ребёнок, ребёнок в тебе всё ещё жив, потому что те, в ком ребёнок мёртв, историй не слушают. Так я написал «Войну под ёлкой» и некоторые другие. Зная, как знаешь ты, что значит любить и терять любовь, ты, возможно, оценишь «Кабинку на побережье». Потому, что порой ты жалел других, я рассказал тебе «„Нашего соседа“: историю, рассказанную Дэвидом Копперфилдом», а потому, что другие порой жалели тебя — «Безголового». Ты и я, мы искали и не нашли, и потому была рассказана «Карта». Искали и нашли, и поэтому — «Детектив снов».

Ты одновременно и женщина, увлечённая мужчинами, и мужчина, очарованный женщинами. Ты сознаёшь, что лишь сейчас жизнь упростилась настолько, чтобы позволить некоторым из нас расторгнуть наш древний союз: думаю, практически каждый рассказ в сборнике отражает это. На тебя, надёжного, полагались другие, а ты полагался на них. Твоё живое воображение управляется рассудком; тебе сложно заводить друзей, хоть ты и хороший друг для тех, что завёл. Иногда ты боялся, что обезумел, иногда — что ты единственный здравомыслящий человек в мире. Ты терпелив, но при этом горяч.

Самое главное для меня — то, что ты будешь мне верным напарником в создании всех этих рассказов, так как нет двух читателей, что услышали один и тот же рассказ, а настоящий рассказ — то, что растёт меж рассказчиком и слушателем. Если я ошибся насчёт тебя, ты всегда сможешь сказать мне об этом при следующей встрече.

Те же авторитеты, что настаивают на началах, серединах и концах, объявляют, что Великая Литература (под которой они подразумевают истории, которыми их научили восхищаться) повествует о любви и смерти, в то время как обычная популярная литература вроде этой — о сексе и насилии. Но то, что для одного читателя секс, для другого, увы, любовь; а насилие одного — смерть для другого. Не могу сказать, найдёшь ли ты в «Небраскийце и нереиде» любовь или секс, а в «Силуэте» — смерть или насилие; или же, как на то надеялся я при их написании, новую жизнь (потому что жизнь состоит не только из секса) и новое начало.

Кабинка на побережье

Издалека это было похоже на детский рисунок корабля. Он моргнул раз, затем ещё: определённо, там были мачты и паруса. Труба, возможно, вторая. Если, разумеется, этот корабль вообще ему не привиделся. Он вернулся к пляжному коттеджу своего отца, поднялся по пяти деревянным ступеням, вытер ноги о кокосовый коврик.[2]

Лисси, всё ещё в постели, уже проснулась и как раз усаживалась. «Должно быть, скрип ступеней», — подумал он, а вслух произнёс:

— Хорошо спалось?

Он пересёк комнату и поцеловал её. Она потрепала его по щеке и заметила:

— Тебе не следует купаться без плавок, дорогой чудесный пловец. Как Тихий океан?

— Тих. Холоден. Для людей ещё рановато, к тому же здесь на милю вокруг никого нет.

— Тогда лезь в постель. А как насчёт рыб?

— Простыни станут липкими от солёной воды. А рыбы их и до этого видели.

Он прошёл в угол, где из стены торчала душевая головка. В пляжном коттедже (Лисси называла его кабинкой, на французский манер)[3] была проточная вода — периодически пропадающая и ржавая.

— Их могут откусить, знаешь ли. Акулы. Точнее, акулки.

— Кастраторша. — Душ, обдав его ледяными брызгами, кашлянул раз, другой.

— Ты, похоже, волнуешься.

— Нет.

— Это из-за твоего отца?

Он покачал головой, а затем сунул её под душ, расчёсывая пальцами свои тёмные вьющиеся волосы.

— Думаешь, он приедет сюда? Сегодня?

Он отступил, раздумывая.

— Если вернулся из Вашингтона и знает, что мы здесь.

— Но знать он этого не может, верно?

Он закрыл душ и взял полотенце, уже влажное и слегка в песке.

— Не представляю, откуда.

— Вот только он может догадаться. — Лисси больше не улыбалась. — Куда ещё мы могли уехать? Эй, что мы сделали с моим нижним бельём?

— К тебе. К твоим родителям. В любой мотель.

Оставив простыню лежать поперёк колен, она скинула с кровати длинные, золотистые ноги. Её груди, совершенство которых нарушали только нежные выпуклости розовых сосков, были почти идеальными полусферами. Он решил, что никогда не видел подобных им. Сев рядом с ней на кровать, он произнёс:

— Я очень тебя люблю. Ты ведь знаешь это?

Его слова заставили её вновь улыбнуться.

— Значит ли это, что ты возвращаешься в постель?

— Если хочешь, чтоб я вернулся.

— Я хочу урок плавания. Что люди скажут, если я расскажу, как приехала сюда и не поплавала?

В ответ он широко усмехнулся:

— Ответишь, что было «то самое» время месяца.

— Знаешь, кто ты такой? Ты похабник! — Она оттолкнула его. — Полный похабник! Я тебе уши откушу! — Запутавшись в простынях, они оба упали с кровати. — Вот они!

— «Вот» что?

— Мой лифчик и всё остальное. Мы, должно быть, запнули их под кровать. А где наши сумки?

— Всё ещё в багажнике. Я так и не занёс их внутрь.

— Не захватишь мою? Там мой купальник.

— Конечно, — ответил он.

— И надень хоть какие-нибудь штаны!

— Мои плавки тоже в сумке. — Он нашёл свои брюки и достал ключи от Триумфа.[4] Снаружи солнце поднялось выше, прохлада осеннего утра почти исчезла. Поискав взглядом корабль, он нашёл его. В следующий миг тот исчез, подобно звезде.

* * *

Этим вечером они жгли костёр из плавника и жарили огромные, жирные итальянские сосиски, которые он привёз из города, и, зажав их в багетах, делали гигантские хот-доги. Ещё он привёз из супермаркета красное вино, его они охлаждали в Тихом океане.

— В жизни столько не ела, — произнесла Лисси.

— Ты же ещё ничего не съела.

— Знаю, но не будь я так голодна, наелась бы, только взглянув на этот сэндвич. — Она откусила один конец. — Каф таф фа.

— Что?

— Кастраторша. Так ты меня назвал утром, Тим. Вот это называется кастраторша.

— Не разговаривай с набитым ртом.

— Ты говоришь, как моя мама. Давай-ка сюда вино, а то зажал его у себя.

Он передал ей бутылку.

— Довольно неплохое, если не возражаешь против полного отсутствия характера.

— Я ведь сплю с тобой, не так ли?

— У меня есть характер, просто он совершенно испорченный.

— Ты сказал, что хотел пожениться.

— Поехали. Можешь прикончить эту штуку в машине.

— Ты полбутылки выпил. Тебе нельзя за руль.

— Бухня!

Лисси хихикнула:

— Ты только что сказал «бухня»! Вот это, я понимаю, характер!

Он встал:

— Давай, поехали. До Рино всего пятьсот миль. Уже утром мы сможем пожениться.[5]

— Ты серьёзно, да?

— Если ты серьёзно.

— Сядь.

— Ты меня проверяла, — выдохнул он. — Это ведь нечестно, так?

— Ты целый день так волновался… Я хотела понять, не из-за меня ли это: не думал ли ты, что совершил ужасную ошибку.

— Мы совершили ошибку, — подчеркнул он. — Я пытался её исправить — только что.

— Думаешь, отец задаст тебе?..

— Нам.

— …нам взбучку, потому что это повредит ему на следующих выборах?

Он покачал головой.

— Не из-за этого. Ладно, может, отчасти из-за этого. Но он, вдобавок, действительно верит в то, что говорит. Ты его не понимаешь.

— У меня самой отец имеется.

— Не такой, как у меня. Райан был почти взрослым, когда покинул Ирландию. Воспитывался монашками и всё такое. Кроме того, у меня шестеро старших братьев и две сестры. Ты же — старший ребёнок. Райан, вероятно, как минимум лет на пятнадцать старше твоих родителей.

— Это его настоящее имя? Райан Нил?

— Его полное имя Тимоти Райан Нил, такое же, как и у меня. Я Тимоти-младший. Когда он пошёл в политику, то стал использовать Райан, поскольку в то время был ещё один Тим Нил, а меня всегда звали Тимом, чтобы не пользоваться «младшим».

— Я буду снова звать его Тимом, как, должно быть, звали его в юности монашки. Большим Тимом. А тебя Маленьким Тимом.

— Я не против. Не знаю, понравится ли Большому Тиму.

Казалось, что-то двигалось — там, где село солнце. Что-то, что на фоне тёмного горизонта казалось ещё более тёмным.

— Собственно, почему именно ты стал «младшим»? Обычно так называют старшего сына.

— Он не хотел, и матери этого сделать никогда бы не позволил. Но ей хотелось назвать меня именно так, а я родился как раз во время съезда Демократической партии в тот год.[6]

— Он, разумеется, должен был туда поехать.

— Да, он должен был туда поехать, Лисси. Если ты не понимаешь этого, то ты совсем не понимаешь политику. Они надеялись, что я не появлюсь на свет ещё несколько дней; и в конце-то концов: мама восьмерых родила без проблем. Как никак, он привык к подобному: сам был младшим из семи сыновей. Так что она смогла назвать меня так, как ей хотелось.

— Но потом она умерла. — На фоне грохочущего прибоя слова прозвучали тоненько и одиноко.

— Не из-за этого.

Лисси запрокинула бутылку вина; он увидел, как её горло трижды сократилось.

— Умру ли из-за этого я, Маленький Тим?

— Не думаю. — Он попытался придумать что-нибудь приятное и успокаивающее. — Если решим, что хотим детей, это риск, на который мне придётся пойти.

— Тебе придётся пойти? Бухня.

— На который придётся пойти нам обоим. Думаешь, Райану легко было воспитывать в одиночку девятерых детей?