– Руки поднимите, пожалуйста!
Глава 4
Побег
На самом деле револьверов было ровно три. Три типичных оперативника Особого бюро – пальто, шляпы, кожаные перчатки – стояли, рассредоточившись таким образом, чтобы не перекрывать друг другу линию огня, и держали Якова и Альв под прицелом. За их спинами маячил премьер-дознаватель Куприянов, в армии не служивший и особой подготовки не имевший. Оттого и без оружия, и за спинами бойцов. Но говорил, разумеется, он. У остальных оперативников роли в этой пьесе были без слов.
– Яков Ильич, руки поднимите, пожалуйста! – повторил Куприянов свой приказ. – И девушке своей объясните, будьте любезны!
– Совсем сдурел, Орест Олегович? – спросил Яков, но рук не поднял. – Ордер, подписанный министром, сначала предъяви, а потом уж требуй!
Ну это же очевидно: один премьер-дознаватель не может просто так арестовать другого. Для этого нужен более чем серьезный повод и, разумеется, ордер на арест, подписанный как минимум боярином Сыскного приказа.
– Нету у меня ордера, – развел руками Куприянов. – Ты, Яков Ильич, быстро соображаешь. Ну скажи на милость, кто бы мне его выдал? Да окажись ты хоть польским шпионом или серийным убийцей, мне и тогда ордер на арест начальника убойного стола никто бы просто так не выдал, да еще столь быстро. Но, понимаешь, какое дело, тебе мертвому суд надо мной ничем уже не поможет, а в перестрелке, не дай бог, конечно, может пострадать и мадемуазель.
– И кто же здесь с кем перестреливался? – уточнил Яков, расставляя в уме «точки и запятые».
– Ты с моими оперативниками.
– Даже так?
– Даже так, – подтвердил Куприянов.
– У них в руках оружие? – спросила между тем Альв, и голос ее прозвучал настолько
– Ладно! – махнул рукой «политик», явно сдавая назад. – Ваша взяла! Руки можете не поднимать, но ты объясни все-таки госпоже Ринхольф, что дело серьезное. Я бы и сам сказал, но у меня немецкий такой скверный, что стыдно рот открывать.
– Альв, это полицейские, – объяснил Яков, начинавший не на шутку беспокоиться о девушке, которая могла и в обморок от напряжения грохнуться, и совершить по незнанию какой-нибудь безумный и бессмысленный поступок. – В руках у них оружие, и они нам угрожают. Я не знаю пока, что случилось, но, чтобы узнать, нам надо с ними поговорить. Будь рядом, ни о чем не волнуйся и веди себя… смирно.
– Весьма разумное замечание! – поддержал Куприянов, который, по-видимому, немецкий понимал совсем неплохо.
– Не беспокойся, Яков, – чуть улыбнулась в ответ Альв. Она была спокойна, лишь немного изменился цвет ее прекрасных глаз. Они потемнели, и это не предвещало ничего хорошего. Впрочем, говорила женщина все тем же холодновато-равнодушным голосом и на Куприянова не смотрела. Вернее, смотрела сквозь него.
– Хорошо, – кивнул Яков, пытаясь догадаться, чего именно следует ему опасаться. Вернее, кого именно, Куприянова или Альв. – А теперь, Орест Олегович, ты, быть может, будешь добр и объяснишь, что за балаган тут происходит?
– Объяснить? Изволь! Что за бумагу ты получил позавчера у нашего боярина? – подался вперед Куприянов.
– Так и будем беседовать, стоя около бани? – холодно поинтересовался Яков. – Мы, если ты, Орест Олегович, не обратил внимания, только что из бани вышли и стоим тут перед тобой и твоими бандитами едва ли не голые – в халатах и шлепанцах!
– Надеюсь, вы хорошо провели время? – осклабился Куприянов.
– Не хами! – предупредил Яков.
– Ладно, не злись! Пошли в гостиную! Я вам даже выпить и закурить позволю, но без глупостей! Договорились?
– А куда мы денемся? – пожал плечами Яков. – Если в доме трое да один-два под окнами бани, то в оцеплении не меньше полудюжины. Я прав?
– Ну, где-то так, – неопределенно бросил Куприянов и первым направился в гостиную.
Яков и Альв молча проследовали за ним. И так же молча сели на диван.
– Приступай! – предложил Яков.
– Я уже спросил, – парировал Куприянов.
– Я получил разрешение на проведение совершенно секретных мероприятий в связи с делом о гибели трех молодых людей в парке Академии. Полный карт-бланш «от и до».
– То есть у тебя такая бумага уже есть, и мне по тому же делу никто ее не выдаст, – покачал головой Куприянов. – Отлично сработано!
– Орест Олегович, – спросил тогда Яков, – объясни мне другое: с чего вдруг такой интерес? Это же не коммунисты, не к ночи будь помянуты, и не анархо-синдикалисты. Тебе-то все это зачем?
– Ну, зачем мне то или это, есть государственная тайна, – мило улыбнулся «охранитель». – Но вот представь себе, Яков Ильич, посылаю я человечка разведать, что да как происходит в Третьей градской. Зачем я его послал, сейчас не важно. Факт – послал. И еще один факт. Человек мой был на связи со мной в течение всего вечера. Последний раз позвонил по телефону в половине первого ночи. И все! Исчез! Испарился! Канул в неизвестность! Ты что-нибудь об этом знаешь?
– Орест Олегович! – покачал головой Яков. – Ну что ты в самом деле дурака валяешь! Ты же выяснил уже, поди, что сам я там ночью не был. Заходил вечером, но ушел в начале десятого. Ночевал дома. То есть здесь. Утром встречался сначала с моим сотрудником – адъюнктом Суржиным – в здании Бюро, а позже, около двенадцати, с Варварой Демидовой ходил покупать одежду вот для этой дамы. – Мягкий жест в сторону молчавшей все это время Альв. – Моих людей в больнице, как ты знаешь, не было. Полицейский, не из нашего приказа, а из городской полиции, дежурил в фойе. Еще вопросы есть?
– Есть, – кивнул Куприянов. – Но не к тебе. Спроси вот госпожу Ринхольф, что об этом знает она.
– Ну, если вы так и политическим сыском занимаетесь, – покачал головой Яков, – то ой нам всем! Революцию какую-нибудь паршивую и ту наверняка прошляпите!
– Возможно, – согласился Куприянов. – Но ты все-таки спроси.
– Изволь!
Яков повернулся к Альв и коротко объяснил, что происходит и о чем их спрашивают.
– Скажи ему, что я ничего об этом не знаю, – оставаясь по-прежнему абсолютно бесстрастной, ответила Альв. – Мне с вечера нездоровилось, и женщина-лекарь дала мне какое-то снадобье, чтобы я поспала. Я спала и ничего не слышала и не видела.
– Удовлетворен? – обернулся Яков к Куприянову.
– Яков Ильич, ты же в последнюю войну в контрразведке служил, я не ошибаюсь?
– Оставь, Орест Олегович! – поморщился Яков. – Знаю я, к чему ты клонишь. Но у госпожи Ринхольф такая нервная система. Ее трудно удивить. Сложно испугать. И затруднительно вывести из себя. Если это признак спецподготовки, то куда, прости господи, она
– Да, уж способ заброски… Ты не в курсе, случаем, где эти… мм… скажем, дамы, смогли пошить такие платья? А золото? Камни? Откуда такая роскошь?
– Зачем спрашивать, если сам все знаешь? – пожал плечами Яков и аккуратно, чтобы не вспугнуть оперативников, взял с журнального столика папиросы и спички. – Я, с твоего позволения, закурю, но не отказался бы и от коньяка. Хочешь папиросу? – повернулся он к Альв.
– Они неспокойны. Хотят напасть, но боятся, – практически беззвучно сказала Альв и покачала головой, отказываясь от папиросы.
«Похоже, ты права, Альв. А боится Куприянов ответственности. Он же на свой страх и риск действует, без ордера. Это он передо мной может хорохориться, но сам-то знает – в тайне такое надолго не утаить. Свои же и сольют!»
– Что она тебе сказала? – насторожился Куприянов.
– Сказала, что ты ей не нравишься. И не отвлекайся, пожалуйста, я попросил тебя налить мне коньяку. Даме тоже!
– Да хоть упейтесь! – Куприянов подошел к буфету, взял бутылку, но бокалов не нашел и разлил коньяк в водочные рюмки. Себе, к слову, тоже налил.
– Вокруг дома много людей, – так же, как прежде, почти без звука шепнула Альв.
– Будьте любезны, господин премьер-дознаватель, – сразу же напрягся один из оперативников, – не шепчитесь с госпожой Ринхольф.
– Боишься, сынок, что сговоримся и убьем тебя на хрен? – Яков пятнадцать лет оттрубил в армии, ему ли не знать, чем можно смутить или унизить такого вот крепкого бойца. – Смотри не обделайся со страху!
– Не надо провоцировать моих людей, – примирительно поднял руку Куприянов. – Пожалуйста, вот ваш коньяк, господа!
– Спасибо, господин премьер-дознаватель, – обидно усмехнулся Яков, принимая рюмки. – Что-нибудь еще?
– Ты знаешь, Яков Ильич, что у твоей дамы волосы на теле не растут? Хотя зачем я спрашиваю? Конечно, знаешь, вы же только что из бани!
– В чем крамола? – поднял бровь Яков, который действительно об этом знал.
– Ну, или она все еще девочка – я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю, – или не совсем человек. Ты не мог бы, Яков Ильич, попросить леди Ринхольф дать разъяснения по данному поводу?
– Тебе больше делать нечего? У врачей бы спросил!
– А откуда, как ты думаешь, я знаю о факте отсутствия волос? Ты, кажется, начинаешь сдавать, Яков Ильич. Мог бы и сообразить!
«Черт! – Яков знал об этом с пятницы, ему Полина шепнула, но, по-видимому, по больнице поползли слухи, и этот «человечек» Куприянова что-то разнюхал. – Вот же болтуны, едрить твою в дышло!»
– Альв, – повернулся он к девушке, – мне надо задать тебе один весьма деликатный вопрос…
– Можешь не мучиться, я твоего приятеля поняла, – усмехнулась Альв. – Отвечаю. Не знаю. Не помню. Если в течение месяца не случится менструации, то или у меня ее и вовсе нет, или я залетела. Это все.
– Н-да, – кивнул Куприянов, – исчерпывающий ответ. И позиция безукоризненная. В рамках диссоциативной фуги все может приключиться. Не помню, не знаю – и все.
– А если действительно не помнит? – спросил Яков и выпил коньяк.
– Если не помнит, плохо дело, – на полном серьезе ответил Куприянов и тоже выпил коньяк. – Тут, Яков Ильич, такое дело, – сказал он через мгновение, – у меня еще один агент пропал. Вчера ночью, в ста метрах от твоего дома. И не шпик какой-нибудь хлипкого телосложения, а офицер-оперативник из «Псковитянина». Представляешь, верно, о ком говорю. И такой вот опытный тренированный человек исчезает без следа, да так, что даже лежка, в которой ему помогал устроиться другой оперативник, исчезла, словно не было!
– Скажи прямо, – пыхнул папиросой Яков, – кого и в чем ты подозреваешь? Ее, – кивнул он на Альв, – или меня? Если меня – угомонись! Мне такое уже не под силу. Лет двадцать назад – смог бы. Но я, Орест Олегович, боевым офицером из тактической разведки егерской бригады тогда был. С теми моими умениями я бы сейчас тебя и твоих задохликов уже похоронил. Но не в моем возрасте, да и растренирован давно. Следовательно, остается только госпожа Ринхольф. Ну и как ты себе это представляешь – при ее-то изящном телосложении? Хотя постой! Ты же думаешь, она не человек. А кто тогда? Фея? Вервольф? Вампир? Впрочем, однозначно не вампир. Она, как ты, верно, уже выяснил в больнице, вполне себе теплокровная, дышит, ест, и сердце у нее стучит. С вервольфом сложнее, но, понимаешь, какое дело: полнолуние было как раз с пятницы на субботу – ты об этом и сам, верно, знаешь, но волка, бегающего по улицам Шлиссельбурга, никто не видел. Значит, остается только фея… Не знаю, как тебе, но мне эта идея нравится. Фея и есть! – посмотрел он на Альв. – Ну или богиня. Богиня тоже могла, наверное, утилизировать твоего разведчика.
– Зря веселишься, – поморщился Куприянов. – Сам же карт-бланш у боярина выпросил! Значит, тогда уже заподозрил: что-то с этой историей неладно, ведь так?
– Так я, Орест Олегович, этого и не скрываю, – пожал плечами Яков. – Веду расследование и недоумеваю, какого лешего ты путаешься у меня в ногах? Поляна маловата показалась? Решил в мою епархию влезть?
– Я не уверен в твоей искренности, Яков Ильич, – возразил «охранитель». – В конце концов, ты спишь с фигуранткой, разве нет?
– А по-моему, ты просто не умеешь ждать, – покачал головой Яков. – Терпения тебе, Орест Олегович, не хватает. Госпожа Ринхольф здесь ни при чем, я за нее ручаюсь. И вообще, расследование только началось, какого лешего ты вмешиваешься? Впрочем, смотри, Орест Олегович, дело твое: хочешь стрелять, стреляй сразу. Мы умрем, а ты пойдешь на каторгу. Хочешь так закончить жизнь и карьеру, не смею мешать! Но если хочешь сотрудничать, то для начала отзови своих псов, дай нам с госпожой Ринхольф одеться как нормальным людям и позволь пригласить тебя, как столоначальник столоначальника, на ужин с пельменями под водку. Пельмени у меня первый класс – с олениной, и хреновуха в подполе припасена. Отужинаем, обсудим дела, решим, как жить дальше. Слово за тобой.
Куприянов помолчал для приличия, но в конце концов кивнул. Он ведь наверняка и задумывал весь этот низкопробный бурлеск как способ подключиться к расследованию. Неумный ход, вернее, недостаточно продуманный, но таков уж себерский политический сыск: настоящих волкодавов немного, а ищеек с умом и нюхом и вовсе нет.
– Ладно, – словно бы от сердца отрывая, согласился Куприянов, – поверю тебе на слово. Идите уж одевайтесь! – И он махнул своим людям, командуя отход.
– Он плохой человек, – сказала Альв, когда они поднялись на второй этаж.
– Знаю, – кивнул Яков. – Но он еще и опасный человек. Поэтому действовать против него надо осторожно: с умом и без лишних движений. Тебя, Альв, я прошу об одном: доверься мне, я тебя не подведу! Если доверишься, дай мне один день, и я все закончу. Только не наделай глупостей!
– Что мне делать? – Вопрос чисто деловой. В голосе ни обиды, ни волнения. И сомнения в Якове тоже вроде бы нет. Кремень, а не женщина!
– Иди оденься, – облегченно кивнул Яков, – и спускайся вниз. В разговоре ты участия не принимаешь. Молчи, кушай, пей вино и постарайся не волноваться, что бы ни говорил он и что бы ни сказал я. Мы договорились?
– Будь по-твоему, – согласилась Альв и пошла в свою спальню.
Альв зашла в комнату, скинула халат и начала одеваться. Больше всего проблем создавал бюстгальтер. Эта штука чем-то напоминает корсет, но функция у нее несколько иная. Бюстгальтер поддерживает грудь, которую Альв совсем не требовалось поддерживать, но не помогает создавать видимость талии, особенно тогда, когда ее нет. Главное, однако, в том, что он застегивается на спине, и застежка у него не такая уж простая. С другой стороны, хорошо, что это всего лишь застежка, а не шнуровка. Вот со шнуровкой Альв в одиночку никогда не справилась бы.
Пока одевалась, думала о том, что произошло в мыльне, и о том, что случилось потом. В мыльне, по внутреннему ощущению, все произошло правильно. Ни стыдиться случившегося, ни тем более сожалеть об этом Альв и в голову не пришло. Если бы не гнусная выходка «дознатчика», так все и вообще было бы замечательно. Этот Куприянов – нехороший человек. Хитрый и опасный. Он пришел не убивать, это очевидно, хотя при других обстоятельствах мог бы и убить. Хотел спровоцировать. Вопрос: кого – ее или Якова? Если ее – пустые хлопоты: ведь она действительно ничего не знает, потому что не помнит. Или почти не помнит, поскольку кое-что из того, о чем хотел бы узнать Куприянов, ей все-таки известно. Но она ему не скажет. Быть может, сказала бы Якову, и, возможно, еще расскажет, но не сейчас. И провоцировать ее бесполезно. Яков прав – ее трудно удивить, сложно испугать и затруднительно вывести из себя. Яков вроде бы тоже не поддался. То есть внешне словно и дал слабину, однако Альв чувствовала: Яков ее не предаст, что бы он ни наобещал Куприянову. И еще. Яков – мужчина себе на уме: думает об одном, говорит другое, а как поступит в итоге, не знает, похоже, и он сам.
«Но он… хороший!» – С этой незатейливой мыслью Альв вышла из комнаты и, пройдя по коридору, спустилась в гостиную.
Оперативников здесь уже не было, а Куприянов с Яковом хозяйничали на кухне и что-то обсуждали вполголоса. Никакого внешнего напряжения. Просто идиллия какая-то. Но за внешним спокойствием бурлили нешуточные страсти. Альв их прекрасно чувствовала и даже предполагала, что знает, о чем идет речь. Впрочем, стоило ей подойти ближе, как разговор иссяк сам собой. Точкой в нем прозвучала реплика Якова:
– Значит, мы сможем завтра съездить в город?
Ответ Куприянова был под стать вопросу:
– У тебя, Яков Ильич, завтра присутственный день, разве нет?
Пельмени ей не понравились. Водку, настоянную на хрене, она не только не смогла пить, ее от одного запаха этой хреновухи едва не вывернуло. А с красным вином, как ей показалось, пельмени не сочетаются. К тому же – что не странно – разговор за столом не клеился, и воцарившаяся напряженная атмосфера вгоняла Альв в уныние. Правда, ночь она провела в объятиях Якова, что было замечательно, однако не идеально. Яков устал и хотел спать, а она не хотела ему мешать, понимая, что и ее идеальному мужчине нужен отдых. Перпетуум-мобиле[10] если и существует, то не в чреслах даже самых лучших из мужчин. В результате он уснул, а она лежала без сна и думала о том, что же она такое. Откуда эта ее ненасытность, и почему хладнокровная до бесчувствия в одном, она отнюдь не равнодушна, когда дело касается ее отношений с Яковом? Разумеется, было бы куда проще разобраться во всех этих странностях души и тела, если бы Альв помнила свое прошлое и знала, кем является на самом деле. Тогда бы ей не приходилось мучительно искать ответы на вопросы, которые, наверное, не следовало и задавать. С этой мыслью она, в конце концов, и уснула.
Утром отправились в город. Альв с Яковом ехали в локомобиле одни, но впереди и сзади их сопровождал кортеж «охранителей». Яков был спокоен, управлял своей сложной машиной, разговаривал с Альв – большей частью ни о чем – и явно был занят какими-то своими непростыми мыслями. Что-то обдумывал, что-то для себя решал. Так «прочла» его чувства Альв, которая за считаные дни – так ей, во всяком случае, казалось – узнала Якова больше, чем смогла бы узнать другого человека за многие годы. О любви не говорили, и это казалось Альв правильным, хотя и необычным. Случившееся в мыльне не обсуждали. Неприятной истории с Куприяновым и словом не касались. И все-таки, когда уже въехали в город – а он по-прежнему казался Альв не похожим на город, – Яков попросил ее не обращать внимания на назойливое сопровождение, которое теперь не отстанет от нее в течение всего дня.
Однако ее присутствие соглядатаев, которые и не думали прятаться, просто-таки раздражало. Тем не менее она крепилась, стараясь соответствовать ожиданиям Якова, и, несмотря на тревогу и неуверенность, которые, впрочем, никому так и не показала, позволила ему оставить себя на попечение Труты Норн. Сестра Якова в понедельник оказалась свободна от обязанностей в Академии, где она преподавала «новую и новейшую историю» – чем бы это ни было, – и, приняв на себя попечение над гостьей, развлекала Альв как могла: устроила ей поход по лавкам и галереям, свозила на набережную и показала летающие корабли, которые произвели на Альв неожиданно сильное впечатление. Некоторые из кораблей были попросту огромны, и тем не менее они легко парили высоко в небе. Это было похоже на колдовство, которым, по сути, и являлось, поскольку нарушало все известные Альв законы природы. Однако факт этот нисколько ее не раздражал, а скорее воодушевлял. Настроение неожиданно поднялось, и мир снова засверкал множеством чудесных красок.
А вскоре подошло время обеда и, съев в трактире большую порцию невероятно вкусного рыбного супа, блюдо из запеченного в тесте угря и множество других незнакомых ей прежде яств и лакомств, Альв полностью оправилась от изматывавшей ее все утро серой хандры и вернула себе не только великолепное расположение духа, но и ставшее уже привычным холодноватое спокойствие уверенного в себе человека. Такой она и вернулась к Якову.
– Я соскучилась, – без стеснения призналась она, войдя в его просторный, обставленный массивной мебелью кабинет.
– Я тоже. – Он говорил правду и не пытался скрыть от Альв свои мысли.
Сейчас Альв вспомнила – как вспоминала тут и там какие-то фрагменты своего прошлого, – что может различать правду и ложь, если, конечно, знакома с тем, кого пробует читать. Якова она уже знала достаточно хорошо, чтобы не ошибиться. Однако – для каждого меча есть свой щит – обмануть можно и ее. Для этого лжец должен закрывать свои мысли. Как закрывают мысли, Альв не помнила, а может быть, и не знала, но зато чувствовала, что Яков этого не делает. Он не закрывался, и это было приятно, поскольку означало доверие. Впрочем, у всего есть цена, была она и у открытости Якова. Открывшись так щедро, как сделал это он, мужчина уже не смог утаить от Альв того, что старательно прятал от всех других.
«Ты готовишься совершить какой-то безумный шаг, Яков, – поняла Альв. – Но в чем твой план?»
Что ж, так все, по-видимому, и обстояло: за время ее отсутствия Яков явно решился на что-то рискованное и… И неожиданное. Впрочем, узнать больше, проникнув в его мысли глубже, Альв не могла. Она лишь ощущала чувства Якова. Неуверенность, беспокойство, сожаление… и решимость довести дело до конца.
– Что ж, – сказал он с улыбкой, которая так подходила к его мужественному лицу, – пойдем получим обратно принадлежащие тебе ценности!
Ну они для того, собственно, и встретились именно в этом месте, – Яков называл этот большой дом Особым бюро, – чтобы Альв смогла получить обратно свои драгоценности, которых, к слову, совершенно не помнила.
«Как он сказал? Кольца, браслеты… Что-то еще?»
Поделиться книгой: