Помоги проекту - поделись книгой:
– Да смотри же себе под ноги! – орет мать, выходя из кухни с супницей в руках. – Где ты всё время витаешь?
Я бормочу извинения и вхожу вслед за ней в столовую, которая в другое время служит спальней отцу. Его подушка, одеяло и книги спрятаны под диван на случай, если кто-то явится с визитом. Он сидит с куском хлеба во рту, отвернувшись от телевизора, по которому выступает какой-то министр.
– Привет, сынок, хорошо поиграл?
– Тише! – шикает мать, указывая на экран, как будто он прервал речь министра.
Я сажусь между ними, чтобы есть суп и, как обычно, смотреть выпуск Обязательных восьмичасовых новостей. Чипы, вживленные в мозг моих родителей, регистрируют просмотр всех каналов телевидения, и, если при проверке выяснится, что они не смотрели государственную информационную программу, им урежут время на развлекательные передачи. Таков Закон о просвещении граждан. Благодаря ему люди в курсе новостей и все говорят и думают одинаково, что помогает избежать недоразумений. У несовершеннолетних, как я, пока нет чипов, и они не обязаны смотреть новости, но моя мать считает, что я должен уже привыкать, ведь я такой мечтатель и могу растеряться, когда вступлю во взрослую жизнь.
– Борьба против нервной депрессии, – продолжает Борис Вигор, которого показывают крупным планом на голубом фоне, – является приоритетной задачей правительства. Сегодня утром три нервно-депрессивных субъекта, пытавшихся испортить настроение своим коллегам, были арестованы и подвергнуты перепрограммированию согласно Закону о безопасности граждан.
Борис Вигор – национальный герой. Он министр энергоресурсов и самый выдающийся игрок в менбол. Мозг гения в теле атлета. Все девушки бредят им, а все мальчишки мечтают быть похожими на него. Все, кроме меня. Я считаю, что он так же сексуален, как дверца холодильника. Но это потому, что я и бездарь, и слишком толстый, и в спорте полный ноль, а он – воплощение всего, что меня раздражает. Поэтому, когда он выступает, я молчу, думаю о своем и аплодирую вместе со всеми, лишь бы всё было тихо-мирно.
– Все потенциальные самоубийцы и извращенцы, проявившие неспособность к счастью, отказавшиеся играть и ловить удачу, – продолжает министр, – будут немедленно изолированы от общества, обезврежены и подвергнуты лечению в Центрах перепрограммирования, во благо их личного спасения и в интересах общества. Здоровье, успех, благополучие!
– Здоровье, успех, благополучие! – повторяет мать, прежде чем проглотить ложку супа.
– Идиот, – бормочет отец.
Она испепеляет его взглядом и велит мне есть суп, пока горячий. Я пристально смотрю на отца сквозь облако пара, поднимающегося от тарелки. У него запавший рот, сощуренный взгляд за круглыми стеклами очков; указательный палец он держит на кнопке выключения дистанционного пульта.
– И последнее, – продолжает ведущая, поднося микрофон к уху. – Только что стало известно об исчезновении знаменитого ученого из Академии наук, профессора Леонарда Пиктона.
На экране появляется фотография. Я роняю ложку в тарелку с супом.
– Да будь же аккуратнее, в конце концов! – кричит мать. – Рубашка только из стирки!
– Физик-ядерщик восьмидесяти девяти лет, создатель мозговых чипов и Аннигиляционного экрана вышел из дома в четырнадцать часов, чтобы прогуляться на пляже Лудиленда – морского курорта города Нордвиля, – и пропал. Мы разделяем беспокойство родных и надеемся на скорейшее возвращение выдающегося ученого…
– Выдающийся мерзавец, вот он кто, – ворчит отец. – Сотрудничает с властями, придумал систему, которая контролирует наши мозги!
– Суп стынет, – напоминает мать.
– Я читал его «Мемуары» и знаю, о чем говорю! К счастью, эту книгу запретили.
– Продолжаются активные поиски, – объявляет ведущая, – и власти пока рассматривают все гипотезы: амнезию, похищение, несчастный случай – профессор мог утонуть. Напомним, что в этот час на пляже Лудиленда дует ураганный ветер, море штормит и волны очень опасны… Если вы встретите Леонарда Пиктона или у вас будет какая-то информация о нем, немедленно позвоните по этому телефону…
Цифры появляются под фотографией, на которой профессор недовольно кривит рожу. Ложкой я быстро рисую номер в гуще на дне тарелки. Ученый, вот оно как. Я убил самого великого ученого в стране.
Фото исчезает.
– На этом мы заканчиваем нашу программу, – улыбается журналистка. – Всем хорошего вечера и до встречи…
Экран телевизора гаснет.
– Да подожди хотя бы, когда титры появятся! – орет мать.
– Итак, Томас, – продолжает отец, – как прошло воскресенье?
Я делаю вид, что поперхнулся, и говорю еле слышно, что всё нормально, ничего особенного.
– ХR9 хорошо летал?
Я кашляю и киваю.
– Пора заканчивать с этим баловством, – вмешивается мать. – Ему надо развивать мускулатуру.
– Думаешь, при таком ветре она не развивается? – парирует он.
– Ураган унес его воздушного змея.
Мрачное молчание повисает над столом. Мы встречаемся с отцом глазами. Он огорчен из-за меня и чувствует себя виноватым перед матерью. Похоже, XR9 обошелся ему недешево.
– И слава богу, что унес, – мать убирает свою тарелку. – Это знак, что детство кончилось: пора заняться серьезными вещами.
– Какими, например? – брюзжит отец.
– Я собиралась записать его в фитнес-клуб…
– Ты бредишь, Николь? У нас нет денег, к тому же…
– …но теперь это неактуально, – заключает она. – Благодаря инспектору из Министерства игры я получила возможность попасть на прием к доктору Макрози.
Ложка отца застывает над тарелкой. Мать оборачивается ко мне, и в ее взгляде впервые светится что-то похожее на гордость. Слава богу, она не знает, кого я укрываю в своем плюшевом медведе.
Мать вытирает рот и объявляет торжественным тоном, глядя на отца:
– Сообщаю тебе прекрасную новость. Твой сын будет принят в лагерь лечебного голодания, где станет подтянутым и стройным, притом совершенно бесплатно. Это невероятная удача.
– Об этом не может быть и речи, – медленно произносит отец сквозь зубы.
– Напоминаю, что твоя зарплата в два раза меньше моей и родительские права принадлежат мне.
Отец опускает голову. Ему нечего возразить: таков Закон о защите детства. Внезапный прилив любви и грусти охватывает меня, на глаза наворачиваются слезы, но он их не видит. Он смотрит на комки синтетических овощей, плавающие в супе.
– Когда мне ехать?
– Надеюсь, с началом летних каникул, – говорит мать. – Доктор Макрози скажет точнее после того, как осмотрит тебя. Мне должны позвонить и назначить консультацию. Но с рекомендацией господина Бюрля тебя обязательно примут, не переживай.
Я и не переживаю. По крайней мере, из-за этого. Я думаю о призраке ученого, который ждет наверху, внутри моего медведя, и хочет, чтобы я спасал планету. Я скорее доволен, что могу сбежать от этого кошмара. Но до лета далеко. А сейчас мне надо укротить профессора Пиктона. Еще не хватало, чтобы всякие посторонние портили мне жизнь: с этим отлично справляется моя мать. И потом, что он пристает со своими вычислениями, когда у меня поднимается температура при виде самого пустякового квадратного корня? Я не собираюсь становиться секретарем мертвеца! Теперь, когда я знаю, кто он, я возвращу его семье. А если он расскажет, что я его убил, то это будут слова плюшевого медведя против слов человека. Вот так-то. Призраки не существуют, а я существую официально. Я нахожусь под опекой Закона о защите детства. Меня он защищает, а его – нет.
Я встаю из-за стола и собираю тарелки, оставляя свою наверху. На кухне я переписываю номер телефона с тарелки на клочок бумаги. Теперь я неплохо справляюсь с ситуацией. Мне не страшно – наоборот, я всё время размышляю, как выбраться из этого положения. Такое ощущение, что я разом повзрослел, стал мужчиной. Может, так всегда бывает, когда совершишь убийство.
Я возвращаюсь к столу за пирожным из цельного зерна и обезжиренным йогуртом. С тех пор как родители объединились в отношении моей диеты, еда становится всё скучней и скучней. Я‐то не потерял ни грамма, зато они худеют на глазах. Наверное, мне и правда пора ехать в лагерь.
Отец допивает пиво, отодвигает стакан и, глядя на меня мутными глазами, ехидно улыбается:
– Знаешь, чем Иисус занимался чаще всего, согласно Евангелию?
– Только не за столом, – предупреждает мать.
Я пытаюсь найти разгадку. И высказываю предположение, имея в виду то, что приходится терпеть от матери:
– Прощал тех, кто его обидел?
– Нет, он занимался экзорцизмом. Изгонял бесов из человека…
– Иисуса никогда не было, слава богу! – возражает мать. – Хочешь пирожное, Робер?
– Не хочу, но это не мешает твоему пирожному существовать. Так же и с Иисусом.
– Я верю только в одного бога, и зовут его Счастливый случай, – изрекает мать, – а твой так называемый Сын Божий, даже если и существовал, появился в результате игры случая.
– Что ты заладила, как заезженная пластинка! Иисус пришел на землю, чтобы освободить человека от его неправильного представления о Боге.
– Тогда он – ненормальный извращенец, как и остальные персонажи этой легенды! – раздражается она. – Всех нас создал Случай, и мы, играя, выражаем ему свою признательность. Ешь йогурт, Томас.
– Играя, мы выражаем признательность Дьяволу, – возражает отец. – Бог игры – библейский Маммона – это и есть Дьявол!
– Как ты можешь говорить такое в присутствии сына? – возмущается мать. – Не слушай его, Томас. Мы поклоняемся Рулетке, потому что она – символ Земли, которая вращается и в своем круговороте заставляет Шарик падать на счастливый номер! Очко в игре – вот самое главное!
– Сынок, если ты сложишь все числа, написанные в клетках игрового поля Рулетки, получится 666. Число Зверя, знак Дьявола!
– Прекрати, Робер! Дьявол – это просто невезение, его не существует! Случай всем дает на старте одинаковые шансы, и каждый может заставить его работать на себя!
– К черту случай! Иисус пришел доказать, что мы живем благодаря любви, а не случаю.
– Оставь нас в покое со своими выдумками! И без этого неприятностей хватает! И прекрати пить в присутствии сына!
– Мне это не мешает, мам.
– А тебя спрашивали? – взрывается она, как и каждый раз, когда я защищаю ее жертву. – Ешь йогурт, если хочешь избавиться от своего жира.
Отец допивает пиво, отодвигает стакан и, упираясь руками в стол, со вздохом встает:
– Ite, missa est.
Я спрашиваю, что это значит.
– Что он идет спать, – переводит мать.
– Это означает: «Идите с миром, месса окончена».
– Латынь?
– Хватит! – прерывает нас мать. – Хорошо, что здесь не установлены микрофоны…
– Да кому это интересно, бедняжка Николь?
– Я защищаю будущее нашего сына от опасностей, которые ты на него навлекаешь!
– Какие опасности? Разум, культура, критическое мышление?
– Твой извращенный ум, тяготеющий к самоубийству! Твое нежелание лечиться!
– Меня нельзя вылечить! Со мной это не пройдет – промывание мозгов! Я останусь с грязными мозгами и этим горжусь! «Чтоб счастливо прожить – невежественным быть»? [2] Я говорю: нет! В гробу я видал такую жизнь!
– И поэтому портишь жизнь нам? Хочешь, чтобы тебя арестовали как нервно-депрессивного?
– Уходите, я хочу спать.
Пошатываясь, он делает три шага, опускается на колени и вытаскивает из-под дивана подушку и одеяло. Хлопает дверь: это мать пошла плакать в свою комнату.
Я не люблю, когда они говорят о Боге: это всегда заканчивается одинаково. Кстати, поэтому правительство и отменило религию. Однако она не исчезла бесследно, особенно в нашей семье. Проблема отца в том, что он слишком много знает, потому что работал в Цензурном комитете. А чтобы запретить книгу, надо прочитать не только ее, но и другие, уже запрещенные, чтобы понять, подпадает ли она под запрет. Это дает новые знания, которыми мало с кем можно поделиться. С тех пор как отца уволили из Комитета за пьянство, он не читает новых книг, но помнит всё ранее прочитанное. И передает мне. Он говорит: «Ты сливная труба моей эрудиции». Я понимаю далеко не всё, что он рассказывает, но впитываю как губка. Не будь меня, он бы просто захлебнулся.
Вдруг я понимаю, что старик-ученый, поселившийся в моем плюшевом медведе, – это, возможно, шанс для отца. Может, теперь ему будет с кем поговорить – с кем-то такого же уровня. И тогда он бросит пить.
Я кусаю губы, стараясь унять возбуждение. Не вижу особого интереса в спасении планеты, а вот спасти собственного отца было бы здорово. Но для того, чтобы он мог услышать голос профессора Пиктона, я должен ему признаться, что стал убийцей.
Ладно. Для начала помою посуду.
8
Я не спешу вымыть тарелки и навести порядок на кухне. Нарочно тяну время. Как только подумаю о том, что ждет меня наверху, тут же хочется всё отдраивать до блеска и расставлять по местам. Может, профессор Пиктон тем временем заснет. Если бы перед ужином мы с отцом остались одни, я бы мог спросить его, нужен ли сон мертвым. Но когда он достает подушку и одеяло, это значит, что сейчас появится бутылка, и разговаривать с ним уже бесполезно. Как он говорит, алкоголь – его огнетушитель.
Выйдя из кухни, замечаю свет в комнате матери. Заглядываю в замочную скважину. Она сидит, положив локти на туалетный столик, и рассматривает свои морщины на компьютерном изображении. Это зеркало будущего. Две камеры на уровне глаз, программное обеспечение для проектирования и коррекции, и вы получаете собственный портрет в том возрасте, который зададите в программе.
Программа может рассчитать и будущий вес. Вы указываете свой рацион, каким спортом занимаетесь, и вам пишут, сколько кило вы прибавите. Не буду рассказывать, каким я увидел себя через десять лет – настоящий жиртрест. А вот когда в зеркало будущего смотрится отец и перечисляет всё, что пьет, программа показывает скелет. Ну ничего, вот уже три года компьютер предупреждает, что ему осталось жить всего месяц… Поэтому я не отчаиваюсь.
– Как же задолбало! Дерьмовая жизнь! – бормочет сквозь зубы мать, глядя на свое отражение. – Я теряю весь свой запас молодости с этим ребенком!
Она резко встает и выключает свет.
Часы показывают без двадцати одиннадцать, когда я на цыпочках поднимаюсь по лестнице. Я немного приободрился, увидев, как сильно мать постареет в будущем, переживая из-за нынешних морщин. И говорю себе, что тело, в котором мы находимся, неизбежно влияет на нас. Вот, например, мне, подростку, сон нужен гораздо меньше, чем ребенку, которым я когда-то был. Старики тоже мало спят. Но когда они переселяются в медведя, это совсем другое дело! Медведи впадают в зимнюю спячку.
Я приоткрываю дверь своей комнаты, стараясь сделать это бесшумно. Ученый, сложивший лапы на груди, встречает меня пронзительным криком:
– Куда ты провалился, черт возьми? У меня сейчас мозг взорвется от идей! Записывай, живо!
Да, похоже, этому медведю зимняя спячка не грозит. Я тихо открываю свой сундук с игрушками, вынимаю плитку шоколада, которую прячу под журналами с голыми девушками, и предлагаю ему кусочек.
– И чем, по-твоему, мне ее переваривать, идиот? Может, у твоего медведя есть желудок?
Не отвечая, поворачиваю его мордой к стене и начинаю раздеваться. Попробую быть любезным.
– Так значит, вы – профессор Леонард Пиктон? – говорю я почтительно.
–
Поделиться книгой: