Оглушенный обрушившимся на него несчастьем, раздавленный горем, Яков все же нашел в себе силы подавить страх и начать жить сызнова. И первое, что он сделал, еще не понимая толком, куда попал, – спрятал в лесу свой перстень с дедовской печаткой, клановый медальон и кинжал – подарок отца на семилетие. И затем в течение многих лет даже не вспоминал об этих реликвиях, считая их потерянными. Однако однажды, оказавшись по случаю как раз в тех местах, где перешел границу между мирами, он неожиданно узнал тот поворот дороги, который увидел на рассвете, холм с белой церквушкой и лес, начинавшийся сразу за насыпью железной дороги. Узнавание оказало на Якова такое сильное впечатление, что он тут же бросился в лес, чтобы найти то памятное место, где спрятал свои сокровища. Самое удивительное, что он достаточно быстро нашел свой клад и, выкопав, едва не лишился чувств от нахлынувших на него воспоминаний. Вот тогда у Якова и появилась идея вернуться назад и отомстить, залить кровью Скулну и окрестности, но главное – Ицштед и замок Бадвин, разумеется.
Вспомнив заученные наизусть правила и главный аркан, он в течение нескольких лет готовился уйти «на ту сторону», но, в конце концов, так никуда и не ушел. У него была теперь другая жизнь, в которой Яков Свев был вполне на своем месте. А месть… Месть не стоила того, чтобы сломать жизнь себе, новым родителям и маленькой Труте, которую он любил как родную. И он отложил путешествие на неопределенное «потом», чтобы со временем окончательно забыть и об этой вполне фантастической идее, и о своей прошлой жизни, которая и была-то, в сущности, всего лишь жизнью ребенка.
Все изменилось с появлением Альв. Увидев ее – и тех других – на снегу, он сразу заподозрил неладное. Когда же она назвалась, прошлое властно вернулось к нему, чтобы теперь уже не оставить никогда.
Альв Ринхольф.
«Ну надо же! Альв Ринхольф. Эльф из Волчьего Круга».
Языки, которые он знал до того, как стал Яковом Свевом, вернулись к нему так же, как и память о мире по ту сторону «завесы». Остальное – промысел божий. Неизвестно, что стал бы делать Яков, не влюбись он в эту таинственную женщину. Трудно сказать, как повернулось бы дело, не вмешайся в игру Куприянов. Но, в конце концов – к добру или ко злу, – все случилось как случилось. И вот он снова Йеп, его кинжал висит на поясе Альв, а дедов перстень – у него на шее, нанизанный на ту же цепочку, на которой подвешен клановый медальон. Ну и еще одно немаловажное обстоятельство: он вернулся домой и стоит у могилы своего отца.
Несколько минут назад, когда они только приблизились к этому месту, проводник показал ему на курган, сложенный их осколков красновато-коричневого гранита, и сказал:
– Это могила Ратера, здесь мы обычно останавливаемся перекусить и отдохнуть.
– Ратера? – удивился Яков, полагавший, что отец погиб где-то севернее, то есть там, где сам он перешел «за грань». – Ты говоришь о Ратере Богсвейгире?
– Точно! – кивнул проводник. – А говорил, что плохо знаешь эти места.
– Я их просто забыл, – пожал плечами Яков, впиваясь взглядом в могильный холм. – С детства здесь не был… Так он здесь погиб?
– Про это не скажу, – ответил проводник, – но рассказывают, что похоронен он именно здесь.
«Кто же тогда насыпал могильный холм? – Вопрос не праздный, потому что победители в здешних войнах обычно не столь великодушны к побежденным. – Надо бы узнать, кто проявил такую небывалую щедрость!»
– Не знаешь, – спросил он проводника, – кто насыпал курган?
– Герпир Аустмадер, я думаю, – ответил мужчина.
«Вояка с востока?»
– Кто он, этот Герпир?
– Ярл Скулны.
– Так он не из местных?
– Нет, – покачал головой проводник. – Он с Архипелага, с Альса, кажется. Но точно не скажу. Сам понимаешь, где они и где я. Раньше-то, конечно, ярлы себя от народа не отделяли, но те времена прошли, приятель. Герпира чаще бароном величают, чем ярлом. Но ты же сам в немецких землях живешь, должен, стало быть, понимать, в чем разница.
– Понимаю, – кивнул Яков.
Он проводил Сигуса взглядом и снова обернулся к могильному кургану. Там, под камнями, лежали кости его отца. Во всяком случае, Яков хотел в это верить.
«Сейчас я старше, чем он был тогда, – подумал он с удивлением. – Сколько ему тогда было? Лет тридцать или чуть больше… А казалось, старик!»
Наверное, следовало прочесть молитву, но Яков понимал, что христианская молитва здесь неуместна, – «Отец этого не поймет!» – а как молятся Одину или Тору, он просто не помнил.
«Или я должен помолиться Вали?[20]»
Но если не читать молитву, оставалось только одно – поговорить с Ратером Богсвейгиром по душам, как разговаривал Яков с Ильей Свевом, когда приходил на его могилу. Однако Свева Яков знал в течение многих лет своего детства, юности и зрелости. Им было о чем поговорить и тогда, когда Илья был жив, и тогда, когда его не стало. С Ратером все обстояло иначе. Богсвейгир – что означает «лучник» – являлся родным отцом Якова. Их объединяли кровь и род и вот эта холодная земля. И безумная отвага, и неколебимая твердость духа… Но им не о чем было говорить, вот в чем дело.
В результате Яков просто постоял пару минут, глядя на могильный холм, отдал отцу дань памяти и пошел искать Альв.
Та, как ни странно, отлично вписалась в новую компанию. Стояла рядом с маленьким костерком, слушала болтовню собравшихся у огня женщин, вставляла уместные реплики и ела кусок вяленого мяса, которым ее угостил кто-то из новых товарок. Отличное вживание в образ, хотя кое-кто явно заметил несоответствие между показной простотой и непоказной уверенностью в себе, волей, тотальным контролем, сочетающимся с несочетаемым – легкостью, естественностью и необычной грацией, с которой Альв двигается, ест, смотрит, говорит. Эта крупная – высокая и дородная – женщина, пригласившая попутчицу в свой фургон, смотрела на нее тем особым взглядом, который бывает у людей, силящихся что-то вспомнить или понять. И это Якову решительно не понравилось. Он предпочел бы двигаться не привлекая к себе внимания, но, с другой стороны, что же делать? Они с Альв составляли такую пару, на которую трудно не обратить внимания.
«Посмотрим… поглядим…»
– Альв! – позвал он, подходя, но женщина, по-видимому, только того и ждала. Знала небось, что он к ней приближается. Почувствовала, как умеет только она. Оглянулась сразу, а на губах уже расцветает улыбка.
«Наверное, это все-таки любовь!» – отметил он краем сознания, чувствуя, как в ответ на ее улыбку учащается ритм его сердца.
И женщина почувствовала его реакцию. Улыбнулась еще шире, шагнула навстречу, позволила подхватить себя с земли, поднять, поднести к губам, поцеловать. Ну что сказать… Сколько раз целовал он эти губы – столько раз сходил с ума. Жаль только, что познакомились они всего несколько дней назад, а близки стали и того позже. Однако и проявлять чувства так открыто было неловко, и Яков, как ни сожалел, вынужден был вернуть Альв на место. Поставил на землю и случайно откинул капюшон ее шубки. Прическа Альв открылась всего на пару мгновений – женщина тут же накинула капюшон обратно, – и вроде бы ничего особенного в том, как выглядела Альв. Никто и внимания не обратил. Никто, кроме купчихи, в чьем фургоне ехала Альв. Женщина увидела черные волосы, собранные в подобие узла, скрепленного двумя спицами, и форменным образом обомлела. Яков эту реакцию заметил, нахмурившаяся Альв ее почувствовала, но, похоже, купчиха знала что-то такое, чего не знали ни Яков, ни Альв. Она наконец нашла то, что искала – вспомнила или просто поняла, – и это открытие ее поразило как гром среди ясного неба.
«Хотел бы я знать то, что знаешь ты, женщина!..» – вздохнул мысленно Яков, но не расспрашивать же купчиху прилюдно… а наедине с ней могла остаться только Альв.
Глава 6
Преданья старины глубокой
Что-то случилось на первой полуденной остановке. Что именно, Альв так и не поняла, но Верле переменилась к ней, словно купчиху разом подменили. Куда делись ее разговорчивость, добродушие и простота? Теперь возница большей частью молчала, обмениваясь с Альв лишь короткими и самыми необходимыми репликами, и при этом избегала смотреть ей в глаза. Исчезла легкость общения, но зато в поведении Верле теперь отчетливо угадывались несвойственная ей ранее робость, угодливость и опасливая настороженность. Альв не умела читать мысли, но неплохо читала настроение людей, с которыми общалась. И теперь она чувствовала, что купчиха напряжена и полна опасений. Она боялась Альв, и не только она. По-видимому, во время ночного бивака Верле поделилась своими опасениями с супругом, а тот в свою очередь рассказал об этом – чем бы оно ни было – проводнику Сигусу. В общем, когда в ранних сумерках банного дня обоз втянулся в городские ворота Скулны, как минимум половина людей, пришедших в город с Альв и Яковом, посматривали на нее кто с опасливым интересом, а кто и с очевидным страхом. Впрочем, было несколько мужчин и женщин, смотревших на Альв с совсем другим выражением. В их глазах она видела восхищение и едва ли не преклонение.
Все это было более чем странно, но и спросить напрямую, в чем тут дело, никак не получалось. Люди – и те, кто откровенно боялись, и те, кто слегка опасались, – избегали разговаривать с ней вообще и на эту тему в частности. Одной женщине Альв задала вопрос в лоб, но полученный ответ не только ничего не разъяснил, но, напротив, вызвал еще большее недоумение.
– Прошу прощения, госпожа! – ответила женщина, старательно разглядывая землю под ногами. – Прошу прощения! Вы никто, госпожа, и я на вас даже ни разу не смотрела. Ваш путь в тенях, госпожа, я знаю свой долг.
– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила она Якова, повторив ему странные слова женщины.
– Нет, – покачал головой Яков. – Я тоже попробовал расспросить людей, но ничего толком не добился. Впрочем, мне сделали комплимент. Сказали, что я, верно, непростой человек, если со мной путешествует
– А ты простой? – улыбнулась Альв.
– Нет, – покачал он головой. – Я удачливый, раз со мной путешествует
– Думаешь, это что-то связанное с моим прошлым? – На самом деле Альв в этом не сомневалась. Ее смущало лишь то, что, по ее собственным ощущениям, она никогда не жила на севере. Для нее Холодная Земля всего лишь географическое название – большой остров в Северном море где-то посередине между Шотландией и Данией[22], а вот Штирия или Бавария – нет.
– Не знаю, – пожал плечами Яков. – Совершенно определенно лишь одно – это как-то связано с тобой. Возможно, все дело в прическе, которую ты носишь…
– Уже не ношу!
И то верно, спицы она из волос убрала, хотя и не понимала зачем. Что в них такого, чтобы прятать? Золото? Возможно, все дело в том, что они подумали о золоте. Такое золотое украшение могла позволить себе лишь очень богатая женщина. Богатая и знатная. Возможно, об этом и подумала Верле? Все возможно, а пока им стоило «раствориться в толпе».
К счастью, несмотря на ранние сумерки, многие лавки в центре города все еще были открыты, и за три серебряных монеты и одну золотую Альв и Яков переоделись в хорошую, но простую и неприметную одежду. Мех, кожа и шерсть и подходящие для путешествия кожаные котомки. Все остальное можно было оставить: шпаги походили на легкие мечи, какими они на самом деле и являлись, луки, ножи, кинжалы, топорик… Ничто из этого не привлекало к себе особого внимания. Пистолет и револьвер Яков прятал под одеждой, а двустволку он закопал в лесу, как только они с Альв увидели обоз. Слава богам, торговцев не удивили незнакомые монеты. Яков сказал, что они из Гардарики[23], и торг состоялся. Торговцам ведь главное, чтобы золото и серебро были чистыми, остальное не важно.
Переодевшись, они нашли менялу – там Яков расстался с двумя слитками золота, – и уже с нормальными деньгами пошли искать приличную гостиницу. Таковая сыскалась в центре города неподалеку от замка Мальм – цитадели ярлов Скулны, – стоявшего на скале над рекой. У подножия скалы, на площади с колодцем, и обнаружилась подходящая гостиница. Там Яков сразу же снял комнату с большой кроватью, приказал приготовить через час все, что требуется для «банного дня», включая, разумеется, и горячую воду. Как можно больше горячей воды! И только после этого они с Альв спустились в трактирный зал, занимавший вместе с кухней весь первый этаж. Меню не блистало разнообразием, но все-таки включало в себя такие простые и сытные блюда, как маринованные угри, тушеная свинина с картофелем и луком, белый хлеб и красное вино.
«Надо было взять пиво! – решил Яков, попробовав вино. – Низкопробная кислятина, хотя и импортная, а вот пиво местное и наверняка хорошее».
– Если не нравится, не пей! – сказал он Альв. – Можно взять пива!
В результате остановились на черном скулнском, и оно действительно оказалось отменным.
Народу в зале было не слишком много, так что им на двоих достался отдельный стол у стены, и они смогли без помех не только есть, но и обсуждать планы на будущее. Разговор увлек их, и Яков не обращал внимания на скальда, читавшего нараспев – в другом конце зала – сложнопостроенные северные стихи.
Кое-что звучало знакомо, другое – нет, но Яков не вслушивался в слова, пока не услышал…
«Арбот?![25]» – не поверил своим ушам Яков. Однако все так и обстояло: скальд рассказывал о последнем бое Арбота, сына Богсвейгира:
В общем, суть истории сводилась к тому, что изменники составили заговор, чтобы убить ярла Ицштеда Ратера Богсвейгира, и напали на него во время пира в цитадели Скулны. В завязавшемся кровавом сражении пали все: и сам конунг Богсвейгир, и его домочадцы, супруга конунга Свансхвит[26], старший сын ярл Дагрим Бадвинкаппи[27], и, наконец, младший сын – ярл Арбот. Собственно, о нем и рассказывал скальд. Однако, если верить «песне», Арбот был закаленным в боях воином, буквально проложившим себе путь в Валгаллу по трупам врагов. А на самом деле Якову тогда было всего десять лет, и он не участвовал ни в одной битве. Во время резни в пиршественном зале он с ходу получил сапогом в живот, отлетел к дальней стене, и только поэтому остался жив. Сражались отец, мать и брат. Но живыми из Мальма вырвались только Яков и его отец.
Потом была скачка сквозь ночь. По-видимому, отец предполагал прорваться к родичам на север, в долину Сира или на Медное плато. Однако лошади не могли скакать вечно, им нужен был отдых. День за днем Яков шел за отцом через леса и горы, пытаясь оторваться от преследователей. Не вышло. В конце концов, их настигли около той жалкой пастушьей лачуги, куда они с Альв перешли несколько дней назад. У отца оставалось время только для того, чтобы «поднять врата» и отправить Якова в путешествие длиною в жизнь. Не сделай он это, и Яков не слушал бы сейчас песню о себе былинном. Другое дело, что если их всех – всю его семью – перебили во время переворота, то какого черта новые властители Побережья насыпают курган над костями Ратера Богсвейгира и разрешают открыто рассказывать истории о мнимом геройстве Йепа Арбота?
– Что случилось? – спросила Альв, когда отзвучали последние слова песни, и Яков очнулся от наваждения, обнаружив, что крепко – до боли – сжимает в руке ее ладонь.
– Даже не знаю, что тебе сказать, – покачал головой Яков. – Ты поняла, о чем он рассказывал?
– Нет.
И то сказать, знание фризского языка обеспечивало максимум возможность задать простой вопрос и, может быть, понять ответ, сформулированный в самых простых выражениях. А тут поэзия, да еще весьма своеобразная поэзия скальдов!
– Понимаешь…
Если сказал «А», придется произнести весь алфавит с начала и до конца. Но, может быть, так и следует сделать, чтобы окончательно порвать с безвозвратным прошлым?
– Понимаешь… – повторил он, испытывая чувство неуверенности, обычно ему не свойственное ни при каких обстоятельствах, – эта песня – не совсем песня. Это стихи; история, рассказанная в стихах…
И он перевел для Альв основную канву повествования и объяснил, что с этой песней не так. Яков рассказывал, вспоминая то, что не вспоминал годами. Она внимательно слушала, не прерывая, не задав ни одного даже самого необходимого вопроса, а таковые просто напрашивались. И все-таки – нет! Не спросила. Выслушала рассказ Якова молча и в конце тоже ничего не сказала, лишь коротко и сильно сжала своими тонкими пальцами его пальцы.
Рассказ Якова оставил у Альв странное впечатление – смесь удивления, недоверия и… удовлетворения. Такой и должна быть история ее героя, хотя, видит Фрейя, ни о чем подобном Альв не думала даже тогда, когда узнала, что ее мужчина пришел именно с этой стороны, а не наоборот.
«Потомок знатного рода… Ярл, пусть и лишенный отеческого наследия… Человек, в жилах которого течет кровь героев, а может быть, и самих богов!»
Не то чтобы новое знание заметно изменило ее отношение к человеку, с которым она спала. Вовсе нет. Но тем не менее ей было приятно узнать о древности и знатности его рода.
– Так ты ярл!.. – хищно улыбнулась она, оказавшись под ним и обхватив ногами его поясницу. – Дух захватывает! Сегодня ночью меня отымеет ярл Ицштеда!
– Не говори глупостей! – ответил он с добродушной улыбкой и, чуть подавшись вперед, с безукоризненной точностью вошел в Альв. – А теперь молчи, красавица, и не отвлекай меня от главного!
– А что есть главное?.. – выдохнула она вместе с первым стоном. – Я… Ох!..
Остальное было или нечленораздельно, или слишком откровенно, чтобы произнести такое вслух в обычных обстоятельствах. Грубо, бесстыдно, практически непотребно. Но то, что происходит в постели, в постели же и остается. Во всяком случае, Альв это не мешало ни тогда, когда это бесстыдство демонстрировала она, ни тогда, когда это делал Яков. Угомонились не скоро – Йеп оказался поистине невероятным любовником, – но, когда все-таки притихли, Альв подумала, не испытывая при этом и тени смущения, что в прошлой жизни она, похоже, ни в чем себе не отказывала и знала толк в том, что и как делают друг с другом мужчины и женщины, чтобы получать от этого максимум удовольствия.
«Плохо ли это? – спросила она себя, заранее зная ответ. – Вопрос не по существу!»
Ответ ей понравился. Кем бы она ни была в прошлом, здесь и сейчас это прошлое не довлело над ней. Она любила. Возможно. И была любима. Скорее всего. Все остальное не имело никакого значения, хотя ей все же необходимо узнать, кто она или что.
Возможно, Альв все-таки задремала, но если и так, то совсем ненадолго. Задремала – и тут же проснулась, уловив чужое недоброе внимание, устремленное прямо к ней. Кто-то бродил вокруг гостиницы, примеряясь нанести свой удар еще до рассвета. Она пока не знала, кто это и один ли это человек или несколько. Не знала Альв и того, насколько он или они опасны для нее и Якова. Зато поняла вдруг нечто другое, несомненно крайне важное для нее самой, если она хотела выжить и вернуться к самой себе, к своему прошлому, к своему истинному «я». Сейчас, в этот глухой час ночи, Альв не была тем, кем привыкла себя считать за немногие дни беспамятства. Она перестала быть человеком, но и не стала кем-то другим. Кем-то, кто человек лишь отчасти или вовсе не человек. Она балансировала на острой грани между тем и этим – не совсем человек, но все-таки по-прежнему больше человек, чем кто-нибудь иной. И это было просто восхитительно, потому что человеческая женщина, даже самая сильная из них, все равно недостаточно сильна и быстра. Однако и то, другое существо – не без недостатков. Оно кровожадно и лишь условно разумно, как волк или лиса, и не способно к сложному планированию.
Действовала Альв не по-человечески быстро, но все-таки разумно. Она оделась, хотя и не стала надевать платье. Суконные мужские штаны, рубаха и куртка. И еще платок, скрывающий волосы и нижнюю часть лица до глаз. Сапоги, чтобы идти бесшумно, она несла в руках, а из оружия взяла только спицы да кинжалы. Пройдя через всю гостиницу, нигде не скрипнув рассохшейся половицей и не нашумев каким-то другим способом, она вышла через кухонную дверь на задний двор. Проскользнула вдоль стены, взлетела на гребень высокого забора и застыла, сгорбившись, балансируя на одной ноге и одной руке. Прислушалась, вглядываясь в ночную тьму, втянула ноздрями морозный ночной воздух и, наконец, обнаружила злоумышленников. Увы, они не были плодом ее воображения. Трое мужчин и одна женщина стояли в узком проходе между двумя домами на другой стороне улицы. Стояли выжидая, готовые начать действовать в любое мгновение.
Альв принюхалась. Люди пахли страхом и возбуждением, и этот запах заставил вскипеть ее кровь. Еще мгновение, и она сорвалась бы с места, ведомая одним лишь звериным инстинктом, желанием хищника – убивать. К счастью, она не полностью утратила контроль человека над зверем и в самый последний момент успела отступить назад.
Было тихо. В этот глухой час ночи спали даже собаки. Но вот где-то по ту сторону гостиницы, на площади с колодцем тявкнул пес. Очень похоже на собаку, но Альв услышала фальшь и насторожилась.
«Не собака, – поняла она, – человек. Сигнал!»
И в самом деле, едва подала голос ненастоящая собака, как от группы отделился один из мужчин и, быстро перебежав улицу, запрыгнул на забор. Он находился так близко от Альв, что увидел бы ее даже в темноте, но в тот момент, когда он прыгнул вверх, она спрыгнула с забора вниз. Он насторожился, уловив посторонний звук, но не смог удержаться на гребне забора и вынужден был спрыгнуть на задний двор гостиницы. Так что Альв атаковала его сразу, не давая сообразить, что он услышал и откуда.
Бросок, толчок плечом, отбросивший мужчину от забора, и удар нижней частью ладони в основание черепа. Бил зверь, способный ударом руки сломать позвоночник, но планировала удар женщина, вовремя сообразившая, что этот труп не должен вызывать подозрений и уж тем более – указывать на нее. Любой, кто увидит тело убитого, согласится, что того огрели по шее чем-то тяжелым. Например, обухом топора. То, что это сделано рукой, не заподозрит ни один находящийся в здравом уме человек. Но если даже и предположит такую возможность, на невысокую «хрупкую» Альв подозрение падет в последнюю очередь.
Убив незнакомца, она подхватила мертвое тело и аккуратно уложила у забора. Затем быстро разделась и снова взлетела наверх. Осмотрелась, прислушалась, принюхиваясь к полному запахов морозному воздуху, и, спрыгнув вниз, ударом тарана ворвалась в щель между домами. У сгрудившихся там людей не было ни единого шанса. Они не то что среагировать на нее не успели, первый из них умер еще до того, как люди ощутили потребность реагировать. На этот раз человек подсказал виверне, что одной силы рук и ног может не хватить, и Альв била кинжалами с двух рук. Оттого и разделась, что женщина в ней взяла верх над хищником и учла, что кровавые следы на одежде будет не скрыть. И вправду, убивая мужчин, забрызгалась кровью с ног до головы. Запах горячей крови, аромат уходящих жизней едва не свел ее с ума. Однако Альв удержала виверну, и та пощадила женщину, не зарезав, как свинью, а всего лишь оглушив, как идущую на убой корову. Судьба этой женщины была незавидна, виверна просто не могла оставить принадлежащую ей добычу. Единственное, что могла сделать Альв, это заставить хищника проявить осторожность.
Подхватив потерявшую сознание женщину на плечо, виверна бросилась к близкой реке. Там на срезе воды, под обрывистым берегом, Альв бросила женщину на землю, разорвала на ней одежду и совсем уже собралась вонзить зубы в горло, как ее остановило смутное сожаление, всплывшее в затуманенном человеческом сознании. Виверна хотела выпить кровь жертвы. Человек же сожалел о том, что, не зная норвед наал, не сможет допросить свою пленницу. И в этот момент к ней вернулся еще один осколок былого. Не знание и не ясное понимание того, что делает и зачем – скорее, усвоенный где-то когда-то автоматизм. Допросить человека можно, и не зная языка, на котором тот говорит. Необходимую информацию можно достать из мозга напрямую, минуя необходимость облекать мысли в слова.
Альв сжала голову женщины своими ладонями и одним решительным ударом «желания» сокрушила границы ее разума.
«Убить… убить… отомстить! Служанка Фруд[29]
Утром, позавтракав кашей и вяленой рыбой и наслушавшись жутких историй о случившихся ночью убийствах, Яков и Альв отправились искать обоз, с которым можно было бы добраться до Ховахта. Река еще не вскрылась, так что о путешествии на барке речь не шла, ну а покупать лошадей было попросту невыгодно. Лошади на севере дорогие, а путешествовать до моря всего ничего. Можно и на своих двоих дойти, но, разумеется, не в одиночку.
Город Якову решительно не понравился. Детская память не сохранила практически ничего. Отдельные пейзажи, какие-то помещения, залы и переходы в нескольких замках, в которых он побывал, но городских улиц – этого ли города, или любого другого – он не запомнил. Зато как человеку двадцатого века, жившему в благоустроенной европейской стране, Скулна показалась ему жалкой, грязной и тесной. Такой на самом деле она и была, но местные жители этого не замечали просто потому, что им не с чем было сравнивать. Другое дело Альв. Возможно, она и забыла свое прошлое, но на бытовом уровне оставалась вполне адекватной. Однако и ей Скулна не пришлась по душе. Альв явно было здесь не по себе, и можно лишь гадать, где привыкла жить эта роскошная женщина. В каких дворцах и замках, в каких городах… Впрочем, дело не только в бедности и грязи. Было что-то еще, что омрачало мысли Альв.
– Скажи, Йеп, – спросила она вдруг, – кто такие «служанки Фруд»?
– Не знаю, – пожал плечами Яков, пытаясь вспомнить, где он слышал это словосочетание. – Хотя постой! Что-то было…
Яков задумался. Фруд или Труд – это имя одной из валькирий. Но при чем здесь служанки? Разве что кто-то напутал со словом «служанки»!
– Я плохо помню, – сказал он наконец. – Думаю, что и не знал ничего толком. Но если слово «служанки» означает «девушки», а Фруд – это Труд, то да! Было такое. «Девы Труд» – женщины-воины из Круга Труд.
– Что такое «Круг»? – По выражению лица Альв трудно было понять, о чем она сейчас думает, но Якову показалось, что она пытается примерить это прозвище на себя. Странно и непонятно, но с ней всегда так.
– Круг в данном случае обозначает нечто вроде ордена или союза, – объяснил он. – Но это все, что я могу вспомнить. Извини!
Он хотел еще спросить женщину, где она слышала о девах Труд, но их прервали. С обоих концов улицы к ним приближались вооруженные люди. Яков заметил их издалека, ощутил направленный на них с Альв интерес, но, как ни странно, не почувствовал угрозы. Впрочем, он был дознавателем и армейским разведчиком, а не магом и волшебником: чтение мыслей не входило в круг его обязанностей. Так что мог и ошибиться, однако и Альв реагировала на появление вооруженных мужчин на удивление миролюбиво. То ли не боялась, то ли не видела причины для опасений. А может быть, просто со свойственным ей мастерством скрывала свои эмоции.
– Похоже, это по наши души, – шепнул Яков, пытаясь пробиться через ее «равнодушие». – Побежим или подождем развития событий?
– А ты что предлагаешь?
Поделиться книгой: