Помоги проекту - поделись книгой:
В гимназии преподавались Закон Божий, низшая и высшая части математики, словесность, география, история, статистика, латынь, немецкий и французский языки, черчение и рисование. Затем к этим предметам прибавились логика, минералогия, зоология, физика, греческий язык. Поскольку на время учебы Некрасова в гимназии пришлась гимназическая реформа, по которой обучение из четырехклассного стало семиклассным (это никак не сказалось на программе), то после окончания первого класса братья были переведены сразу в четвертый.
Атмосфера в гимназии, видимо, была неплохая, о чем говорит наличие совместных мероприятий во внеурочное время, чаще всего представлявших собой прогулки за город и по Волге. М. Н. Горошков вспоминал: «Большей частью гуляли мы в Полушкиной роще. Соберутся, бывало, своекоштные (то есть содержавшиеся за свой счет.
Пели все, кто хотел и кто мог петь. На обратной дороге из рощи затягивали обыкновенно «Вниз по матушке, по Волге»…»
Случались во внеклассное время и коллективные побоища между гимназистами и семинаристами, но только в первый год обучения Некрасова в ярославской гимназии. По свидетельству его соученика, тот с удовольствием участвовал в прогулках и других развлечениях. Он был неплохим товарищем, дружба с которым ценилась другими гимназистами: «Мы, товарищи, очень любили Николая за его характер и особенно за его занимательные рассказы: всё, бывало, рассказывает он нам эпизоды из своей деревенской жизни». Проблем во взаимоотношениях Некрасова с товарищами Горошков не запомнил.
Отношение Некрасова к учебе было иным. Поначалу, в первом классе, он превосходил старшего брата, учился достаточно усердно, мало пропускал занятия, и его оценки вполне порядочные. Тот же Горошков вспоминал: «В обоих братьях сразу бросалась в глаза большая разница: Андрей был вялого характера, часто казался он почти больным, учился по всем предметам плохо. Бывало, учитель российской словесности Туношенский спросит его заданный урок, а он флегматично отвечает: «Учил, да не выучил». Что же касается до другого брата, Николая, то он учился хорошо и часто сидел на первых партах. Ученики в то время ежемесячно рассаживались на места по успехам: кто был успешнее, того сажали в первые ряды. И Некрасов Николай, я помню, сидел около меня то на первой, то на второй парте». Однако в последующие годы он стал учиться намного хуже, сравнявшись в этом отношении с братом Андреем: оба были оставлены на второй год (а в пятом классе Николай оставался даже три года). Причиной, конечно, было отсутствие у ученика склонности к овладению знаниями и серьезных внутренних и внешних стимулов к достижению успехов в учебе. Видимо, отец не проявлял большой заинтересованности в результатах и не требовал от сыновей отличных оценок, относясь к образованию вполне формально. Видимо, и сама система гимназического обучения не стимулировала серьезное отношение Некрасова к образованию.
Это не значит, что ярославская гимназия была плохая — скорее средняя, обычная. Среди учителей встречались и персонажи вроде учителя греческого языка Миляева, который летом 1836 года был схвачен дозором полиции «за некоторые грубости, которые, вероятно, произошли оттого, что он находился не совсем в трезвом виде», и фигуры, подобные выпускнику Московского университета учителю географии и истории Павлу Марковичу Нечаю, о котором выпускники вспоминали с уважением и благодарностью.
Для Некрасова (как, впрочем, для любого ученика в это время) гимназическая жизнь явилась первым опытом инициации, посвящения в верноподданные. Здесь он сталкивается не просто с дисциплиной, но с обязательными атрибутами и ритуалами: портретом государя на стене, необходимостью его прославления, официальными запретами на определенные высказывания и поступки. Ярославская гимназия была в этом отношении не хуже и не лучше любой другой гимназии Николаевской эпохи, в той же степени принуждала учеников к лицемерию, обычному для законопослушного подданного. Судя по характеру Некрасова, мальчик негативно относился к принуждению. Имело место и асоциальное поведение, хотя о каких-то его политических выходках в воспоминаниях ничего не сказано, и вряд ли они могли быть. Появилась, скорее, типичная ненависть к школьной премудрости и принципам поведения в учебном заведении и только косвенно — к той системе, порождением и воплощением которой была гимназия.
Асоциальное поведение проявлялось, конечно, в том, что называется шалостями, и в тяге к запретным удовольствиям. Об этом сохранился колоритный рассказ в воспоминаниях Авдотьи Яковлевны Панаевой (сама она относит происшествие ко времени перед началом учебы в гимназии, однако, скорее всего, он характеризует весь ярославский период жизни Некрасова): «Его мальчиком с братом привезли в Ярославль готовиться к поступлению в гимназию и поселили на квартире с крепостным ментором, который обязан был присматривать за ними, чтобы они аккуратно ходили в класс к учителю, и готовить им обед. Но крепостному ментору, после деревни, представлялось столько соблазнов в Ярославле, что он, не желая возиться с стряпней, выдавал мальчикам на руки тридцать копеек, оставляя на их произвол продовольствовать себя. Мальчики очень были довольны своим ментором и в свою очередь нашли лучшим, вместо ученья, с утра отправляться на загородные прогулки, запасаясь хлебом и колбасой, и до вечера не являлись домой. Но привольная жизнь крепостного ментора и его питомцев продолжалась недолго. Раз, вернувшись вечером с прогулки, мальчики пришли в ужас: их встретил отец, до которого дошли слухи о их привольной жизни. У крепостного ментора обе скулы были сильно припухши, и он был отправлен в деревню, а к мальчикам был приставлен другой ментор, тоже крепостной, но более старый и строгий. Они очень скоро подметили, что этот строгий ментор, уложив их спать, дозволял себе, после дневных трудов, выпить. Некрасов с братом вылезали из окна и отправлялись в трактир, где маркером был также крепостной их отца, отпущенный по оброку, и практиковались в игре на биллиарде, быстро приобретали большие познания в ней, но зато в науках успехи их были очень плохие». Сам Некрасов уже в зрелом возрасте на письмо бывшего однокашника ответил: «Весьма вероятно, что обучались мы в Ярославской гимназии вместе. Впрочем, я, собственно, более предпочитал проводить время в попутном Царьградском трактире в игре на бильярде, поэтому и не помню моих товарищей тогдашних».
Другим видом «асоциального» поведения становятся литературные опыты Некрасова. В ярославской гимназии разного рода упражнения в сочинительстве приветствовались, однако неизбежно направлялись в ритуальное русло. Апофеозом этого творчества являлось составление и произнесение торжественных речей на гимназических торжествах. Соответственно поощрялись жанры, востребованные на подобных мероприятиях. Так, например, выглядит «Порядок торжественного акта 1834 года сентября 2-го дня»:
«Отделение первое
1. Музыка.
2. Г[осподин] старший учитель Милославов прочитает собственного сочинения речь о связи успехов в латинской словесности с успехами в прочих необходимых для образования науках.
Отделение второе
1. Музыка.
2. Ученик 5-го класса Бычков прочтет отрывок из речи профессора императорского] Московского] университета] Погодина об ученом сословии.
3. Ученик 6-го класса Щербатов прочитает своего сочинения русские стихи на тему: Освобождение Греции.
4. Ученик 5-го класса Розов произнесет краткую латинскую речь собственного сочинения.
5. Ученик 7-го класса Всесвятский произнесет на немецком языке своего сочинения рассуждение на тему: Von dem Nutzen der Erziehung[12].
6. Ученик 6-го класса Сретенский прочтет на французском языке собственного сочинения краткое рассуждение.
Отделение третье
1. Музыка.
2. Г[осподин] старший учитель Лебедев прочтет краткую историческую записку о состоянии ярославской гимназии и училищ за истекший академический год. Вместе с сим прочтено будет объявление об удостоенных перевода в высший класс и наград за отличие, а из окончивших курс об удостоенных выдачи аттестатов.
3. Благодарственная речь на русском языке сочинения ученика 7-го класса гимназии Шипина.
4. Музыка».
Речь ученика Шипина выглядела следующим образом:
«А вы, почтеннейшие наставники, с мудрою деятельностью и заботливою попечительностью отечески старавшиеся о благе нашем, вы, в сердце вашем твердо решившиеся сделать нас просвещенными и добрыми на пользу отечества, примите чистейшую жертву сыновней нашей признательности к великим неоцененным благодеяниям вашим. Вечная молитва о вас будет воссылаема к Богу из глубины благодарных сердец наших.
Любезные товарищи! Кто из нас не знает, сколь полезны и сколь необходимы для будущей нашей жизни те мудрые наставления, кои мы получили в сем месте нашего воспитания. Оканчивая ныне учение наше, в присутствии сего почтенного собрания дадим же торжественный обет проводить жизнь по спасительным советам наставников, к радости и утешению любезных родителей наших; дадим и другой, важнейший первого, обет посвятить себя самих — все наши силы и знания пользе и славе великого государя и любезного отечества нашего».
Как видно из этого примера, гимназическое «творчество» представляло собой в конечном счете упражнения в пустой и лицемерной риторике.
Таким был и предмет, преподававшийся в российских гимназиях под названием «словесность». Он включал в себя изучение грамматики, логики и риторики, переводы с иностранных языков на русский, чтение литературных произведений, признанных образцовыми, а также краткую историю русской литературы. В ярославской гимназии словесность вел Петр Павлович Туношенский. Он преподавал по знаменитой «Общей риторике» Николая Федоровича Кошанского — систематическому руководству по составлению правильных фраз, оборотов, к которому, судя по всему, относился с большим пиететом. Это сочинение, основывающееся на понятии норм и правил, которым должны соответствовать и речи, и литературные произведения, учившее гладко и правильно оформлять любую мысль, избегать всякой шероховатости и в конечном счете искусно лгать и лицемерить, оказалось неожиданно точно выражающим дух николаевского времени. Такое пособие скорее могло оттолкнуть человека искреннего от словесности как чего-то заведомо пустого, безжизненного и бесполезного, годящегося только для торжественных гимназических актов. Уроки, заполненные заучиванием правил, упражнениями в механическом придумывании сравнений, метафор, гипербол и прочих классических риторических приемов, наводили тоску на гимназистов. Горошков вспоминает: «Раз в пятом классе был написан пасквиль на того же Туношенского. Он тогда преподавал риторику и логику (второе не соответствует действительности. —
Однако Туношенский отчасти компенсировал архаичную манеру преподавания одним ценным качеством — он искренне любил литературу и поощрял учеников к литературному творчеству. Сохранилось несколько гимназических рукописных сборников, «отредактированных» им. В 1832 году, когда в гимназию поступили братья Некрасовы, Туношенский задумал издавать печатный литературно-художественный журнал для юношества «Муза Ярославля» с девизом «В честном и полезном ищи приятного». В составленной им программе журнала декларировалось:
«Побуждаемый одобрением некоторых любителей отечественного слова, советами многих друзей, а особенно — желанием почтенного начальника моего, лучшие сочинения моих учеников издаю ныне в свет под названием «Муза Ярославля»». <…>1. Журнал свой я посвящаю чистой нравственности, языку отечественному и достопамятностям Ярославля с его страною. <…> III. Начало моему изданию полагаю сочинениями ученическими — я сам еще учусь в новом деле и не хочу ни себя, ни читателей моих обманывать. Притом спешу тех моих воспитанников, кои дарованиями и успехами своими делали некогда удовольствие и честь не мне только, не одним наставникам, но и самому месту их образования, — порадовать лестным вниманием общества и вместе поощрить преемников их ревностью подражать похвальному их примеру и стараться простерть далее свое любочестие».
Замысел не был осуществлен — Туношенский сумел подготовить только один выпуск журнала.
Видимо, учитель стремился заинтересовать учеников поэзией и смог этого достичь, скорее всего, не своими объяснениями, примерами и упражнениями, а энтузиазмом, любовью к искусству слова. Вероятно, он и подтолкнул Некрасова сначала к чтению, а затем и к сочинению стихов. Однако учитель, пробудивший или укрепивший интерес мальчика к поэзии (если он возник у Некрасова еще в до гимназические годы, о чем сведений нет, кроме упоминания о поздравительном стихотворении матери), не мог научить его разбираться в современной литературе. Критерии художественности, которые были заимствованы словесником у Кошанского, основывались на следовании норме и универсальным правилам как высшем достоинстве любого сочинения. Между тем в литературе уже наступала эпоха, когда бесконечно выше стали цениться оригинальность, «неправильность», индивидуальность. Подтолкнув Некрасова к чтению современной поэзии, Туношенский оставил его «беззащитным» — неспособным в ней разбираться.
Поскольку книжных лавок в Ярославле не было (печатная продукция, видимо, в очень скудном ассортименте продавалась вместе с другими товарами в лавке местного богатого купца Эраста Оловянишникова), а у гимназиста Некрасова вряд ли имелась возможность выписывать книги по каталогам в комиссионерских конторах (как это делали в провинции состоятельные люди, стремившиеся следить за литературными новинками и достижениями науки), источником умственной пищи для него была библиотека. В это время в ярославской гимназии было целых две библиотеки — «подвижная» и фундаментальная, в которой имелось 392 книги по «философии, российской и иностранной словесности», а также книги по истории, географии и статистике, естественной истории, физике, математике. Кроме этого, выписывались литературные журналы, в том числе популярные столичные «Библиотека для чтения», «Телескоп» и «Московский наблюдатель». У латиниста Ивана Семеновича Топорского, вспоминал сам поэт, он брал «Московский телеграф». Эти журналы и стали его излюбленным чтением. Некрасов читал их и в библиотеке, и прямо во время уроков, благо такая возможность в гимназии была. Как вспоминал учившийся в петербургской гимназии министр народного просвещения Александр Васильевич Головнин, «если ученик выучил по книге или тетради заданный урок и особенно если уже отвечал его, то всё время в классе мог заниматься другим предметом, как бы в отсутствии учителя». Так, по воспоминаниям Горошкова, поступал и его товарищ: «В классах Некрасов, бывало, всё сидит и читает…» Сам Некрасов вспоминал об учебе именно как о времени знакомства с поэзией: «В гимназии я… начал почитывать журналы».
Видимо, наиболее важным для него был ежемесячный журнал «Библиотека для чтения», начавший выходить в 1834 году, как раз в то время, когда у Некрасова появился первый интерес к поэзии. Редактором журнала был Осип Иванович Сенковский — заметная и весьма неоднозначная фигура в литературном мире, образчик человека ученого, неглупого и небездарного, но при этом беспринципного, быстро присоединившегося к складывавшемуся в 1830-е годы «торговому» направлению в русской словесности. Характеризуя свой журнальный круг чтения, Некрасов наверняка имел в виду прежде всего «Библиотеку для чтения»: «Пушкин в журналах почти не попадался, за Бенедиктовым там шли печенеговцы (после огромного успеха первого сборника Владимир Бенедиктов с 1836 года постоянно публиковался в этом журнале, его стихи отсутствовали в других журналах, упомянутых Некрасовым. —
После уроков Туношенского учеников «от противного» тянуло именно к такой поэзии. «Риторика» Кошанского учила следовать разуму, принципам умеренности, сдержанности, простоты, ясности, избегать расплывчатых сравнений и поэтому ассоциировалась с гимназической дисциплиной, рутиной, казалась руководством к составлению верноподданнических речей для торжественных церемоний, тогда как эпигонская вульгарно-романтическая поэзия изобиловала дерзкими образами. Например, начало стихотворения Бенедиктова «Горные выси» («Одеты ризою туманов / И льдом заоблачной зимы, / В рядах, как войско великанов, / Стоят державные холмы. / Привет мой вам, столпы созданья, / Нерукотворная краса, / Земли могучие восстанья, / Побеги праха в небеса!») наверняка показалось бы «галиматьей» Кошанскому и его ярославскому адепту, но для гимназиста выглядело как дерзкое нарушение набивших оскомину правил, проявление свободы. К тому же в таких стихах выстраивался образ лирического героя, «раздираемого страстями», дерзкого, бунтующего против чего-то, недовольного окружающим миром, титанической личности, спорящей с роком, мирозданием («О, дайте мне крылья! О, дайте мне волю! / Мне тошно, мне душно в тяжелых стенах!» — писал в «Библиотеке для чтения» Петр Павлович Ершов — поэт-эпигон, более известный современному читателю как автор сказки «Конек-Горбунок»). Всё это привлекало и выглядело свежим и освобождающим. Именно таким, а не почерпнутым из учебников Кошанского примерам хотелось следовать юному Некрасову, вступавшему на сочинительскую стезю.
С копирования вульгарно-романтической поэзии начинается собственное стихотворство Некрасова («что ни прочту, тому и подражаю»); образы ярославской природы, крестьянских детей, дороги, Волги с бурлаками, все впечатления детства пока не востребованы им, не кажутся достойными высокой литературы. Подражая Бенедиктову, Кукольнику, Подолинскому, Бернету, Некрасов в Ярославле включается в актуальный процесс, в своеобразную литературную революцию, приведшую в журналы, альманахи, издательства большие массы эпигонов, людей посредственных дарований, овладевших высоким «романтическим» лексиконом (сам Некрасов впоследствии назовет это явление «фразерством») и фактически заменявших литературу, поэзию, мысль их подобиями, имитацией, неизбежно лишенной самого важного. Циничный Сенковский охотно публично провозглашал гениями таких ничтожеств, как Тимофеев или Кукольник, и холодно говорил о Пушкине и Лермонтове. И в этом были своя логика и своя выгода. Такая поэзия легко подменяла конкретный протест абстрактным. Бороться с бурей или роком, бросать вызов грозе или волне существенно проще и безопаснее, чем бороться с положением вещей в стране. Если присмотреться, то фактически вся подобная поэзия в конечном счете вполне благонамеренна: бурные страсти легко сводятся к смирению, к провозглашению покорности Богу, проповеди вполне убогой морали. Если за лермонтовскими стихами, его демонизмом и аморализмом угадывалась трагическая судьба «гонимого странника», ведущая его к подножию горы Машук, к гибели в 26 лет, то за стихами Бенедиктова была вполне успешная карьера чиновника. Коммерческая литературная промышленность легко делала выбор в пользу безопасной имитации, дискредитируя подлинную литературу. Это был не бунт, не протест, а нечто вроде гимназической «шалости» — волнующей, внешне дерзкой, но в конечном счете безопасной.
Трудно сказать, видел ли юный Некрасов изнаночную сторону той журнальной поэзии, которая завоевала его внимание и стала для него примером для подражания. Возможно, начинающий стихотворец интуитивно чувствовал ее «несерьезность». Его опыт усадебной и гимназической жизни совсем не включал в себя ничего похожего на борьбу с роком. Косвенно Некрасов признавал это в позднем и в большой степени автобиографическом романе «Жизнь и похождения Тихона Тростникова», в котором заглавный герой так характеризует свое раннее творчество: «…Ко всем дурным наклонностям, которые волновали мою бурную, необузданную юность, с некоторых пор присоединилась еще одна — именно страсть сочинять стихи. Чтение романов не имело на меня такого влияния, какое имеет оно над большею частию молодых, неопытных голов: я не сделался ни безотчетным мечтателем, который живет на земле только для того, что бренное тело его приковано к этой «юдоли плача». Я не сделался пламенным идеалистом, которые за множеством выспренних идей и высших взглядов забывают даже обедать; нет, романтическое настроение, к которому несколько настроило меня чтение романов, не заглушало во мне голоса жизни положительной; я всегда был более человек положительный, нежели мечтатель; фантазия моя, как бы широко и свободно ни разгулялась она, никогда не загащивалась в «туманной дали» долее того срока, который нужен человеку для сварения пищи: желудок напоминал ей очень исправно свои потребности, — и фантазировать натощак мне казалось делом до крайности неблагоразумным. Однако ж чтение романов развило во мне идеализм настолько, что одних ежедневных житейских мелочей мне казалось недостаточно для наполнения пустоты жизни, и я скоро почувствовал стремление к невещественным интересам: с детской доверчивостью к собственным силам принялся я писать стихи…»
С поправкой на то, что это признание сделано уже опытным человеком, относившимся к собственным юношеским опытам с беспощадной иронией, можно констатировать, что Некрасов никогда не забывал, что это «всего лишь» поэзия, поверхность, никак не связанная с глубиной его жизни, его опытом, его личностью. Соответственно и собственное «вдохновение» нужно черпать не из жизни и подлинных переживаний, но опять же из литературы: «На что я ни жаловался в своих стихах: и на любовь, которой я не чувствовал и не мог по молодости лет чувствовать; и на измену друзей, которых не имел и настоящего значения их не понимал; и на холодность и жестокость «братий», которые обращали внимания на меня столько же, сколько на собаку, бессознательно лающую; и на «милую», которую подвергал проклятиям; мало того: я пел даже «деву неги», «восторги сладострастья», которых не чувствовал…» Некрасов занимается именно тем, чем всегда занимается эпигон: копирует в данном случае уже не «оригиналы», а их имитаторов, не только не пытаясь выразить собственное мироощущение в новых, оригинальных художественных формах, но и в формы уже готовые, созданные другими, влить свои подлинные чувства (такое бывает в литературе, когда сильный поэт выражает себя в сложившихся поэтических формах; пример — Лермонтов).
Результатом бурного процесса сочинительства стал ворох стихов: «Так к 15-ти годам составилась целая тетрадь». Впоследствии, уже после отъезда из Ярославля, она была издана под названием «Мечты и звуки». Не все стихотворения, вошедшие в сборник, были написаны в гимназическое время; исследователи продолжают спорить, какие созданы уже после приезда в Петербург. Вопрос этот трудноразрешим из-за отсутствия данных: практически не сохранилось автографов, в том числе и той самой легендарной тетради («Тетрадки с детскими упражнениями я уничтожил», — говорил поэт перед смертью); нет свидетельств и указаний на время и место создания конкретных стихотворений. В любом случае, если даже значительная часть текстов была написана уже в Петербурге, то в целом эта книга ярославская, своим духом и формой обязанная гимназическому чтению журналов.
Книжка состоит из сорока четырех стихотворений с названиями типа «Ангел смерти», «Горы», «Безнадежность», «Пир ведьмы» и т. п. Это образцовое эпигонское вульгарно-романтическое сочинение. Стихи не только наполнены штампами, которыми автор явно не всегда твердо владеет, допуская комические диссонансы («Невольно сурово глядишь на руину / И думою сходствуешь с нею вполне»; «Нет ни горести, ни страха / На блистательном челе. / То душа, со смертью праха / Отчужденная земле»). Книжка не только наполнена экзотическими картинами, которые сам автор никогда не видел, а вычитывал из стихов других эпигонов («Они манят к той дивной стороне, / Где жизнь сладка, от звуков тает камень, / Где всё восторг, поэзия и пламень» или «Передо мной Кавказ суровый, / Его дремучие леса / И цепи гор белоголовой / Угрюмо-дикая краса»), но и по содержанию вполне эпигонская. Картины удивительных красот завершаются «философическими» раздумьями, представляющими собой преимущественно назидательно высказанные банальности («Жизнь без надежд — тропа без цели, / Страсть без огня, без искр кремень, / Пир буйный Вакха без веселий, / Без слез тоска, без света день»). Титаническая борьба со стихией («Вчера я бесстрашно сидел под грозою /И с мужеством буйным смотрел в небеса, / Не робостью кроткой — надменной мечтою, / Суровой отвагой горели глаза») выливается в благонамеренные сентенции (лирический герой просит смерть прийти за ним не тогда, «Когда душа огнем мучений / Сгорает в пламени страстей», а в тот момент, «Когда я мыслью улетаю / В обитель к горнему царю, / Когда пою, когда мечтаю, / Когда молитву говорю»).
Может быть, единственным проявлением оригинальности во всей «тетрадке» был принцип отбора тем для подражания. Так, у Некрасова совершенно отсутствует специфическая бенедиктовская «эротика» («Люблю я Матильду, когда амазонкой / Она воцарится над дамским седлом, / И дергает повод упрямой рученкой, /И действует буйно визгливым хлыстом. / Гордяся усестом красивым и плотным, /Из резвых очей рассыпая огонь…»). Практически нет у него и исторических сюжетов, которые любили эпигоны (возможно, юный поэт чувствовал себя здесь крайне неуверенно, имея в гимназии «тройку» по этому предмету). Пожалуй, можно увидеть некоторое проявление индивидуальности в предпочтении мрачного колорита, тем смерти и страдания, доминирующих в сборнике, в целом окрашенном довольно пессимистически. Мрачность эта тоже заимствована из журнальных стихов — и, конечно, не потому, что была созвучна струнам души молодого эпигона. Очевидно, она больше всего ассоциировалась у него с поэзией как таковой; задача стихотворца с самого начала представлялась ему не в том, чтобы радовать и выражать радость, но в том, чтобы изливать горечь и злобу, боль и отчаяние, гнев и обиду. Только в этом отношении «Мечты и звуки» можно считать далеким предвестием «настоящего» Некрасова.
ПРОВИНЦИАЛЬНОЕ ДАРОВАНИЕ
В ПЕТЕРБУРГЕ
Неуспеваемость, вызванная полным отсутствием прилежания и какого-либо интереса к учебе, привела к закономерному результату. Сначала Николай остался в пятом классе на второй год, затем на третий, а начиная с июля 1837-го совсем перестал посещать занятия. 18 июля 1838 года Алексей Сергеевич Некрасов подал гимназическому начальству прошение: «Сын мой Николай, обучавшийся в ярославской губернской гимназии в 5-м кл[ассе], по расстроенному его здоровью, взят был мною для пользования в дом мой и продолжать науки в гимназии не мог; по выздоровлении же ныне я желаю определить его в Дворянский полк[13], потому покорнейше прошу выдать ему свидетельство о знании наук, коим он во время бытности в гимназии обучался, равно о поведении его. Подлинное подписал: помещик майор Алексеи Некрасов». Так, можно сказать, бесславно закончилось гимназическое обучение будущего поэта. Некрасов оставляет гимназию, не окончив пятый класс. Остается неизвестным, как, собственно, он провел целый год, в который, как значилось в выданном гимназией свидетельстве, совершенно не посещал занятий. Жил ли он в Грешневе (что более вероятно) или в Ярославле (что менее вероятно)? Знали ли родители, что сын фактически бросил учебу?
Можно лишь предполагать, как возникло решение отправить Некрасова в Дворянский полк. Видимо, фиаско со «статским» образованием сына дало возможность отцу «выступить вперед» и настаивать на образовании военном. Как уже говорилось, военная карьера была Алексею Сергеевичу понятнее и ближе. В николаевском государстве она к тому же была и наиболее выигрышной в смысле чинопроизводства и материального благополучия. Возможно, выбор именно петербургского (а не провинциального, которое обошлось бы дешевле) военно-учебного заведения был результатом некоторого компромисса между отцовским и материнским взглядами на способности и жизненные перспективы сына, и представлявшаяся возможность жить в столице должна была подсластить горькую пилюлю. Однако план изначально имел существенный изъян, сводивший его на нет, о котором А. С. Некрасов, возможно, не знал: в этом году набор в Дворянский полк не проводился.
Очевидно, Николай не имел выбора. Сказать, однако, что он ехал неохотно, было бы неверно. Скорее перспектива жизни в Петербурге его привлекала и, не исключено, даже вызывала восторг. Но вызвано это было не предстоящей учебой. Он собирался стать в столице знаменитым поэтом — это поприще представлялось ему бесконечно более блестящим и доходным, чем военная лямка, которую полжизни тянул его отец. Поэтому тетрадка стихов, которую Некрасов брал с собой, казалась ему намного более важным средством достижения жизненного успеха, чем отцовские рекомендательные письма влиятельным особам. При этом, видимо, возможность стать известным поэтом твердо связывалась в сознании юного Некрасова с пребыванием в столице. Мыслей о каких-то других путях «войти в литературу» (например, отправить стихи по почте в петербургский литературный журнал) ему тогда в голову не приходило. Это связано со специфическим «провинциальным» представлением о литературе как роде занятий, которое сложилось у Некрасова в Ярославле: литературной жизни в городе практически не было, и начинающий поэт мог судить о ней только по образу литератора, создававшемуся в тех стихах, которые он читал в журналах и которым сам подражал. Как ни странно, в данном случае это был худший из источников информации. Литература всегда склонна мистифицировать собственный образ, представать перед читателем в идеализированно-возвышенном виде. И особенно активно этим занимались писатели-эпигоны, изображая литературную жизнь как подмостки для деятельности возвышенных гениев, составляющих бескорыстное братство избранных, живущих в сферах чистой поэзии. В этом фантомном мире присутствовали и бескорыстные восторженные поклонники искусства, и меценаты, готовые осыпать золотом художника или поэта и ради самого искусства, и ради того, чтобы быть запечатленными в его бессмертных стихах. Гений в этом мире способен приносить своему носителю не только «святые» порывы вдохновения, но и славу, и богатство. Главный герой «драматической фантазии» Нестора Кукольника «Джюлио Мости», напечатанной в 1836 году в пятнадцатом томе «Библиотеки для чтения», восклицал:
Юный Некрасов стал жертвой этой мистификации. В его более поздних прозаических произведениях не раз описывается, как молодой провинциал, руководствуясь ложными представлениями о литературном мире, приезжает в Петербург, чтобы познакомиться со знаменитыми литераторами, обрести с их помощью покровителей, которые если не осыплют его золотом, то во всяком случае укажут дорогу к славе и богатству («всем известно, что Вальтер Скотт миллионы нажил писанием… Предположим, что не столь великое счастие мне поблагоприятствует, но пиит и половиною сего будет удовольствован…» — рассуждает герой его рассказа «Без вести пропавший пиита» Иван Грибовников). Эта ситуация, несомненно, автобиографична. Юному Некрасову представлялось невозможным стать литератором без того, чтобы попасть в Петербург, оказаться в центре литературной жизни. Только там жили гении, печатавшиеся в «Библиотеке для чтения», и спонсировавшие их меценаты.
Как ни странно, для Некрасова не был значимым вопрос, заслуживали ли его стихи славы и богатства. Скорее всего, он считал их хорошими, и они действительно были не хуже большинства других стихов, печатавшихся в «Библиотеке для чтения». Так же, как из-за Туношенского Некрасов не имел возможности справедливо судить о достоинствах стихов Бенедиктова и Пушкина, он тогда не мог объективно оценивать и качество собственной поэтической продукции. Согласно представлению о поэзии, сложившемуся у Некрасова в гимназии, чтобы быть гением, нужно не столько отличаться от других «гениев», сколько быть на них похожим, подражать их «высоким» мыслям, «глубоким» чувствам, сильным страстям. И в этом искусстве имитации, не имеющем ничего общего с настоящей поэзией, он вполне преуспел.
По сравнению с этой целью задача продолжить обучение не имела в глазах Некрасова большого значения. Отсюда
Двадцатого июля 1838 года Некрасов выехал в Петербург, оставляя в Грешневе поредевшую семью: в 1835 году Константин поступил в Московский кадетский корпус, в январе 1838-го скончался от воспаления легких Андрей. С родителями оставались Елизавета (девица на выданье), Анна и Федор, о будущем которого родители уже начали задумываться. Некрасов отправлялся в огромный и совершенно незнакомый город без сопровождения отца и крепостных слуг. Либо отец доверял выросшему сыну, либо несколько несерьезно относился к его будущему, либо желал сбыть с рук уже вполне взрослого отпрыска, не получившего к семнадцати годам образования и засидевшегося дома без определенных занятий и без всяких перспектив. Если отец и знал о страсти сына к стихотворству, то вряд ли видел в нем фундамент для прочной карьеры.
«Путешествие наше было весьма неудобно. — Надобно было проехать около 800 верст, вылезая на каждой станции из телеги и перекладываясь в другую. Из всех зданий, сооружаемых человеком, самое непрочное, бесспорно, то, которое на скорую руку громоздит себе путешественник, едущий на перекладных. Едва успеешь уложить пожитки и обжиться на них поудобнее, едва найдешь положение, в котором тряскость телеги не слишком чувствительна, — как уже пространство, отделявшее станцию от станции, исчезло: надобно опять вылезать из телеги, перекладывать вещи, платить прогоны, ссориться с смотрителем и внимательно присматривать за теплым народцем, с подозрительным любопытством осматривающим ваши пожитки» — так описывает поездку из Ярославля в Петербург герой романа «Жизнь и похождения Тихона Тростникова». У Некрасова путешествие заняло примерно неделю. Около 27 июля он прибыл в столицу и поселился на Разъезжей улице у безымянного солдата во «флигельке». Улица находилась в центральной части города, тем не менее состояла в основном из деревянных домов (первый каменный был построен на ней в 1836 году). По требованию городских властей застройщики должны были окружать дома деревьями, поэтому улица была зеленая и, возможно, чем-то напоминала Некрасову Ярославль[14]. До университета, находившегося на Васильевском острове, был примерно час ходьбы (молодым ногам, возможно, несколько меньше); до казарм Дворянского полка (Большая Спасская, дом 21) — семь верст (семь с половиной километров) — около полутора часов ходьбы. Рядом располагался Ямской рынок, минутах в десяти ходьбы — Литейный и Невский проспекты.
В общем, поселился Некрасов в довольно тихом месте, но одновременно недалеко от настоящего столичного Петербурга — с огромными домами, набережными, мостами, дорогими магазинами, красиво одетой публикой. На всё это молодой человек не преминул посмотреть в первые же дни пребывания в городе. Несомненно, что столица с самого начала произвела на Некрасова, до тех пор видевшего только Ярославль и, возможно, Кострому, огромное впечатление. Восторг юного провинциала от первого знакомства с Петербургом описан в поэме «Несчастные»:
Какими были первые шаги Некрасова в Петербурге, установить непросто, во многом из-за того, что его собственные воспоминания изобилуют противоречиями. В столицу он приехал с двумя достаточно широкими и неопределенными целями: первая (известная отцу) — завершить образование, вторая — (неизвестная Алексею Сергеевичу или не воспринимавшаяся им всерьез) — стать поэтом и получить от этого славу и деньги. Несмотря на то что первая задача была для Некрасова второстепенной, он занялся сначала именно ею, возможно, руководствуясь здравым рассуждением, что стать поэтом можно в любое время, а сроки приема в учебное заведение нельзя пропустить. Видимо, как Некрасов и утверждал, в первую очередь он посетил с рекомендательными письмами «жандармского генерала» Д. П. Полозова[15], а также остающуюся загадкой для исследователей дальнюю родственницу — «старуху Маркову». Возможно, что уже с рекомендацией от Полозова он побывал у знаменитого Якова Ивановича Ростовцева, командовавшего всеми военными учебными заведениями, «который принял его и сказал, что определить можно» (об этом последнем факте имеются сведения в воспоминаниях А. С. Суворина). Тем не менее в Дворянский полк Некрасов не поступил.
Этот момент представляет одну из ключевых вех некрасовской биографии, выстраивавшейся им самим. В подавляющем большинстве случаев Некрасов связывает его с собственной волей, решением поступить в университет, то ли появившимся еще в Ярославле («Надув отца притворным согласием поступить в Дворянский полк, я туда (в Петербург. —
Видимо, эти сообщения Некрасова нуждаются в корректировке. Как уже было сказано, набор в Дворянский полк в том году не проводился (о чем, вполне вероятно, Некрасов мог узнать только по приезде в Петербург). Скорее всего, это и была главная причина, по которой Некрасов в него не поступил, хотя, вероятно, вмешательство Ростовцева могло бы преодолеть даже такое препятствие. Начальник всех военных училищ был в силах также помочь поступить в другое учебное заведение. Однако само это обстоятельство могло натолкнуть Некрасова на мысль использовать его как средство избежать военного училища. Едва ли не единственной альтернативой ему для обучения сына дворянина среднего достатка был университет. По сообщению редактора «Вестника Европы» Михаила Матвеевича Стасюлевича, мысль об университете подсказал Некрасову случайно встреченный в Петербурге соученик по ярославской гимназии Андрей Глушицкий, только что ставший студентом. Проблема была в том, что вступительные испытания в университете завершились и поступить в этом году не было никакой возможности. Как представляется, именно в этом обстоятельстве и кроется исток последовавшей драматической истории.
Вряд ли А. С. Некрасов был абсолютно непримиримым противником университетского образования. Если отбросить его мифические «самодурство» и деспотизм, он не имел для этого причин — в это время университет не только еще не был для молодых людей окружен тем ореолом храма науки, который приобрел стараниями блестящих московских профессоров в 1840-е годы, но и их консервативными родителями пока не воспринимался как «опасное» место, рассадник вольнодумства и крамолы — эту репутацию он приобрел существенно позднее. Скорее всего, против университета Алексей Сергеевич принципиальных возражений иметь не мог, тем более что его собственную волю — о поступлении сына в Дворянский полк — исполнить было невозможно. В воспоминаниях Валериана Александровича Панаева, знакомого с Некрасовым практически с самого его приезда в Петербург, утверждается даже, что отец знал о намерении сына поступить в университет и скорее был готов этому способствовать. «Тогда, — рассказывал Некрасов, — я объявил отцу, что не хочу учиться в гимназии, а хочу поступить в университет. Отец согласился отправить меня в Петербург, а не в Москву, потому что в Петербурге жила родственница, старуха Маркова. Дал мне пятьсот рублей ассигнационных и письмо к Марковой, чтобы она оказала покровительство его сыну и пристроила его для приготовления в университет». Этому рассказу тоже нельзя доверять безоглядно, но утверждение, что отец не только знал о желании Николая поступить в университет, но и не препятствовал ему, выглядит весьма правдоподобно.
Причина же конфликта заключается в том, что Некрасов решил не возвращаться в Грешнево, где он вполне мог готовиться к поступлению в университет на следующий год, а остаться в Петербурге. Когда биографы, говоря об этой истории, осуждают отца Некрасова за то, что он лишил сына средств к существованию, подразумевается, что он не давал Николаю денег на учебу в университете, так сказать, отрезал ему дорогу к просвещению. На самом деле Алексей Сергеевич просто не желал, а возможно, и не мог оплачивать содержание в таком дорогом городе, как Петербург, сына, с его точки зрения, неизвестно чем занимающегося, по сути, праздного, о чем наверняка сразу сообщил ему.
Почему Некрасов не вернулся в родные места, а остался в Петербурге, имея 150 (или 500, что всё равно крайне мало для годичного проживания в столице) рублей ассигнациями и без надежды на дальнейшую помощь от отца? Очевидно, дело было не в подготовке к поступлению в университет. Уроки можно было брать, существенно дешевле, в Ярославле, у учителей ничем не хуже описанных им в воспоминаниях. Очевидно, что молодой провинциал рассчитывал добиться «славы и денег» на поэтическом поприще, а для этого ему нужен был Петербург.
Несмотря на то что образование было для Некрасова скорее второстепенной целью, Санкт-Петербургский Императорский университет его действительно привлекал. В июле следующего года он пытался поступить на факультет восточных языков и получил «единицы» (тогда «единица» была положительной оценкой) на экзаменах по библейской истории и катехизису, географии и статистике, всеобщей истории, русской истории и «тройку» по российской словесности. На экзамен по латыни он не явился (возможно, сделав неправильный вывод из обещания Петра Александровича Плетнева, тронутого бедственным положением молодого провинциала, к тому же начинающего поэта, походатайствовать за него в Совете университета). Набранные баллы не давали возможности поступления. Виноват был сам Некрасов: поступавшие одновременно с ним пятеро выпускников той же ярославской гимназии — Андрей Глушицкий, Юрий Пальмин, Аркадий Покровский, Павел Ильенков и Ильдефонс Коссов — получили на экзаменах вполне приличные баллы и были приняты.
Некрасов, по его собственным словам, поддавшись убеждению Плетнева, 4 сентября подал прошение о принятии его вольнослушателем на философский факультет и после этого некоторое время ходил на университетские занятия. За право посещать лекции вольнослушатели платили 100 рублей ассигнациями в год. Такая сумма была, видимо, непосильна для юного Некрасова. Однако благодаря выданной по просьбе Алексея Сергеевича справке о неспособности оплачивать обучение сына — «свидетельству о бедности» (получение которого также подтверждает, что принципиальных возражений против университетского образования у старшего Некрасова не было) и, видимо, покровительству Плетнева Некрасов был освобожден от уплаты этой суммы. Статус вольнослушателя давал возможность не только присутствовать на лекциях, но и сдавать экзамены и даже защитить по окончании учебы научную работу. Одновременно он освобождал студента от всякого контроля со стороны администрации. В следующем году Некрасов снова пытался поступить в университет в качестве обычного студента, но уже на юридический факультет. В этот раз он сдал экзамены существенно успешнее — получил по российской словесности пять баллов; по Закону Божьему и латинскому языку — по три; по логике, немецкому, французскому языкам, истории, арифметике — по два; по греческому языку — полтора; по географии и статистике, математике, геометрии — по одному; по аналитике и алгебре — ноль. Набранных баллов снова недоставало для поступления. Тем не менее вольнослушателем университета Некрасов продолжал числиться довольно долго — он забрал документы и был «уволен» 24 июля 1841 года. Видимо, потребность в систематических знаниях тогда так и не пробудилась.
Если к образованию Некрасов с самого начала относился легко, то существенно большую целеустремленность он проявил в отношении поэтической, литературной карьеры. Стремление попасть в круг литераторов, обрести сильных покровителей своего таланта было в нем в это время намного сильнее тяги к знаниям. И Некрасов быстро находит такую среду и начинает делать в ней определенные успехи. Конечно, единственный литературный круг, в который в это время Некрасов мог войти, — сообщество второразрядных писателей-эпигонов, подобных ему самому.
Здесь имело место везение, а точнее, случайность. Наряду с рекомендательными письмами к Полозову и к Марковой Некрасов, согласно воспоминаниям Матвея Авелевича Тамазова, востоковеда, дипломата и известного переводчика, имел подобное письмо и к бывшему смотрителю казарм лейб-гвардии Гренадерского полка отставному подполковнику Федору Федоровичу Фермору. Видимо, эта рекомендация, как и две другие, должна была, по замыслу отца Некрасова, помочь его сыну поступить в военно-учебное заведение. Остается неизвестным, что связывало Алексея Сергеевича с Фермором и в чем могла заключаться его помощь. Однако благодаря знакомству с ним Некрасов освоился в литературной сфере. Практически сразу после приезда в Петербург явившись в квартиру Фермора в доме 38 на Итальянской улице, Некрасов познакомился не только с хозяином, но и с его взрослыми сыновьями Павлом, Александром, Николаем и Владимиром. Ферморы не имели серьезного влияния в сфере военного образования (только старший сын Федора Федоровича, Павел, преподавал в Главном инженерном училище), но зато любили литературу. Некрасов во время визита признался, что пишет стихи и в поэзии видит свое призвание, и тем самым вызвал у Ферморов интерес и сочувствие. Впоследствии члены этой семьи не раз поддерживали будущего поэта материально в трудный период борьбы за литературное признание; Некрасов некоторое время подрабатывал в пансионе Григория Францевича Бенецкого, женатого на дочери Марии. Павел Федорович даже помогал ему распространять тираж первой книжки среди кадетов Главного инженерного училища.
Однако с самого начала наиболее близкие отношения сложились у Некрасова со средним из братьев Ферморов. Николай Федорович был колоритной фигурой; ему посвящены целых два литературных произведения — роман Феофила Матвеевича Толстого «Болезнь воли» и повесть Николая Семеновича Лескова «Инженеры-бессребреники». Он окончил в 1832 году Главное инженерное училище в Петербурге, служил в Варшаве, но не сошелся с местным начальством из-за неспособности брать взятки, был переведен в Санкт-Петербургскую инженерную команду, где продолжал служить в то время, когда познакомился с Некрасовым. Николай Фермор был человек благородный, кристально честный, при этом разочаровавшийся в окружающем мире, склонный к приступам тяжелой меланхолии, депрессии на грани серьезного душевного расстройства (впоследствии один из таких приступов привел его к самоубийству: летом 1843 года, когда их с Некрасовым пути уже разошлись, он бросился в море с корабля, на котором плыл за границу). Видимо, сама личность Николая Фермора произвела сильное впечатление на Некрасова — он вспоминал «приятеля» до самой смерти. Можно предположить, что объединяла их склонность к депрессии, видимо, уже тогда начавшая проявляться у Некрасова, хотя в стихах он и стремился ободрить Фермора и отвлечь его от грустных мыслей.
Сам Николай Фермор увлекался поэзией, был, по сообщению Лескова, поклонником Эдуарда Губера, автора мрачных стихов, намного более известного в истории русской литературы как талантливый переводчик, и сам писал эпигонски-романтические стихи. Так, в стихотворении «Я бы хотел!», обращаясь к возлюбленной (очевидно, такой же умозрительной, как воспеваемые в стихах юного Некрасова), Фермор высказывал желание «в туман преобразиться, / Чтоб пеленой своей тебя обвить», «Иль яростно могучею волною… на землю набежать, / В зыбучий дом унесть тебя с собою / И там с тобой разгульно вековать. / Или столпом ревущего волкана / Я бы хотел подняться к небесам».
Фермор имел связи в литературном мире и изъявил готовность ввести в него начинающего поэта. Едва ли не сразу после первой встречи с Некрасовым он представил его писателю, ученому и литературному критику Николаю Алексеевичу Полевому. Это знакомство нельзя не признать огромной удачей для Некрасова. В том эпигонском литературном кругу, который мог стать питательной средой для начинающего поэта, Полевой был одной из наиболее влиятельных персон не только как прославленный литератор, но и как негласный редактор журнала «Сын Отечества», издаваемого известным книгопродавцем Александром Филипповичем Смирдиным. В романе «Жизнь и похождения Тихона Тростникова» Некрасов дает ироническое описание своего визита к знаменитости: «Журналист, человек среднего роста, в зеленом халате, зелено-серых чулках и старых калошах, из которых проглядывали голые пальцы (чулки были тоже худые), при моем появлении вскочил с своего места и начал низко раскланиваться, как купец из-за прилавка; при каждом поклоне он делал несколько шагов в правую сторону и на половине четвертого поклона очутился наконец подле меня. Лицо его было желто, как воск, и худо, как скелет крысы; волосы, средней величины, были всклокочены, а глаза сверкали, как мне тогда показалось, огнем байроновского отчаяния». Эта ирония, конечно, вызвана давно изменившимся отношением к Полевому и самого Некрасова, и той части литературного мира, к которой поэт принадлежал в зрелые годы. В то время, когда Николай Фермор привел юного дебютанта к маститому литератору, тот вынужденно находился в кругу одиозных Фаддея Булгарина и Николая Греча, успев написать верноподданническую пьесу «Дедушка русского флота», за которую получил от Николая I бриллиантовый перстень. В 1838 году это не могло скомпрометировать Полевого в глазах юного провинциала, для которого он представлялся фигурой недосягаемой высоты и значимости.
Полевой был намного более сложной личностью, чем его тогдашние соратники и соперники Булгарин, Сенковский и Греч. Еще совсем недавно он был участником наиболее актуальных событий литературной жизни. С 1825 по 1834 год полный тезка Некрасова вместе с братом Ксенофонтом издавал один из наиболее ярких русских литературных журналов «Московский телеграф», в котором печатались такие замечательные поэты и прозаики, как П. А. Вяземский, Е. А. Баратынский, В. К. Кюхельбекер, В. И. Даль, А. Ф. Вельтман, А. А. Бестужев (Марлинский), В. Ф. Одоевский. Журнал поднимал на щит тогдашнюю новинку — романтизм, который только ко времени литературного дебюта Некрасова превратился в обветшалое прибежище эпигонов. Сам Полевой оставил образцы ультраромантической прозы: роман «Клятва при Гробе Господнем», повести «Абадонна», «Живописец», «Эмма» и др. Всё это, однако, касается «донекрасовской» эпохи. В 1834 году Полевой напечатал в «Московском телеграфе» отрицательную рецензию на вызвавшую одобрение императора пьесу Н. В. Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла». За подобную дерзость журнал был навсегда закрыт, Полевому запрещено заниматься издательской деятельностью, печатать произведения под своим именем. Запрет действовал недолго, однако Полевой был сломлен. Обремененный долгами, обширной семьей, едва сводящий концы с концами, несмотря на многочисленные приработки, по возвращении к литературной деятельности он перешел в стан Булгарина — Греча. Оказавшись в центре эпигонской литературы, он понизился в ранге как литературный критик и журналист; литература подлинная, первоклассная проходила мимо, встречая враждебность в кругу, к которому он теперь принадлежал.
Однако нельзя не признать, что вступление в ряды эпигонов было для него органично. Даже на вершине своей славы Полевой был не оригинальным писателем и ученым, а подражал сделанному раньше, просто делая это быстрее других, беря за образцы по-настоящему актуальные, новые явления в европейской и русской литературе. Провозглашая в своих романтических трудах оригинальность как высшее требование литературы, Полевой на деле считал нормой воспроизведение чужого. Поэтому «журналист» благосклонно отнесся к молодому поэту, чьи стихи были не лучше, но и не хуже других и похожи на всё, что печаталось в журналах, а следовательно, воплощали более или менее актуальные литературные тенденции.
Полевой практически молниеносно напечатал стихотворение Некрасова «Мысль» в десятой книжке «Сына Отечества», видимо, по собственному выбору:
«Журналист взял мою тетрадь, развернул наудачу и начал читать про себя. Сердце мое сильно забилось; я думал, что от приговора журналиста будет зависеть судьба всей моей будущности. «Прекрасно! прекрасно!» — сказал наконец журналист и начал читать вслух одно из моих стихотворений, где описывалась ночь, озаряемая полной луною, и пр.
— Хорошо, почтеннейший, а сколько вам лет?
— Шестнадцатый год, — отвечал я.
— Очень хорошо. Я непременно напечатаю одно из ваших стихотворений».
К стихотворению было сделано примечание: «Первый опыт юного, 16-тилетнего поэта». Впоследствии Некрасов признавался, что был чрезвычайно доволен этим примечанием и особенно самим фактом появления своего произведения в печати: «Забуду тот нелепый восторг, который заставлял меня бегать, высуня язык, когда я увидел в «Сыне Отечества» первое мое стихотворение, с примечанием, которым я был очень доволен». В следующем, ноябрьском номере «Сына Отечества» были опубликованы еще два стихотворения из некрасовской тетради — «Безнадежность» и «Человек». В 1839 году Полевой продолжал печатать стихотворения Некрасова в редактируемом им журнале. В первом номере было опубликовано стихотворение «Смерти», в шестом (вышедшем в свет в сентябре) — «Изгнанник», возможно, написанное уже в Петербурге (в журнальной публикации оно посвящено Н. Ф. Фермору).
В течение 1838 года Некрасов не раз посещал Полевого (о чем свидетельствуют записи в дневнике последнего), несомненно, относился к литератору с большим пиететом и с уважением внимал его суждениям и советам. В том, что на протяжении не менее полугода Полевой выступал в роли покровителя и литературного наставника начинающего поэта, сомнений быть не может. Однако содержание их бесед неизвестно. Какой мудростью мог поделиться с честолюбивым дебютантом литературный инвалид? В любом случае несомненно, что направить начинающего стихотворца на настоящий поэтический путь он способен не был.
Полевой, сохранивший многочисленные знакомства и пользовавшийся авторитетом как у начинающих, так и у маститых писателей, видимо, ввел Некрасова в более широкие литературные круги. В его доме бывали не только разнообразные эпигоны, но и серьезные литераторы: кавалерист-девица Надежда Дурова, начинающий водевилист Федор Алексеевич Кони, Николай Иванович Надеждин, Сергей Николаевич Глинка, Иван Иванович Панаев и многие другие. Видимо, эти знакомства также пошли на пользу Некрасову. В 1839 году в газете «Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», редактировавшейся А. Ф. Воейковым и А. А. Краевским, были напечатаны стихотворения «Моя судьба» (в № 12), «Два мгновения» (в № 14) и «Рукоять» (в № 25). Попал Некрасов и в так много значившую для него «Библиотеку для чтения»: в седьмом номере за тот же год здесь было опубликовано его стихотворение «Жизнь».
На первый взгляд результаты деятельности Некрасова по обретению своего места в литературе в 1838–1839 годах выглядят впечатляюще. Он напечатал в столичных изданиях, считавшихся серьезными, восемь стихотворений, а значит, уже имел право носить звание поэта в, так сказать, профессиональном значении этого слова[16]. Некрасов получил покровительство знаменитого и влиятельного литератора, обзавелся знакомствами, стал вхож в редакции журналов, даже получил «своего» заинтересованного критика в лице Федора Николаевича Менцова, в седьмом номере «Журнала Министерства народного просвещения» за 1839 год назвавшего его стихотворения произведениями «не первоклассного, но весьма замечательного дарования».
На деле за всем этим крылось настоящее поражение. Ничто из достигнутого не приносило не только богатства, но и просто средств к существованию. Обретенный покровитель Полевой сам обретался в нужде и не мог указать пути к богатству. Никаких вельмож-меценатов, стремившихся осыпать золотом молодого поэта за его гениальность или готовность прославить их своей лирой, не было видно. В Николаевскую эпоху институт покровительства искусству был разрушен, аристократия утратила интерес к литературе и не испытывала большого желания быть прославленной в каком-либо журнале. Знаменитый баснословно щедрый книгоиздатель Смирдин сам испытывал материальные трудности и даже Полевому уже не мог платить былые гонорары. Жить же только на заработки от поэзии такого типа, который культивировал Некрасов, было нельзя. Практически все те поэты, стихами которых он упивался в Ярославле, читая «Библиотеку для чтения», включая блистательного и сверхпопулярного Бенедиктова, зарабатывали на жизнь вполне прозаически, на государственной службе, усердно делая карьеру.
К сожалению, эту простую правду литературной жизни Некрасов узнал на собственном опыте. Неизвестно, сколько платили ему те журналы, в которых он печатался в эти годы; очень вероятно, что не платили вовсе, но если и платили, то сущие гроши. Ни в какое учебное заведение, которое могло бы предложить ему стипендию, хотя бы незначительную, он не поступил. Петербург — дорогой город, даже если, экономя на извозчиках, ходить пешком. Привезенные из Ярославля деньги быстро кончились, причем в самое неподходящее время — поздней осенью, которая в Петербурге особенно неприветлива к нерасчетливым приезжим. Сохранилось несколько записей рассказов Некрасова об этом едва ли не самом драматическом периоде его жизни. Наиболее выразительный и подробный звучит так:
«Задолжал я солдату на Разъезжей 45 рублей. Стоял я у него в деревянном флигельке. Голод, холод, а тут еще горячка. Жильцы посылали меня ко всем чертям. Однако я выздоровел, но жить было нечем, а солдат пристает с деньгами. Я кое-как отделываюсь, говорю, что пришлют. Раз он приходит ко мне и начинает ласково: «Напишите, что вы мне должны 45 руб., а в залог оставляйте свои вещи». Я был рад и сейчас же удовлетворил его просьбу. Ну, думаю себе, гора с плеч долой. Отправляюсь к приятелю на Петербургскую сторону и сижу до позднего вечера. Возвращаюсь домой вдоволь наговорившись и совершенно уверенный в том, что солдат меня не скоро теперь потревожит. Дворник пропустил меня с какой-то улыбочкой: извольте мол, попробуйте итти. Подошел я к флигельку и стучусь. «Кто вы?» — спрашивает солдат. — «Постоялец ваш, Некрасов», — отвечаю. — «Наши постояльцы все дома», — говорит. «Как, говорю, все дома: я только что пришел!» — «Напрасно, говорит, беспокоились: вы ведь от квартиры отказались, а вещи в залог оставили…»
Что было делать? Пробовал бедняга браниться, кричать — ничто не помогло, солдат остался непреклонен. Была осень, скверная, холодная осень, пронизывающая до костей. Некрасов ходил по улицам, устал страшно и присел на лесенке одного магазина; на нем были дрянная шинелишка и саржевые панталоны. Горе так проняло его, что он закрыл лицо руками и плакал. Вдруг слышит шаги. Смотрит — нищий с мальчиком. «Подайте Христа ради», — протянул мальчик, обращаясь к Некрасову. Старик толкнул мальчика: «Что ты? не видишь разве, он сам к утру окоченеет».
— Чего ты здесь? — спросил нищий.
— Ничего.
— Ничего, ишь гордый! Приюту нет, видно. Пойдем с нами.
— Не пойду. Оставьте меня.
— Ну, не ломайся. Окоченеешь, говорю. Пойдем, не бойся, не обидим.
Делать нечего — пошел. Пришли они в 17-ю линию Васильевского острова. Теперь этого места не узнать, всё застроено. А тогда был один деревянный домишко с забором и кругом пустырь. Вошли они в большую комнату, полную нищими, бабами и детьми. В одном углу играли в карты. Старик подвел его к играющим.
— Вот грамотный, а приютиться некуда. Дайте ему водки, иззяб весь.
Некрасов выпил полрюмки. Одна старуха постлала ему постель, подложила под голову подушечку. Крепко уснул, а когда проснулся, в комнате никого не было, кроме старухи».
Этот случай, конечно, был тяжело пережит молодым человеком, однако всё-таки остался эпизодом. На дно жизни Некрасов не опустился. Для этого не было по-настоящему серьезных причин. Литература в то время давала возможность не умереть с голоду, конечно, при отказе от амбиций и готовности много работать и писать при этом по-другому и о другом, в непрестижных жанрах. Переводы, переделки, рецензии, заметки и другая литературная продукция пользовались спросом благодаря росту популярности журналов, характерному как раз для тех лет, когда Некрасов явился в Петербург. Он хотел вступить в литературный мир, в котором богатые меценаты осыпают золотом воспевающих их поэтов, представляющих собой братство избранных сынов гармонии. В реальности ему пришлось познать другую сторону, изнанку литературной жизни, напоминающую толкучий рынок, где способные к литературным занятиям люди всех возрастов и сословий пытаются продать издателям и редакторам свою продукцию. Некрасов был вынужден адаптироваться к рыночным условиям.
Видимо, возможность первого литературного заработка (помимо гонорара за стихотворения, если таковой был выплачен начинающему поэту) предоставил Некрасову тот же Полевой, который проявил сочувствие к молодому провинциалу и направил его по примерно тому же пути, которым сам давно был вынужден идти, чтобы прокормить большое семейство. «Ради ли одного приличия, или в самом деле из участия, журналист подробно расспросил меня об моем положении и, узнав, что я приехал в Петербург учиться, очень хвалил мое намерение. Он также вызвался помочь мне в средствах к содержанию и предложил было мне сделать опыт перевода» — сказано в «Жизни и похождениях Тихона Тростникова». В романе главный герой вынужденно отказывается от предложения «журналиста», поскольку не знает французского языка; в автобиографии же Некрасов признаёт, что заработок у Полевого имел: «Н. Полевой… дал мне работу, [я] переводил с французского, писал отзывы о театральных пьесах, о книгах. Ничего о них не зная, ходил в Смирдинскую библиотеку-кабинет, бирал кое-какие материалы, и заметки [с]оставлялись. Так я писал и сам учился». Возможно, подобный заработок давал ему уже в 1839 году Осип Сенковский — в его «Библиотеке для чтения» были напечатаны критические заметки Некрасова о текущей литературе[17]. Видимо, этих заработков не хватало, и Некрасов пробовал себя в еще более «низком» окололитературном труде: по собственным воспоминаниям, он придумал сочинять «забавные стишки» для купцов-гостинодворцев и продавал их за небольшие деньги.
Некрасов недолго задержался в «углах». Доброта Полевого, не раз засвидетельствованная современниками, простерлась так далеко, что в конце ноября — начале декабря 1838 года Некрасов даже жил в его квартире. В декабре он переселился на квартиру профессора Санкт-Петербургской духовной семинарии Дмитрия Ивановича Успенского (в 6-м квартале Рождественской части, в доме купца Трофимова у Малоохтинского перевоза), с которым его познакомил, несомненно, Полевой и который за небольшую плату не только предоставил жилье, но и взялся подготовить Некрасова к университетским экзаменам по латыни и древнегреческому языку[18]. Из-за возникших разногласий после неудачного экзамена в университете Некрасов в сентябре 1839 года покинул Успенского и переселился на Васильевский остров, видимо, в чрезвычайно бедную квартиру. Оттуда его в середине октября «забрал» пораженный нищенской обстановкой молодой художник и музыкант Клавдий Андреевич Данненберг, сам человек небогатый, и поселил у себя на 2-й линии Васильевского острова, в доме 132. С Данненбергом у Некрасова сложились приятельские отношения, и они делили жилье (несколько раз переезжая, но не покидая Васильевского острова) до мая 1840 года.
Новый приятель оказался не только добрым, но и предприимчивым, судя по всему, под стать Некрасову: совместно они замышляют целый ряд вполне «торговых» проектов, сведения о которых мелькают в письмах Данненберга. Проекты эти, с одной стороны, выглядят прожектерскими, наивными, чем-то напоминая первоначальное намерение Некрасова разбогатеть на романтической поэзии; с другой — практическими, соответствуют «торговому» духу новой эпохи: издавать альманах, написать оперу «Испанка» (Данненберг — музыку, Некрасов — либретто). Ни один из них не осуществился, и иного заработка, кроме поденной журнальной работы, у Некрасова в ранние петербургские годы не было. Жизнь в бедной квартире, в складчину, когда они с Данненбергом имели на двоих одну пару сапог и плащ (если один приятель выходил в город, второй был вынужден сидеть дома), имела характер и веселой и вольной богемы, скорее всего не чуждой и любовных историй, о которых сохранились только смутные намеки, но одновременно и борьбы за существование, на грани голода.
Поделиться книгой: