Пуля не дура

Три пули для вице-губернатора

1

— Направо! — негромко скомандовал Морда.

Макаров повернул руль и, выехав на улицу Желябова, остановил «Мерседес» у светофора.

— Опять шнурок развязался, — пробормотал Морда и, нагнувшись, завозился с ботинками. Тут все и случилось.

По крыше «мерса» будто ударили палками. Макаров огляделся в поисках хулигана — стихийного борца с частной собственностью.

Рядом с машиной никого не было, но Макаров краем глаза отметил странную позу шефа на заднем сиденье, и она ему не понравилась.

— Гони! — раздался вопль. — Сука, меня чуть не угрохала! — кричал Морда.

Макаров рванул с места, а Морда дрожащей рукой тыкал кнопки сотового телефона, вызывая «Скорую» и милицию. Проехали перекресток, и он приказал остановиться. Выскочил из машины, размахивая руками, побежал к тормознувшему сзади автомобилю сопровождения.

Макаров обернулся и опытным глазом человека, прошедшего Афганистан и Чечню, определил, что их шефу, Василию Андреевичу Радкевичу, «Скорая» не нужна. Странно вывернутая пухлая рука, широко распахнутые неподвижные глаза, залитые кровью из раны на голове, — бездушное, мертвое тело.

Он поднял голову. В крыше «Мерседеса» светились аккуратные дырки. Макаров насчитал шесть: три над задним сиденьем и три впереди, справо от него, как раз над сиденьем Игоря Торопова, по прозвищу Морда, — начальника личной охраны Радкевича. В спинке сиденья Макаров разглядел входные отверстия. Выглянув из окна, он разглядел сзади, за перекрестком, кирпичную шестиэтажку, зиявшую пустыми глазницами окон. Дом либо шел на слом, либо ожидал капитального переустройства под какую-нибудь фирму. Стреляли наверняка оттуда.

Тем временем с заунывным ревом примчалась «Скорая», из нее мгновенно выскочили два врача, санитары с носилками. Простому смертному такого не дождаться, подумал Макаров, хотя против бывшего шефа ничего не имел. Мужик был что надо, жить бы ему и жить! Врачи быстро убедились, что «наука уже бессильна», но все еще колдовали, демонстрируя как рвение, так и уважение к высокопоставленному телу.

Подкатила машина ФСБ, за ней — с мигалками и сиренами — милиция. Широкоплечий брюнет, то и дело промокавший цветастым платком размером с добрую простыню обильно потевший лоб, долго беседовал с Тороповым, затем подошел к Макарову и, заглянув в блокнот, не то спросил, не то поздоровался:

— Макаров Александр Петрович? Расскажите, только подробнее, что помните, что заметили, и вообще… — он неопределенно махнул платком.

Макаров, как мог, описал происшествие и добавил, что стреляли сверху — не то с крыши, не то с верхних этажей.

— Вон, ваши как раз у того дома бегают, — показал он на суетившихся за перекрестком людей.

— Во-первых, это не наши, а милиция, — брюнет брезгливо покривился, словно откусил лимон, — а во-вторых, где киллер прятался, мы сами определим. Мне интересны не ваши гипотезы, а то, что вы успели заметить. К слову, вы всегда этой дорогой ездили?

К месту работы, домой или на дачу Радкевич добирался одним из многих маршрутов, составленных лично Мордой, то есть начальником службы безопасности Тороповым. Сидя рядом с Александром, он командовал, куда ехать, так что Макаров заранее маршрута не знал. Может быть, знал кто-то из экипажа машины сопровождения?

Вопросы у брюнета иссякли, и он, не прощаясь, а лишь кивнув, поспешил к своим коллегам, производящим «следственные действия»: осмотр машины, опрос случайных свидетелей, видео- и фотосъемку.

Макаров решил, что теперь он лишний, и ретировался, также не попрощавшись.

2

Александр жил один, и это обстоятельство приучило его надеяться только на самого себя: забыл купить пельменей — ужин «отдай врагу», не выстирал рубашку, так хоть новую покупай — шеф не терпел грязного воротничка и вообще неопрятности.

Сегодня, воротясь в свое холостяцкое жилище, Макаров и не вспомнил об ужине. Натянув спортивные штаны с клеймом всемирно известной фирмы «Адидас», сработанные какой-нибудь подмосковной полукустарной фабричкой, он влез в заношенные тапочки и рухнул на лежанку, приобретенную в магазине года четыре назад и называвшуюся «диван-кровать».

К смерти Макаров привык, если вообще можно привыкнуть к необратимому превращению человека. Он видел такие страдания, когда люди молят о смерти, как о счастье. Но то была война, и этим все сказано. А тут ни взрывов, ни стрельбы, ни окопов, ни холодного зимой и раскаленного летом железа бэтээров. Нет, конечно, ежедневно сообщают о налетах, грабежах, заказных убийствах, но чтобы при тебе, на твоих глазах!..

Саша лежал, глядя в пыльный потолок, и размышлял о происшедшем. Еще накануне он радовался, что в его беспокойной жизни настала пора безмятежности и материальной стабильности. Исподволь возвращались привилегии, с коими только что вели смертельный бой вчерашние демократы. Уже сегодня они получили намного больше, чем имели их партийные предшественники. Если те боялись хотя бы за партбилеты, то нынешние не боялись ни бога, ни черта, стремясь обеспечить себе и внучаткам безбедное существование. Кое-что перепадало и ему, персональному шоферу второго человека в городской администрации. И вот на тебе!

Мысли прыгали, и Макаров никак не мог сосредоточиться на чем-то одном. И вообще, как он, прошедший ужасы Афгана и Чечни, мог думать о каких-то дешевых подачках, когда погиб человек, к которому он не только привык, но с которым и сдружился. Он вспомнил подернутые смертной поволокой глаза Радкевича, кровь, безвольно вывернутую руку. Чувство полной беспомощности возникало у него на войне не однажды, и вот сейчас оно вернулось. Саша даже застонал.

Он достал из прикроватной тумбочки пачку «Мальборо». Курить Макаров бросил месяца три назад, так что после первой же затяжки натужно закашлялся. Дым не помог расслабиться, и он выбросил недокуренную сигарету в форточку.

В эту минуту квартиру заполнила соловьиная трель звонка. Саша потянулся было к замку, но, сам не зная зачем, спросил, кто там, и заглянул в глазок. На лестничной площадке топтался верзила в камуфляжной куртке и размахивал телеграфным бланком.

— Почта! Телеграмма вам!

Отчего-то Макаров был уверен, что верзила был не один за дверью. Придав голосу безмятежность, он поинтересовался:

— Не подскажете телефончик вашего почтового отделения?

— Ты что, оборзел? Мне еще двадцать телеграмм разносить, а ты проверки устраиваешь!

В глазке внезапно потемнело. По неписаному солдатскому закону — сперва действовать, а уже потом думать, Александр бросился на пол, и тут же рядом с глазком возникли три аккуратных отверстия.

Дверь была обычной, не стальной, на такую у хозяина пока не нашлось свободных денег, но зато он ее лично добросовестно обил оцинкованным железом. Хотят или не хотят незваные гости, повозиться им придется немало. Макаров по-пластунски подполз к тумбочке, на которой стоял телефон, осторожно, оглядываясь на дверь, дотянулся до трубки и набрал 02.

— …Из «стечкина» шмаляли. — Капитан милиции взвешивал на ладони гильзы, которые нашел на лестничной площадке. Капитан был молод и, по всему, ему нравилось заниматься ликбезом с «потерпевшим». — На стреляных гильзах отпечатков не бывает. Но какие-нибудь следы нароем, будь спок! Сегодня, слыхал, вице-губернатора грохнули. С шестого этажа стреляли. Жильцов на время капитального ремонта выселили, так снайпер там и засел. Профессионал, из автомата с оптикой работал.

Странно получается, думал Макаров, пропуская мимо ушей речи словоохотливого оперативника, в машине меня не тронули, стреляли в шефа и в Морду. Что ж они теперь-то спохватились?! В том, что оба события сегодняшнего дня связаны, он уже нисколько не сомневался. Не сомневался и в другом: чтобы не стать дичью, придется самому становиться охотником. Ну что ж, и этому Чечня его научила…

3

Полковник Сыромятников, начальник столичного УГРО, не терпел самолетов. Еще на земле, когда серебристая громадина лишь собиралась вырулить на взлетную полосу, он начинал корчиться от приступа тошноты. Поэтому, если представлялась возможность выбора, решение было однозначно в пользу железной дороги. Так случилось и на этот раз. Правда, пришлось пойти на крайние меры — визит к стоматологу, который полковник откладывал недели три, мучаясь от боли и глотая без заметной пользы таблетки. Подвиг окупился сполна — на самолет он опоздал, так что без угрызения совести заказал билет на ночной скорый. Таким образом, Сыромятников убил двух зайцев. Во-первых, избавился от необходимости тусоваться с большим начальством — на самолете улетела правительственная комиссия во главе с всесильным вице-премьером правительства, во-вторых, не надо было лишний раз испытывать панический страх перед авиацией. Ну а с начальством еще придется помучиться. Ему, начальству, подавай результат немедленно! С пылу с жару! Раскрываемость заказных убийств — дырка от бублика, а те, которые все же раскрываются, — это в основном если жена за бутылку какого-нибудь алкаша нанимает с целью отправить к праотцам благоверного. Алкаш заказ выполняет и уже через час, пропивая с друзьями гонорар, все выбалтывает. Такого «киллера» и простой участковый задержит. Одна польза — для статистики. Министры страсть как ее уважают. Хлебом не корми, дай на заседании правительства щегольнуть процентами раскрываемости.

Настроение у Сыромятникова испортилось вконец, и оставшиеся три часа он просидел в гордом одиночестве в своем купе на двоих, тупо разглядывая стакан недопитого чая.

На вокзале его ждала белая «Волга» с неискренне радушным майором и молчаливым водителем. Сыромятников любил этот город. Любил его воздушные мосты, клодтовских вздыбленных коней, чугунное литье оград, бронзовых львов, стерегущих покой горожан. Но сегодня, прикорнув на заднем сиденье и стараясь не вслушиваться в монотонный монолог словоохотливого майора, он ни разу не выглянул в окно. Он думал о предстоящих хождениях по мукам. В том, что они предстоят, полковник нисколько не сомневался. Сам он давно расстался с юношескими иллюзиями о романтичной профессии сыщика. Все эти холмсы, пуаро, мегрэ и патеры брауны со своим прославленным дедуктивным методом и лупой, через которую разве что марочки разглядывать, остались в далеком школьном прошлом. Сыромятников давно понял, что успех приходит лишь к тем, кто может вкалывать двадцать четыре часа в сутки. Какая там лупа! Не всегда помогут и оснащенные чудесами техники лаборатории, и всезнающие колдуны-эксперты. Беда в том, что высокое начальство, к сожалению, остается во власти тех самых иллюзий, с которыми он расстался лет тридцать назад. Посему оно считает, что Сыромятникову и его людям достаточно вечерок провести на месте преступления, и злодей будет вычислен. Ну, а ему останется рапортовать «верхним людям» о своих замечательных успехах. Судя по списку пассажиров спецрейса, который доставил в город правительственную комиссию, жизнь полковника не будет сверкать радужными красками.

Возле казенного серого здания областного УВД Сыромятников увидел кавалькаду начальственных лимузинов, и этот пейзаж окончательно испортил настроение полковнику.

4

Полковник Сыромятников чертыхался, то и дело спотыкаясь о сломанные стулья, полусгнившие доски и разбросанные строителями кирпичи. Битый час бродил он по шестому этажу бывшего жилого дома. Трудно было представить, что на этом захламленном пространстве совсем недавно кипела жизнь, рождались и умирали люди, любили и ссорились. Найти что-нибудь важное для следствия полковник не надеялся, тем более что здесь уже побывало немало народа из его племени. И все же он не мог не прийти сюда. Лично осмотреть место преступления — этому правилу он следовал неуклонно вот уже без малого тридцать лет.

Около одного из окон Сыромятников увидел три составленных вместе дощатых ящика, в которых обычно перевозят тушенку. Вот и рабочее место снайпера, подумал полковник. Вполне возможно, что и стрелял он лежа. Впрочем, скорей всего на ящиках он дожидался, когда на улице появится «мерс» Радкевича, и только в последний момент поднялся, чтобы произвести выстрелы. Зачем ему раньше времени в окне светиться?

Сыромятников устроился поудобней на ящиках и взглянул вниз. Обычная будничная улица: спешат пешеходы, сигналят нетерпеливые автомобилисты, вальяжно катят троллейбусы. Сколько же пробыл в засаде неизвестный киллер, о чем думал? О самом «деле» давно все продумано, о путях отхода — тоже. Наверно, о том, как спасти собственную шкуру после выполнения заказа — это тоже задачка не из легких. Заказчики предпочитают обрезать все ниточки, которые могут привести к ним, а потому и киллеры вполне могут стать жертвами «заказа».

По многолетнему опыту полковник свято уверовал в прописную истину — каким бы опытным ни был преступник, следы остаются непременно. Беда, что нередко мимо них проходят, — следователи нынче необстрелянная молодежь. Случается и так, что бесценные вещдоки таинственно исчезают из дела. Хотя ничего особо таинственного в этом нет — в органах работают обычные смертные, их детям тоже кушать хочется, и когда разом предлагают сумму размером в пятилетнюю зарплату за эти самые вещдоки, то многие ли устоят?

Сыромятников тяжело поднялся и направился к выходу. Неожиданно в тени очередной груды строительного мусора он заметил нечто напоминающее обрывок грязной тряпки. Он присмотрелся и недовольно поморщился: громадная серая крыса уткнулась мордой в кирпич и словно заснула после трудов по санитарной уборке этажа. Полковник решил было обойти стороной ненриятную находку, но передумал и достал фонарь. В ярком свете стало отчетливо видно, что крыса была убита. Сыромятников уже не сомневался, что найдет пулю. И действительно, вскоре разглядел кусочек расплющенного свинца. Должно быть, пуля пробила голову крысы и срикошетила от кирпича. Ясно, что попасть в такую мелкую цель с расстояния в двадцать метров может только высококлассный снайпер.

Не мешало бы пошукать среди спортсменов-стрелков, думал он, спускаясь по ветхой лестнице.

В управлении Сыромятникову выделили кабинет какого-то убывшего в отпуск начальника. По старой традиции на стене около стола — портрет «железного Феликса», доисторический чернильный прибор, ежедневник, испещренный фамилиями и номерами телефонов.

Сыромятников тяжело вздохнул, обычно такой вздох он издавал, когда получал приказ жены спуститься в булочную за хлебом, вынул из кармана красный фломастер и вывел печатными буквами: «Радкевич — деловые контакты…»

5

Нина пребывала в состоянии эйфории, хотя надо отметить, что в таком состоянии она находилась частенько. Девушка жила поисками БОЛЬШОГО ПРИКЛЮЧЕНИЯ и нередко из-за этого попадала в весьма рискованные ситуации. Одним словом, как поется в песне: «кто ищет, тот всегда найдет».

— Представляешь, Сашка, подкатывает ко мне на работе мужик и давай клеиться. Мол, не дадите ли телефончик, чем занимаетесь вечерком, ну и тэ дэ. У вас у всех программа не очень-то разнообразная. Один репертуар с детства и до старости. Конечно, наш телефон я не дала…

Нина исповедовала испытанное женское правило: чем чаще говоришь мужчине НАШ АДРЕС, НАШ ТЕЛЕФОН, НАША КВАРТИРА, тем короче путь в загс. Большую часть пути в это учреждение они, по мнению Нины, уже прошли, и теперь девушка размышляла, на какой фамилии остановиться. Она добросовестно пролистала соответствующие страницы Энциклопедического словаря. Среди более или менее известных Макаровых по-настоящему знаменит был разве что адмирал, погибший на легендарном крейсере «Варяг». Нет, решила девушка, Нина Трубецкая звучит куда более аристократично.

Макаров еще находился после сегодняшних переживаний «на нерве» и сначала не обращал на рассказ Нины особого внимания. Собственно, большинство мужиков относятся к рассказам подруг примерно как к шуму холодильника.

— Сегодня, представляешь, — упоенно продолжала Нина, — вдруг встречаю этого самого ухажера возле нашего подъезда, в арке стоит рядом с Хорьком и наблюдает за милицейской машиной. Кстати, не знаешь, к кому менты заявились?

— И что же это за мужик такой? — насторожился Саша.

— Да обычный, в камуфляжной куртке — таких на каждый метр по дюжине…

— С Хорьком, говоришь?

Хорек был типичным отморозком, коих развелось немало в каждом дворе. Мелочевка, шантрапа, рэкетировавшая коммерческие палатки… Нет, такого только сумасшедший мог вербовать в убийцы. Впрочем, Хорек мог быть приятелем или собутыльником «камуфляжного».

Даже допуская, что Хорек «в деле», рассуждал Александр, эта парочка лишь пристяжные. Коренник уже спрятался. Он сделал свое дело и теперь отлеживается на дне. Но по правилам игры — он тоже не в безопасности. Возможно, и за ним идет охота. «Идет охота на волков. Идет охота…» — вспомнилась строчка из песни Высоцкого.

— Ты же меня не слушаешь! — возмутилась гостья, взглянув на отрешенное лицо жениха. — Я как последняя дура перед ним распинаюсь, а он о чем-то своем мыслит. Тоже мне Спиноза, подсвечник мысли!

Нинка считала себя девушкой образованной и полагала, что мужика надо поставить на место в самом начале семейной жизни. Посему разнос предполагался долгий. Пора пришла принять радикальные меры и расслабиться самому.

— Ну, что ты, Нинок, как ты только могла подумать такое? Мы лучше приговорим бутылочку винца. Достал настоящего «Киндзмараули». Не дешевая подделка, а из царских винных погребов!

6

Похороны были по первому разряду: кавалькада иномарок перед кладбищем, горы венков, правительственная комиссия — лицо каждого ее члена тиражировали ежедневно центральные газеты и телевидение, — прощальные речи друзей и товарищей по работе. Интересно, сколько в их речах правды, размышлял Сыромятников. Он стоял в первых рядах провожающих, и с его места хорошо были видны сурово напряженные лица членов правительства.

Что ж, не польститься на Кремль — это уже поступок. Из таких больших и маленьких поступков и лепится человек, чем больше тебе становится известно о нем, тем легче составить его портрет. Черточка за черточкой, штришок за штришком, и ты уже знаешь о нем больше самого близкого родственника, можешь точно сказать, как он поступит в той или иной ситуации, как поведет себя с тем или другим человеком. Отсюда уже рукой подать до мотива преступления, и уже совсем рядом маячит тот, кому выгоден его уход со сцены. Сильно мешал кому-то Радкевич, отказавшийся войти в когорту кремлевских небожителей. Совсем не исключено, именно те, кому он мешал в городе, старались вытолкнуть его в Москву. Радкевич отказался, и его пришлось уничтожить.

Первую страницу своего блокнота с видами древнего города Киева Сыромятников уже заполнил. Но пока полковник был лишь в самом начале пути. Люди, нужны были люди, возможно, из тех, что толпились вокруг Радкевича — сослуживцы, родственники, хозяйственники, с кем его связывало множество ниточек, и надо было тянуть за каждую — а к цели вела только одна. В этом деле Сыромятников здорово надеялся на майора Кондратьева, который прилетел из Москвы по его просьбе. После благополучно закончившегося дела о трехшиллинговой желтой марке подполковник благоволил Сыромятникову, уважая фундаментальное знание им современной криминалистики, в чем полковник был не очень силен, полагаясь больше на свой тридцатилетний опыт.

Пожилой мужчина с залысиной, отчего лоб казался особенно большим, наклонился к соседу и что-то прошептал, кося глазами. Харламов, узнал его Сыромятников, вспомнив словесный портрет Кондратьева, успевшего «сфотографировать» всех людей, часто общавшихся с Радкевичем. Петр Спиридонович Харламов был человеком, с которым вице-губернатор встречался, пожалуй, чаще, чем с остальными. Понятное дело: Харламов ведал жилищным строительством города, а это — извечная головная боль руководства. Строительство — огромные деньги, чуть не треть всего городского бюджета. За подрядами на сооружение зданий охотятся многие. Чиновники, от которых зависит распределение подрядов, жируют, получая сумасшедшие взятки. Но если даже допустить, что перепадало и вице-губернатору, сомнительно, чтобы «заказ» исходил от его верного оруженосца, коим по праву считался Харламов. Конфликтов между ними не случалось, место вице-губернатора Петру Спиридоновичу не светило — уже давно ходили слухи о его скором уходе на заслуженный отдых. В силу всех этих причин полковник напротив фамилии Харламова даже не поставил вопросительного знака.

Дальше в блокноте Сыромятникова следовало два десятка сотрудников, с которыми Радкевичу приходилось общаться на службе. Были в этом списке и молодые голодные волчата, коим он изрядно мешал делать карьеру. Способы продвижения по службе известны — уходит на пенсию большой начальник, и начинается передвижка на всей иерархической лестнице, создается новое управление. Опять же бурное движение начинается, когда снимают руководителя, и тут важно суметь в нужный момент подвернуться под руку. Сие известно со времен Древнего Рима, и, разумеется, эти молодые ребятишки были весьма заинтересованы в уходе вице-губернатора навсегда. Но заинтересованность — это одно, а заплатить за такую «услугу» (тысяч сто «зеленых» — меньше ни один профессионал не возьмет) — совсем другое. В общем, в списке значились имена тех, кто имел (скорее всего) такие деньги, но не был заинтересован в смерти начальника, и тех, кто о его уходе любым способом мечтал, да не имел средств для осуществления мечты. А стало быть, предстояла самая «малость» — дополнить список теми, кто мог и хотел. Их имена, Сыромятников в этом не сомневался, скоро появятся, но последующая разработка — это опять время. А начальство и так смотрит на него, несчастного, как бык на красную тряпицу. Полковник вздохнул и скосил глаза на Кондратьева. Тот стоял с подобающей обстоятельствам физиономией и с подчеркнутым вниманием вслушивался в речи рыжеволосого оратора.

— Смерть вырвала из наших рядов замечательного руководителя, чуткого, отзывчивого товарища, Гражданина с большой буквы. Многие из нас, собравшихся в этот скорбный час, имели честь дружить с Василием Андреевичем. Мы расцениваем его убийство как политическое преступление, осуществленное на деньги тех, кто хотел бы остановить поступательное движение нашей страны к новому демократическому государству. И пусть они знают, что мы не остановимся ни перед чем, что все виновные в бандитской акции получат по заслугам. Это долг всех нас перед памятью друга. Земля тебе пухом, дорогой Вася!

Как нынче все переменилось в стране! Едва не каждое убийство имеет за собой, как правило, исполнителя и заказчика. Но сложность раскрытия увеличилась от этого не вдвое, следуя законам элементарной арифметики, а во много раз, потому что если в конце концов тебе посчастливится и ты найдешь исполнителя, то от него к заказчику — идти и идти. На траурном митинге снайпера не было — точно, но заплативший ему за три точных выстрела как пить дать шел с печальным лицом в похоронной процессии, и в свежую могилу и им была брошена горсть земли…

Кондратьев стоял поодаль от начальника и тоже вглядывался в лица пришедших на похороны. В отличие от Сыромятникова со многими он уже успел побеседовать, и сейчас они, так ему, во всяком случае, казалось, смотрели на него с затаенной надеждой на то, что уж это преступление будет раскрыто. Приучили людей авторы занимательных детективов смотреть на сыщиков как на волшебников. В юности Иван побывал на выступлении популярного в те времена артиста оригинального жанра Куни. В его репертуаре особенно запомнился будущему сыщику номер «Найди вора». Артист уходил со сцены, а специальное зрительское жюри, посовещавшись, прятало у одного из зрителей, как правило в самом далеком уголке зала, какой-нибудь предмет. Артист возвращался, гасли все огни и прожектора, и в полной темноте Куни водил по рядам лучом карманного фонарика. Его свет выхватывал из темноты зала лишь лица: взволнованные, испуганные, застывшие в ожидании чуда. Наконец луч останавливался на одном из них, и артист торжественно провозглашал:

— Вор!

Сюда бы этого циркового следователя с его волшебным фонариком. Только чудес не бывает. Каких только экстрасенсов, магов, колдунов, ясновидящих не привлекала полиция для раскрытия преступлений, но результатов они добивались разве что на страницах бульварных газеток, которые и живут-то во многом за счет всяческих НЛО, снежных человечков и прочей экзотики. Почитать можно, да толку на грош!

Печка, от которой начинают танцевать все сыщики мира, — это мотив. Первым делом ищи того, кому выгодно. Бытовую версию отбросили быстро: Радкевич слыл отменным семьянином, трудоголиком, а когда трудишься, не вылезая из кабинета чуть ли не двадцать часов в сутки, времени «погулять на стороне» просто нет. Сходились московские сыщики и в том, что никто из сотрудников убитого не имел основания желать его смерти. И уж во всяком случае не стал бы тратиться на киллера. Но ежели бытовую версию отбросили и забыли, то «служебную» пришлось разрабатывать до конца, и Кондратьев педантично копался в анкетах, беседовал с кадровиками, разбирался с неясными вопросами, вел нудные разговоры с сослуживцами Радкевича. В Москве Кондратьев вел титаническую борьбу за каждого лишнего оперативника; смирясь с хронической нехваткой людей, он мечтал о том дне, когда не надо будет ходить с поклонами к начальству смежных отделов, выпрашивая «единицу» хоть на время. Но, оказывается, обилие людей, занятых, как говорится, оперативно-розыскными мероприятиями, тоже не есть благо. Оно только мешало Кондратьеву, не давало сосредоточиться. Он жалел Сыромятникова, которому приходилось ломать голову, придумывая каждому задание. Капитаны и майоры скитались по этажам окрестных домов в надежде найти свидетеля, что-либо видевшего или, на худой конец, имевшего в отношении кого-нибудь подозрения. Не осталось в районе ни одной старушки — как известно, это самый полезный для милиции народ, — с кем не потолковали бы оперативники. Задействовали всю агентурную сеть, имевшую контакты с местными преступными группировками. Но те и сами не прочь были разобраться с киллером, который привлек в город армию милиции. Понятно, ничего хорошего от такого изобилия местной братве ждать не приходилось. Запустят невод да выволокут всякую рыбешку: и «шестерок», и боевиков, а то и до паханов доберутся.

Одним словом, не было печали…

7

Хорек вошел в арку и закурил. Привычка баловаться сигаретами в укромных местах сохранилась еще со школьных лет, когда он дымил сворованными у отца папиросами в туалете. Прошли годы. Кореша тусовались в дорогих кабаках с боевыми подругами, дымя заморскими сигаретами, а он по-прежнему предавался пагубной привычке в темных местах. Он будто слился со щербатой, словно в оспинах, стеной и сам напоминал каменный выступ, исходивший сизым дымом, еле заметным в сумерках. Раньше за детские шалости его ждал отцовский ремень, теперь и «шалости» стали другими, и наказание покруче. После одной разборки он целый месяц провалялся в больнице. Спасибо еще, что «Скорая», вызванная перепуганной насмерть старушкой, подоспела вовремя, пока он совсем не истек кровью.

Хорек — по паспортным данным Василий Егорович Хорьков — был обязан кличке своей настоящей фамилией. Жилистый, с развернутыми крутыми плечами и накачанными бицепсами, он скорей напоминал быка. Сходство дополняли вывернутые негритянские губы, расплющенный нос и маленькие, широко расставленные свирепые глазки.

Но господь бог пошутил, вдохнув в могучее тело трусливую душу зайца, которому повсюду чудится бегущая по его следу свора собак. На разборки его брали, дабы устрашал своим видом явившихся на «стрелку» конкурентов. В силу вышеизложенного, когда от противоположной стены арки неожиданно отлепился некто и коротким ударом послал громилу в нокдаун, Хорек запаниковал и перешел на сиплый шепот:

— Ты че, ты че, в натуре? Я ж к тебе, блин, ничего не имею… — И добавил в слабой надежде уж совсем нелепое: — Может, обознался, а?

— Разве тебя, гнида, перепутаешь? Разве что с дерьмом в колхозном сортире!

— Ты осторожней на поворотах, не то рога враз обломаю! — Хорек и сам не верил серьезности своих угроз, брякнув скорее по привычке, чем подумав.

— Ну что ж, давай обламывай, — усмехнулся Макаров и сунул руку в карман, чем вконец перепугал Хорька.

Избавиться от железной хватки тот не мог, и тогда Василий прибег к испытанной тактике — жалобно заныл:

— Ну, что я тебе сделал? Чего надо?

Во дворе появился прохожий с черным пуделем на поводке. Макаров приобнял Хорька, словно закадычного приятеля:

— Что надо, спрашиваешь? Так вот, шустренько доложи мне о своих корешах, что пасли меня вчера.

— А-а-а, эти… Так я их и сам не знаю. Подгребли и справку наводят, где тут, мол, водила губернатора проживает? Я, поверишь, спервоначалу не понял, о ком базар. А тут приканал пахан наш, Толик Сбитень. Помоги, говорит, людям, они в замазке не останутся, нужда придет — тоже помогут. Мне чего, жалко, что ли. Сказал, где живешь, когда домой заявляешься.

Хорек подумал, прикидывая, миновала ли опасность, и добавил:

— Так они ж все это узнать могли у любого и без меня.

— И больше ничего не спрашивали?

— Да нет, зашли в твой подъезд, и все.

— И ты с ними…

— Какой мне интерес? Это ваши дела, у меня своих — выше крыши.

Глазки у Хорька подозрительно блестели, и Макарову показалось, что тот что-то скрывает.

— Ты мне лапшу на уши не вешай. Чтобы ты и ничего не разведал? К хате моей ты не подходил, ладно. А вот что попросили тебя на стреме постоять, пока со мной разберутся, а ты не согласился — ни в жисть не поверю.