Помоги проекту - поделись книгой:
Анатолий Ковалев
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Чем ремесло мое нечестнее прочих? Разве гробовщик брат палачу?
Жить остается все меньше и меньше. Час. Полчаса. Пять минут. Сопротивление бесполезно. Руки в наручниках. Ноги связаны армейским ремнем. Во рту — кляп. Тряпка отдает бензином. Старый, вонючий «жигуль» мчится неизвестно куда. Сквозь прорезь в старом брезенте виден мутный осколок окна. Там ночь. Наверно, последняя ночь, вспыхивающая время от времени огнями автострады.
Его уложили на заднее сиденье. Накрыли дырявым брезентом, «чтобы не задохся». «Не ищи легкой жизни, парень», — наставлял когда-то отец. «Не ищи легкой смерти, парень», — говорил он теперь сам себе. Здоровенный детина с подбитым глазом (это он вчера подбил ему глаз! А может, позавчера?) уселся ему прямо на ноги. Дерьмовый китайский кожан детины неприятно скрипит и безбожно воняет! Другой, маленький, щуплый на вид, с гнилыми зубами (как несет у него изо рта!), устроился в головах и положил свою пудовую руку ему на грудь. Удар у коротышки тяжелее, чем у детины. Рука нечиста. Какой-то селедочный запах. И одежда на нем давно не стирана. И тело, наверно, мхом поросло да древесными грибками!
Почему перед смертью так обостряется обоняние?
Ему недавно стукнуло тридцать пять. Отец, как всегда, устроил шумное застолье. Созвал чуть ли не всю общину. Пили за их здоровье, за процветание обеих фирм, то бишь кооперативов. Все были счастливы. Все шло прекрасно. Отец сказал, что еще два-три года — и в стране будет новый строй, и уж тогда они развернутся на полную катушку! «Как в Америке?» — спросил кто-то. «Как в Америке», — улыбнувшись, подтвердил отец. «Не говори «гоп», Епифан!» — раздалось откуда-то из-за спины. Отец нахмурился. А он тогда и не подумал обернуться. Этот голос не спутать с другими.
Его похитили, как в Америке. По всем правилам голливудской стряпни. Ему нравились эти фильмы. У него имелась целая обойма таких видеокассет, и он разряжал их одну за другой, когда выдавалось свободное время.
Его схватили средь бела дня, в центре города, когда он выходил от «Сэма». Вообще-то это кафе «Ландыш», но люди посвященные называют «У Сэма». Он шел с папкой под мышкой, насвистывая «Гуд-бай, Америка». Торопиться было некуда. До работы рукой подать. Чтобы отобедать «У Сэма», он никогда не пользовался юркой, искрометной «хондой». Ехать на такое расстояние, только зря распаляться. Всегда любил спортивные автомобили. Отец его не понимал. У отца была эта неповоротливая кишка «БМВ» да пенсионного возраста «Волга».
Уродливый, с мутными стеклами «жигуль» въехал прямо на тротуар. «Платон!» — окликнули его. А кого же еще? Имя-то редкое. Его так назвали в честь великого мыслителя, а также в честь дедушки с отцовской стороны. Дед был Платон Платонов, и внук Платон Платонов. Трудно представить, что еще какой-нибудь Платон прогуливался в это время вдоль набережной городского пруда. Он остановился, но не успел обернуться, как в ушах зазвенело от молниеносного удара незнакомого детины. Тот был выше на голову, и кулаки имел размером с дыню «колхозницу». Платон устоял на ногах. Выругался. И двинул детине в глаз. То ли от неожиданности, то ли удар действительно оказался сильным, но парень отлетел на пару шагов и сел в лужу. Подбежавший коротышка, с внешностью неандертальца, показался Платону слабым противником. Однако удар на этот раз у него не получился. Неандерталец увернулся и, приняв позу каратиста, вонзился пальцами под ребра. Боли Платон не почувствовал. Очнулся уже в машине. В наручниках. С кляпом во рту.
Ему ничего не объяснили. Привезли в покосившуюся хибару на окраине города и бросили в холодный погреб.
Первая мысль была о жене и детях. Какое счастье, что он неделю назад отправил их в Крым. У него два пацана и девочка. Погодки. От трех до пяти. Им всегда хорошо в Крыму. Там у них с отцом огромный дом. Не дом — царский дворец. Четыре этажа. Сорок комнат. Можно заблудиться. Зато всем места хватит. И внукам и правнукам. Греческие семьи большие. Гречанки не боятся помногу рожать.
Свет в погреб не проникал. Часы остановились во время драки. Неизвестно, сколько он там просидел. Еду приносил детина. Наручников не снимал. Платон пытался задавать ему вопросы, но тот молчал. Попытка огреть детину эмалированным тазом, который Платон нащупал в темноте, провалилась. В последнюю секунду парень почувствовал движение у себя за спиной, обернулся и выбил таз из рук пленника. Потом принялся хладнокровно, но усердно избивать его. Истязание в темном погребе было красноречивей всяких слов. Детина бил без разбору. Это значило, что его похитителям не важно, в каком виде он предстанет впоследствии перед отцом. До этого момента Платон был уверен, что все идет по голливудскому сценарию. За него требуют выкуп. И отец не станет долго торговаться. Денег у них достаточно. Можно весь город купить. А будет еще больше, когда сменится строй. Будет, как в Америке.
Сверху спустился коротышка и снова его «усыпил».
Сознание вернулось от того, что понял — примерзает к деревянному настилу. Заставил себя подняться. Сесть на сломанный стул. Тело ныло от ссадин и ушибов. Рядом не было никого. Слезы покатились сами собой. Слезы по отцу. По матери. По жене. По двум пацанам и одной девочке. По всем, кого больше никогда не увидит.
Вопреки всяческим доводам разума, он чувствовал, что эта ночная поездка в вонючем «жигуле» его последнее путешествие. Огни автострады слепили, но не раздражали. Кого может раздражать свет перед вечной тьмой? Он зачем-то считал секунды. Лишь бы ни о чем не думать. Как выехали, все считал и считал. «Три тысячи семьсот двадцать шесть, три тысячи семьсот двадцать семь»…
— Приехали, — без энтузиазма пробурчал шофер.
Детина выцарапал его из машины, взвалил себе на спину и, протащив несколько метров, как садовод-любитель мешок с удобрением, бросил на землю, перед фарами «жигуля». Новые запахи поразили обоняние Платона. Пахло углем. Обыкновенным каменным углем. Он понял, что его привезли на заброшенную шахту. Этот запах ему нравился больше других, но его забивал какой-то незнакомый, химический, вызывавший тошноту.
Ослепленный светом фар, он не заметил, что обстрелян фарами с двух сторон. Он не слышал, как подъехала вторая машина. Значит, она уже была здесь. Ждала его. С первого взгляда он узнал джип «черокки», потрепанный временем и неумелым водителем. Ему даже довелось пару раз прокатиться на нем — не смел отказать добродушному хозяину.
Дверца джипа хлопнула, и фары высветили тучный силуэт, надвигавшийся на Платона.
— Ну, что, голуба моя, соскучился по батьке? Ничего, скоро увидитесь. — Жирные пальцы потрепали его по плечу. — Скоро все там будете.
— Папа вам не заплатил? — дрожащим голосом поинтересовался Платон.
— Заплатил? Эх, Платоша, Платоша! — Жирные пальцы по-отечески пригладили вихрастую голову пленника. — Да кому, голуба моя, нужны его говенные деньги?
— Не понимаю.
— Чего ты не понимаешь, засранец? — повысил голос тот.
— Отец вам платил по-честному. Я тоже. Что еще надо?
— Что надо? — Жирные пальцы ухватили за шиворот и потянули вверх, туда, где, словно два отравленных таракана, бегают черные глазки. — Надо мне, Платоша, совсем немного. Избавиться от тебя и твоего вонючего папаши!
— Сам ты воняешь, сука! — вырвался из его рук Платон и плюнул в бегающие глазки.
Тот выпрямился и молча утерся.
— Жирная свинья! Гробовщик гребаный! Сгниешь на своем кладбище! — продолжал орать пленник. — Отец меня ищет. Отец отомстит. Община проклянет тебя!
— Плевал я на общину! — с ухмылкой заявил Гробовщик. — А папа тебя в самом деле ищет, мой мальчик. Не жалеет деньжат. А сам не отходит от телефона. Телефон у него в кабинете. Все три дня он прямо прикован к нему. Ждет, когда ему предложат выкуп. Не дождется дряхлая голуба Епифан. Ай-ай-ай, жалко папу. Вместо выкупа мой снайпер предложит ему пулю в лоб! Как тебе такой расклад? А, Платоша? Что замолчал?
Платон и в самом деле ничего не мог сказать, потому что задыхался от боли и безысходности.
— Не переживай, — успокоил тот, — батьку твоего похороню по первому классу. Чего не обещаю тебе. Слишком большая возня может навредить. Тебя мы просто сбросим в шахту и посыпем кое-чем. Глядишь, через денька два-три даже косточек не останется! —
Он тихо, невесело рассмеялся, а Платон понял теперь, откуда химический запах. В окрестностях города много заброшенных шахт. Люди пропадают бесследно.
— О жене и детях я тоже позабочусь, — продолжал с ухмылкой Гробовщик. — Скоро свидитесь. Обещаю.
Сказав это, он сделал знак своим людям, чтобы те принимались за работу, а сам повернулся и вальяжно, не торопясь направился к джипу.
— Будь ты проклят! — из последних сил заорал Платон, но голос подвел, сорвался, превратив предсмертные слова в неразборчивый хрип.
Его подхватили знакомые руки детины и поволокли прочь от горящих фар. Из света во тьму. Он больше не сопротивлялся. Стал насвистывать «Гуд-бай, Америка!». Назло им всем. Сзади плелся коротышка-неандерталец и волок за собой два тяжелых белых мешка. Заработал мотор джипа. Обыденно и в то же время неправдоподобно.
«Три тысячи семьсот двадцать восемь, три тысячи семьсот двадцать девять»…
Жить остается все меньше и меньше.
Ничего такого раньше здесь не случалось. Кладбище, уголок покоя и умиротворения, превратилось в тысячеголосый вертеп, в безумную феерию «важнейшего из искусств». Третью ночь на самом престижном кладбище города шли съемки душераздирающего триллера.
Хозяин кладбища и прилегающих к нему окрестностей, Анастас Карпиди, по кличке Поликарп, а в народе — просто Гробовщик, скептически относился к подобным мероприятиям. На переговоры с ним киностудия потратила целый месяц. Предлагались не малые деньги за аренду территории. Фильм финансировала солидная фирма. Правда, ее представители, из стратегических соображений, на прямые переговоры с Поликарпом не шли. Так что за все приходилось отдуваться директору картины, тщедушному, плешивому мужичонке, с ясным взором и темным прошлым. «Есть другие кладбища», — непонимающе пожимал плечами Гробовщик. На самом деле он все прекрасно понимал. На других кладбищах нечего снимать. Не тот антураж. Нищета и грязь. Здесь же почти европейский комфорт. Простых смертных тут давно не хоронят. При социализме сюда допускали исключительно Героев Советского Союза и Социалистического Труда. При капитализме появились новые герои. Бойцы невидимого фронта. Боссы различных мафиозных структур и их приспешники. Тех старых героев никто уже не помнит. Имена новых у всех на слуху. Поликарп отвел им целую аллею, на которой возвышается трехметровый золотой крест. Лица, которые раньше советские граждане могли видеть только в передаче «Человек и закон», здесь отлиты в бронзе и чугуне. На надгробиях из мрамора, малахита, яшмы, змеевика выгравированы не только их фамилии, но и клички. Круча, Гром, Череп, Пит Криворотый. Их тут около сотни. И любому прохожему ясно — это сильные мира сего. Недаром один французский журнал запечатлел на своих страницах общий вид аллеи. Поликарп тогда был посговорчивей. Все-таки иностранцы!
«Нас не интересуют ваши герои!» — вмешался в процесс переговоров режиссер фильма, вспыльчивый молодой человек, белобрысый крепыш в раскаленных добела очках, то и дело отплясывавших «Комаринского» на его веснушчатой картофелине. Он снимал свой первый фильм и поэтому готов был на все. «Нас интересует немецкая часть кладбища! Слышите? Немецкая!»
Бог наградил Поликарпа чутким слухом и быстрым умом. Он давно прикинул, где могут происходить съемки триллера. В самом старом, но не заброшенном уголке, в так называемой немецкой аллее. Собственно, это и было раньше, еще до войны, немецкое кладбище, хотя никаких немцев там нет. Это ошибка советской власти, окрестившей шведскую общину немецкой. Шведы здесь появились еще при Петре и жили обособленно, пока не грянула революция. Шведские каменные надгробия, с распятиями, с фигурками святых, хоть и полуразрушенные, больше всего подходили для съемок.
Поликарп любил наблюдать вспыльчивых молодых людей и на визгливое вмешательство режиссера ответил спокойно: «Это кощунство, друзья мои, тревожить покойников, да еще ночью».
Ясный взор плешивого директора потускнел, и он уже было направился к выходу, но несдавшийся очкарик неожиданно выпалил: «Хотите одну из главных ролей в моем фильме?» Даже вечнобегающие глазки Карпиди на миг остановились. Толстые губы расплылись в благодушной улыбке.
Третью ночь подряд кладбище выло, взрывалось, пело, отплясывало, хохотало. Шведские надгробия, бутафорские гробы, скелеты, полуразложившиеся покойники, тройка черных лошадей, запряженных в черную карету, все это вихрем закружилось вокруг Поликарпа.
Его одели в красную кардинальскую мантию и повесили на грудь широкий крест. Гордость Анастаса, черная шапка густых волос, без какого-либо вкрапления седины, несмотря на солидный возраст, несколько пострадала в последнее время. На самой макушке наметилась лысина. «Вот и замечательно!» — сказал по этому поводу режиссер и приказал гримерам выбрить Поликарпу тонзуру. Гробовщик молча перенес превращение недостатка в достоинство.
Он чувствовал себя окрыленным, впервые в жизни приобщенным к чему-то настоящему, хотя все здесь, от первого слова до последнего кадра, было фальшивым.
Вот уже почти год, как в жизни Поликарпа ничего существенного не происходит. Страсти вокруг выборов мэра поутихли. Мэр остался прежний, но что-то поменялось в атмосфере. Направление ветра, может быть? Не было крупных разборок. Так, мелкие стычки, без кровопролития. На его кусок пирога нет претендентов, да и сам Гробовщик поумерил свой аппетит. Город наконец-то спокойно вздохнул, расслабился. Отчего же не расслабиться ему, Поликарпу? Главное, дети пристроены. Старший сын Олег уже второй год в Греции. Его финансовый бизнес процветает. Два банка здесь, один — там. Чего еще желать? По весне приезжал с женой и внуком. Да, Анастас Карпиди уже дедушка! «Может, нам вернуться, отец? Здесь вроде спокойно стало». — «Спокойно бывает только на кладбище. Потерпи еще годик. А там посмотрим». И Олег Карпиди вновь отправился в изгнание.
Младший сын Христофор (вечный повод для хвастовства!) учится в Сорбонне. Совсем офранцузился. И неплохо учится. Специализируется на древнегреческой литературе. Вот как повернулось! Вот как гены дают себя знать! Шпарит на древнем языке, как на родном, а отец и новогреческого толком не знает! На днях позвонил из Парижа (Поликарп целый год ждал этого звонка. Каникулы! Мальчик должен приехать домой!): «Па, я задержусь недельки на две! Не скучай!» Что ж, дело молодое! Тем более Париж! Кому не захочется на недельку-другую задержаться? Да так оно и спокойней.
Кроме сыновей, имеются дочки. Целых три. Но тут разговор особый. С девочками всегда легче, чем с сыновьями.
— Анастас Гавриилович, сейчас будет сложная сцена. Соберитесь!
Очкарик-режиссер сегодня на взводе. Третья ночь вакханалии не прошла для него даром. Он уже не так бодро настроен, как вначале. Вчера с ним приключилась беда. Пошел до ветру, а так как туалет находился в другом конце кладбища, он обогнул пирамиду из бутафорских гробов и пристроился возле какой-то могилки, заросшей крапивой. И в тот же миг скрипнула дверца ограды, хрустнула ветка осины и раздалось из-под земли: «Чтоб тебе так жилось!»
Ему, конечно, никто не поверил, и только Гробовщик, ухмыльнувшись, подтвердил: «Бывает…»
— Вы прячетесь в склепе, — продолжал объяснять режиссер и, ткнув пальцем в сценарий, прочитал: — «Едва над кладбищем просветлело небо, черные кони, без возницы, притащили траурную карету с фиолетовым гробом…» Так. Вы сидите в склепе. По аллее скачут лошади. Как только они поравняются с вами, взмахните рукой, будто останавливаете такси. Они тут же замирают, а вы, не медля ни секунды, выходите и направляетесь к карете с гробом. Только побыстрее, не затягивайте сцену. По дороге вы все время повторяете одно и то же: «Вот и мальчик приехал! Будет теперь музыка!» Понятно?
— А что дальше? — прищурив глаз, поинтересовался Карпиди. Со сценарием его не ознакомили. Он делал, что говорил режиссер. Фраза про мальчика его кольнула. Стало немного не по себе.
— Дальше? Вам это важно? — Белобрысый очкарик начинал нервничать. — Хорошо. Я расскажу. Вы только подойдете к карете. Потом будем снимать новую сцену, потому что надо установить камеру на рельсах. Всю сцену у гроба она будет ездить вокруг вас. Вы сбросите крышку гроба. Камера возьмет руки мальчика с флейтой. Потом ваше хмурое лицо. Вы процедите сквозь зубы: «Я заказывал скрипача, а не флейтиста!» Запомнили? В тот же миг мальчик заиграет. Это будет бетховенский «Сурок». Камера возьмет только флейту и его бледные пальчики. А вас разберет смех. Смейтесь как можно дольше. Смеяться умеете? — засомневался режиссер.
Ждать, пока просветлеет небо, не пришлось. Дело шло к утру. Кардинал Карпиди засел в склеп, специально выстроенный для съемок. Он не испытывал никакого волнения, будто его кинематографическая карьера уже клонилась к закату.
Лошади пошли. Их он увидел через маленькое оконце в дверях склепа. В легком предрассветном тумане лошади без возницы выглядели эффектно. Вот только цвет гроба был едва различим. Поликарп подивился причудам режиссера. Стоило огород городить. Ведь вчера сорвались съемки из-за этого гроба! Не оказалось у них в реквизите фиолетового и хоть ты тресни!
Он поднял руку. Лошадям кто-то крикнул: «Тпру!» Послышался голос режиссера: «Рановато, да Бог с ним!» Он не любил делать несколько дублей. Пленку, наверно, экономил.
Поликарп засеменил к карете, чуть ли не напевая: «Вот и мальчик приехал! Будет теперь музыка!»
Лошади приближались, хоть и стояли как вкопанные. Карета накатывалась. Гроб надвигался. Что для Гробовщика какой-то бутафорский гроб? Сколько он повидал на своем веку настоящих гробов! И все-таки эта помпа с лошадьми и каретой Поликарпа пугала.
— Стоп! — заорал белобрысый, когда кардинал в красной мантии замер у гроба. — Отлично! Снято!
Поликарп перевел дыхание. Вытер пот со лба. Присел на холодный камень шведского надгробия с полустершейся надписью. От фамилии покойника осталось лишь окончание «сон».
Режиссер зверел с каждой минутой, кричал на ассистентов и реквизиторов. Рельсы вокруг кареты с лошадьми установили довольно быстро. Оператор с камерой сделал круг почета и объявил: «Можно снимать».
Но не тут-то было. Белобрысый очкарик спустил собак на осветителей. Прожектора пришлось переставить.
— Вы готовы, Анастас Гавриилович? — обратился он наконец к Поликарпу. — Слова не забыли?
— На память пока не жалуюсь, — пробурчал Гробовщик.
— А где флейтист? — спросил режиссер одного из ассистентов.
— На месте, — глазом не моргнув, ответил тот.
— Уже? — удивился белобрысый и посмотрел на фиолетовый гроб. — Он там не задохнулся?
Карпиди тоже показалось странным, что флейтист все время находился в гробу и даже не вылез подышать свежим воздухом или покурить во время перерыва. Но обдумать это как следует он не успел.
— Все! Начали! — скомандовал режиссер. Кардинал переступил через рельсы и вновь оказался рядом с гробом.
— Камера! Мотор!
Тяжелый крест на его груди гулко стукнулся о крышку гроба. Жирные пальцы в перстнях с фальшивыми камнями прошлись по фиолетовой обивке. Пригладили бахрому. Камера поехала. Он чувствовал, как она выплывает у него из-за спины. А значит, пора. Резкое движение. Одно единственное. И вот уже крышка летит прочь. Хлопается об землю. В гробу — парень с флейтой. Глаза кардинала расширяются. С уст срывается незапланированное: «Христофор!» Вот так сюрприз! Он не знает, радоваться ему или… Вспоминает, что по роли надо хмуриться.
— Я заказывал скрипача, а не флейтиста!
Тишина. Бледные пальчики не двигаются. Флейта молчит.
— Что же ты не играешь! Играй! — орет Гробовщик.
Вместо того чтобы остановить съемку, очкарик дает указания:
— Черт с ним! Смейтесь! Смейтесь! И как можно дольше!
Он не любит дублей. Он экономит пленку. Камера выплывает из-за спины. Поликарпу кажется, что оператор развил бешеную скорость. Постепенно он осознает, что кино кончилось. Мальчик с флейтой не двигается, не открывает глаза. На лице у него толстый слой пудры. Поэтому он как живой, но Гробовщика не проведешь. Гробовщик все видит.
Съемочную группу парализует страшный рев кардинала.
— Стоп! — визжит белобрысый. Он не понимает, что кино уже кончилось.
Кардинал выбритой тонзурой бодает обескураженного оператора. Камера сходит с рельсов.
— Кто?! Кто?! — хочет знать хозяин кладбища, авторитет, босс отъявленных громил Анастас Карпиди.
Он бросается на режиссера. Валит его на землю и начинает душить. Белобрысый хрипит. Извивается змеем. Поликарпа еле отрывают от него пять или шесть человек из съемочной группы. Обливают холодной водой из вёдра. Усаживают на холодный камень с надписью «сон».
Паника. Кто-то по сотовому вызывает милицию. Потом приносят другой гроб. Голубой. Там настоящий флейтист. Студент музыкального училища. И тоже мертвый.
Капли воды с кардинальского креста падают на кладбищенский песок.
— У вас тринадцатое место, — сообщила немолодая проводница в форменной синей пилотке, вернув паспорт и билет мужчине в длинном темно-зеленом пальто.
Он сказал своей спутнице: «Иди домой!» — но та и не подумала, прошмыгнув вслед за ним в черный проем вагонной двери.
Поделиться книгой: