Вразнос

Здоровье беречь?

Начнешь его экономить — оно и кончится.

Но я ему не надсмотрщик. Хочет быть дураком…

Пожимаю плечами: завязал — и завязал.

— Я в церковь сегодня ходил.

Ну еще не легче! Бросать его надо… Но где же — где второе такое же найдешь?

36. БОГИНЯ

— Она прилетает!!!!

— Кто она? Ассоль?

— Ассоль! Богиня! Она! Она! Она! Моя богиня прилетает! Знаешь, какой у меня счет за мобильник? Триста фунтов! Я каждый день с ней говорю по телефону.

Поддаю носком камешек:

— Триста — это, пожалуй, много.

Черный Алекс сбрендил. Это бывает. Никогда на голову не был крепок.

— Она бросает мужа. И будет жить со мной.

— Прекрасно. Рада за вас.

— Она — солнце. Я в таком восторге! Алекс в восторге! Алекс звонит своей любимой каждый вечер и разговаривает с ней по два часа! Алекс счастлив! Итс бьюююютифул!

— Ммм… А я расчитывала тебя самый последний разочек выкрутить досуха.

Я в очередной раз дошла до точки — и маленькие черные зверьки грызут отдельные детали организма. Внутри кружится галактика и говорит голосом гулким, как мировое зло: Хочуууу! Сто раз. Сто мужиков. Хотя бы одного. Хотя бы на секууууундочку. Ну пожааалуйста!

А тут Черный Алекс со своим любовным помешательством. Как некстати! Влюбился, вишь ли, в эту маленькую эстоночку, щеночка, лапу. Теперь она приезжает к нему — и ей ничего не надо. Она готова с ним вместе под шарманку топать по дворам. Лишь бы вместе.

— Понимаешь, я сам — ничто, и она — не очень много. Но вместе мы — сияем! — слов почти не разобрать, склеиваются в ком. Он подпрыгивает, повизгивает, машет руками.

Он уже совсем, совсем не работает на меня. И ни на кого. Он сам по себе. Он — и Ассоль. Светит внутрь, все равно ему, что наружу — торчат только перепутанные провода.

Пожимаю плечами. А почему бы и по отдельности — не быть кем-то? Посмотри на Сашечку, Макса… да хоть меня. Мы — отдельно.

Я мысленно поглаживаю скулящую черноту между ног: нет, видно, родная, ничего нам с тобой сегодня не будет. Скулит, виляет маленьким звездным хвостиком: что, совсем-совсем ничего?

— Нет, не получится. Я буду теперь совершенно сто процентов верным. Абсолютно! Только представь себе такого зверя — сто процентов Абсолютно Верный Алекс!

— Что-то не похоже на тебя!

— Сам удивляюсь. А вот поди ж ты! А кое-кто упустил свой шанс! Я шел к тебе в руки — ты же не захотела!

— Это когда ты ко мне шел в руки?

Нет, бывает, бывает. Это ведь он продавал бриллианты и почти уже продал большую партию — но все сорвалось?

…Заходил в один магазин за другим, блестящие магазины на главной площади, протягивал горсть бриллиантов — и его отвергали. И он брел в следующий сверкающий шоп — черный, отверженный, в люнючем плаще — его заворачивали и там.

Мне тогда эта история не казалась опасной, не казалась индикатором безумия?

Нет, тогда было — смешно.

Это ведь он — в первое свидание скромно сказал мне, что он — бог, та сила, что стоит за мировыми войнами, а Саддам Хуссейн — его воплощение на земле.

Это не казалось опасным? Нет, — было по приколу.

Думала — он так неловко, глупо, — интересничает.

Так что — не на пустом месте.

Знаки складываются, все становится ясно: совсем обезумел.

Бывает.

Просто момент, как всегда, неудачный. Для меня.

— Как же! Ты же хотела уходить от мужа?

— Ну, и так можно сказать.

— Ты же искала квартиру?

— Да, вроде как бы искала… искала….

Я смотрю на струю фонтана, сверкающей прерывистой строчкой он писает на голубя. Голубь похож на профессора с насморком — горлы-горлы — удирает от струи. В недоумении: как же так! Его! посмели замочить. Он вперевалочку идет к группе не столь авантюрных голубей, мирно клюющих крошки.

— Ну и что ты думала, мы будем делить квартиру — и после ужина просто расходиться по разным комнатам?

— И после секса.

— Ты думала — после ужина и секса будем расходиться по своим комнатам?

— И после косяка или что бог пошлет.

— Всерьез считала, что после ужина и секса и косяка или что бог пошлет — мы просто вот так возьмем и разойдемся по разным комнатам…

— Ммм… да?

— Вот видишь, бейби, какие мы разные! Но это все в прошлом! Я тебе по гроб жизни благодарен — только представь, что ты б переехала! Я мог бы сделать Самую Большую Глупость в своей жизни — не пригласить сюда свою Богиню. Представляешь!

— Да даже представить не могу — мороз по коже!

Звонок.

Он подпрыгивает на полметра вверх и хватает мобильник:

— Богиня! Мы как раз с Ольгой говорим о тебе! Как ты там? Я ждууу….

Глаза Черного Алекса косят в разные стороны, он заходится:

— Родная! Богиня! Ты знаешь, что твой Алекс умирает без тебя? Когда ты прилетишь и оживишь его?

Осколки сложились. Безумие прет, голосит, выделывается. И хорошо, что двинулся. Пора идти. Мне здесь больше пищи нет.

Голубь ушел от фонтана и гортанно рассказывает другим голубям: — Вы не поверите, но вот там вот — не безопасно… Я бы, коллеги, не рекомендовал вам идти дальше. Там, выражаясь языком простонародья, — мокро и противно.

И коллеги напыщенно надувают зобы.

Посредине сквера стоит медный Линкольн, растопырив ладони-лопаты. Шныряют прохожие, поправляют сумки, голосят по мобильникам.

Черный Алекс прыгает. Параллельно жизни города, заглушая ее — раздается первобытный Зов Любви.

37. ЛЕТАЙТЕ НАШИМИ ЛИНИЯМИ

Сашечка прилетел — вообще нездешний. Глазки яркие, и опять мальчишески-хулиганистый. Ни этих складок на лбу, ни тяжелого взгляда. Новый. Переписанный заново.

Смотрит на тебя глазками, и — ведет. Все-таки наш гадский, тяжелый северный город — тянет и высасывает силы. Смотрите-ка — там ведь пил, флиртовал, играл, а вид — как с курорта! Кокс со столика вдыхается со смаком, словно ребенок хрустит сочным яблоком!

Да тебя бы, брат, сейчас на плакат «Летайте нашими линиями!».

Стеклянная табличка, глупая такая, величиной с ладошку. Толстого стекла. «Победителю….» и дальше по-итальянски.

И эти 15 тысяч, которые я не видела. Но слышала о них.

И байки.

— Ну, она на меня смотрит, потом всех спрашивает: не могли бы вы мне все оставить телефоны. Ну, понятно. Потом звонит — нельзя ли встретиться, для частного интервью. Для частного, ага! А сама — действительно красивая. Без дураков!

(Пауза). Не хочется ему никого огорчать сейчас!

— …Но ничего не было!

И продолжает взахлеб:

— Утром говорю: давай тебе платье купим! Пойдем, выберешь!

(Ах, какой восторг это был, наверное, когда ему было 18, 20, как выглядело трогательно, мило, когда он, пацан пацаном, важно и весело предлагал: «пойдем платье купим» (на мои только что выигранные). Теперь уже слегка чуть-чуть не то. Но все еще очень.

Он окунулся там в какую-то купель, и вот — стоит тут, среди нас, сверкает. Свежий. И мы все — тоже хотим!

И потом, душевно так, удивляясь, как привезенную из поездки бабочку — выпускает в комнату слова этой незнакомой, иностранной, далекой (ревную ли я? Да, ревную — но мне она видится — прекрасной):

— Она мне сказала: «Ты такой легкий! Я бы так легко тебя могла использовать».

(Но пожалела. Не обидела мальчика! Спасибо ей!)

И так нежно удивляется — ее удивлению. Вглядывается в свое отражение. В комнате — далекий звон ее слов. И далекий запах юга. Чудесное слово — Италия.

Мы пьем. Как тут мы без него жили? Загнивали, право слово!

Мы тоже снимемся — и куда-нибудь полетим! Мы тоже будем легкими!

— Будем?

— Точно будем!

Посмотрели — а виновник торжества уже носом клюет.

А мы уже были готовы поверить, что ночь так и пойдет, так и разгонится в наше обычное буйство. Но надо и честь знать. Легенды легендами, а — живой человек. Железный, медный — а тоже умаялся. И линии не спасли.

Добираюсь до дома и счастливо засыпаю, подушку под голову, угол одеяла — под щеку.

Но тут мобильник прыгает — СМС: «Спать хочу — умираю. А вот азиаточку бы какую-нибудь ласковую сейчас — жизнь бы отдал! Посмотри телефончик местного эскорт-агентства, а, будь другом!»

— Не могу, — я нагребаю ногами одеяло, как скарабей. — Не могу. Сплю.

Я, по-честному, — сплю. Укладываюсь спать.

Слева — белый мишка: счастье, что он прилетел.

Справа — черный мишка: азиаточку ему!

Легкий такой человек. Легкий.