Помоги проекту - поделись книгой:
Сохранился альбом Кулаковского, предназначенный для записи стихотворений, который в работах об основоположнике якутской литературы именуется «Песенником».
Объем тетради составляет 45 страниц, и здесь можно найти произведения А. С. Пушкина: «Буря», «Клеветникам России», «Полтавский бой», «Пророк», монолог из «Бориса Годунова» и М. Ю. Лермонтова: «Ветка Палестины», «Спор», «Два великана», «Казачья колыбельная песня», стихи А. В. Кольцова: «Что ты спишь, мужичок?», «Песня пахаря», «Песня старика», «Разлука», «Песня разбойника» и басни И. А. Крылова: «Ворона и Лисица», «Мартышка и Очки», «Лисица и Виноград», «Чиж и Голубь», «Стрекоза и Муравей», произведения Н. А. Некрасова и Г. Р. Державина, В. А. Жуковского и И. С. Никитина, Я. П. Полонского и М. М. Хераскова, Н. Г. Цыганова и И. 3. Сурикова.
«Песенник» похож на многочисленные альбомы стихов, которые имели тогда хождение в среде учащейся молодежи, но при этом существенно отличается от них внутренней выстроенностью.
И хотя некоторые стихи, включенные в «Песенник», кажутся слишком разнородными, они органично соединяются друг с другом, встраиваясь в жизнь человека, соединившего их не только на страницах учебной тетради, но и в собственном творчестве.
Из воспоминаний учеников Вилюйского училища известно, что Кулаковский читал на якутском языке переведенные им произведения А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и А. В. Кольцова.
А в 1924 году, оплакивая трагическую гибель своего старшего брата Ивана Елисеевича Кулаковского, Алексей Елисеевич переведет стихотворение Николая Григорьевича Цыганова «Речка», входящее в состав «Песенника», составленного им три десятилетия назад…
Так случится, что строки русского поэта:
вместят сердечную боль Алексея Елисеевича и, зазвучав по-якутски, станут шедевром якутской лирики.
И как тут не вспомнить мысль Алексея Кулаковского, сформулированную им в реферате «Характеристика романтизма по произведениям Жуковского» тогда же, когда и составлялся «Песенник»: «Хотя Жуковский больше переводил, чем писал оригинальные произведения, однако он был поэт в полном смысле слова, а не переводчик только потому, что он переводил поэзию. Переводчик… в стихах есть творец, так как, чтобы переводить стихи, необходимо самому перечувствовать все те чувства, которые волновали душу самого поэта…
Романтизм в русской литературе, введенный Жуковским, должен был принять тем более резкие черты, что собственное настроение Жуковского гармонировало с характером романтизма: романтизм отличался фантастичностью, чудесностью, и Жуковский имел богатую фантазию и мечтательный характер; романтизм носил характер элегический — и у Жуковского было грустное настроение, как у человека, не нашедшего личного счастья»…
По признанию самого Кулаковского, в училище больше всего увлекали его естественные и точные науки, и хотя увлечение это подтверждают сохранившиеся черновики достаточно оригинальных решений сложных задач и теорем по планиметрии[31], но всё же главным интересом писателя, уже в ученические годы, стало то, что потом назовут
Об этом самом главном для себя и думал девятнадцатилетний Алексей, когда в реферате «Главнейшие достоинства поэзии Пушкина» писал, что национальность поэзии Пушкина есть одно из главных достоинств ее.
«Пушкин, — утверждал Кулаковский, — обладал изумительной способностью понимать дух, положение, быт своей нации… Народность его преимущественно в языке, в котором выразились главные свойства русского ума и чувства. Вполне усвоив живую, народную речь, Пушкин с гениальным искусством применил ее к выражению самых разнообразных впечатлений, самых утонченных движений чувства».
Сказано это было о русском поэте, о русском языке, но, размышляя о русской и мировой литературе, Кулаковский всегда экстраполировал свои наблюдения на якутскую почву, и его слова о А. С. Пушкине являются, по сути, вполне продуманной программой построения будущей якутской литературы, как народоведения.
Мы уже говорили, что выросший под челюстями олонхосутов, «вне сферы влияния русского языка» Кулаковский начинает изучать якутский язык, только оказавшись в русскоязычном Якутске.
Возможно, определенную роль в этом увлечении сыграла книга И. А. Худякова «Верхоянский сборник. Якутские сказки, песни, загадки и пословицы», вышедшая в Иркутске в 1890 году, с которой как раз в середине последнего десятилетия XIX века и познакомился ученик Якутского реального училища Алексей Кулаковский.
Свои последние летние каникулы Алексей Кулаковский провел в 1896 году у родителей в местности Учай Ботурусского улуса.
19 июня он был в Таатте у брата Ивана Елисеевича.
Никаких подробностей последнего летнего отдыха Алексея Кулаковского не сохранилось, но судя по воспоминаниям людей, знавших его, именно тогда с Кулаковским произошли разительные изменения.
«Он в корне изменился к окончанию учебы, — вспоминал народный сказитель, друг детства и юности Кулаковского Егор Дмитриевич Кулаковский. — Всё время занимался сочинением песен. Сложил песню о заводах и фабриках».
Так совпало, что в этом же 1896 году ссыльный поляк Вацлав Серошевский, проживший в Якутии 12 лет и собравший огромный материал о коренном населении, выпустил в Петербурге свой фундаментальный труд «Якуты».
Впервые многое о якутах узнали из этого труда не только петербургские читатели книги Вацлава Серошевского, но и сами якуты…
31 мая 1897 года в Якутском реальном училище состоялся первый выпуск.
Училище закончили пять человек: Г. Бушуев, Д. Гиммер, П. Терру, А. Кулаковский и В. Жуковский.
Из них только А. Е. Кулаковский и сын этнографа В. Ф. Трощанского В. В. Жуковский получили аттестат, допускающий к переводу в дополнительный класс.
Из них только Алексей Кулаковский был якутом.
Он вообще стал первым якутом, окончившим Якутское реальное училище…
Надо сказать, что в годы учебы в Якутском реальном училище у Алексея Кулаковского завязались знакомства, сохранившиеся на всю жизнь.
Таким было, например, его знакомство с Семеном Барашковым.
С. П. Барашков, два года проучившись в приготовительном классе, был переведен в первый класс, когда в училище поступил и Кулаковский.
С 20 марта 1893 года семнадцатилетний Барашков вынужден был оставить учебу, чтобы помогать отцу, занимавшемуся снабжением Успенского прииска Витимской системы.
Однако товарищеские отношения сохранились.
И когда полтора десятилетия спустя Кулаковский снова встретился с Барашковым, товарищеские отношения переросли в настоящую дружбу, которая оказалась чрезвычайно плодотворной для всей Якутии…
АЛГЫС — ЭТО БЛАГОСЛОВЕНИЕ
«Носи с собой старца в заплечном мешке, чтоб пользоваться его советами»…
«У старших бери алгыс, а у молодых — дружбу»…
Эти пословицы Алексей Елисеевич Кулаковский запомнил с детства и всегда следовал им, хотя это не всегда приносило ему очевидную пользу.
31 мая 1897 года двадцатилетний Алексей Кулаковский получил аттестат об окончании Якутского реального училища. Начиная с этого дня и до января 1888 года, когда он приступил к работе помощником письмоводителя Ботурусской инородной управы, в его биографии образуется семимесячный перерыв. Не найдено никаких документов и свидетельств о занятиях Кулаковского, кроме составленного 25 сентября 1897 года прошения инородца II Хатылинского наслега Ботурусского улуса Степана Инокентьева, поданного старостам III и IV Жохсогонских наслегов.
Можно предположить, что Алексей Елисеевич Кулаковский, который более всего стремился получить образование, пытался изыскать в эти месяцы возможность для продолжения учебы, возможно, с этими попытками были связаны и его — «зимою два раза ездил в город» — поездки в Якутск.
Шансы на продолжение образования у Кулаковского были. Полученный в реальном училище аттестат предоставлял право на поступление в институт. Можно было — такие прецеденты имелись! — попробовать похлопотать об оплате обучения за счет казны.
Как явствует из письма В. В. Жуковскому, Кулаковский встречался в Якутске с одноклассником Григорием Бушуевым, расспрашивал о знакомых, и хотя возобновить отношения с бывшими товарищами по училищу не удалось, но попытки такие Кулаковским предпринимались…
«Зимою два раза ездил в город, — писал он В. В. Жуковскому, — причем в первый раз виделся с Гришей, который обещал показать твое письмо к нему, но во второй мой приезд не только не исполнил это обещание, но даже не счел нужным повидаться со мною, говоря посланнику моему, что будет мыться в бане. Этот незначительный сам по себе поступок его сильно меня огорчил, так что я чуть не расплакался… Я вообще туго и медленно сближаюсь с человеком, но зато нелегко разуверить меня в друге, о котором раз возымел хорошее мнение, на этом основании только я не хочу серьезно негодовать на Гришу…»..
Впрочем, вполне возможно, что попытки более интересного устройства в жизни А. Е. Кулаковский предпринимал, ожидая подыскиваемого родителями места помощника письмоводителя, и составленное им в сентябре прошение Степана Инокентьева было как бы экзаменом на эту должность…
Попыткам сына продолжить образование родители не сочувствовали. Во-первых, и возможностей таких — все равно пришлось бы залезать в долги! — не было, а, во-вторых, и результат был не известен. Те редкие якуты, которым удалось получить высшее образование, как правило, уже не возвращались назад и, женившись в чужих краях, как бы переставали быть якутами, забывали язык и родню…
Как считает Г. П. Башарин, родители Кулаковского «счастье своего сына усматривали в трояком идеале».
«Алексей должен был: во-первых, стать улусным суруксутом-письмоводителем, во-вторых, жениться на богатой невесте и, в-третьих, иметь хозяйство, жить близко от стариков, содержать их, а в случае их смерти, говоря по-якутски, кинилэр унуохтарын тутуохтаах этэ, то есть должным образом похоронить.
Алексей Елисеевич, будучи человеком мягкого характера, любящим сыном, поддался влиянию традиции и был вынужден считаться с мнением родителей. Он испробовал указанные три пути обретения счастья»[33].
Восхождение к должности улусного суруксута-письмоводителя Алексей Кулаковский начал помощником письмоводителя В. В. Шестакова в Ботурусской инородной управе.
Жил тогда будущий основоположник якутской литературы в Чурапче, квартируя у Тимофея Михайловича Скрыбыкина.
В «Письме другу «Митяю», написанном, вероятно, вначале января 1898 года, Кулаковский писал, что он не стремится «потуже набить карманы», а, взлетев «в гулко звенящую, сияющую высоту небес» и воссев на их «блистающей, светлой вершине», созерцает мир и размышляет о земле родимой, видимой им «ослепительно яркой звездой», «с первого дня творения» до «его последнего дня».
Но это в письме другу легко было взлетать и восседать на блистающих вершинах. В реальной жизни помощника улусного письмоводителя всё оказалось скучнее и мельче. Первые дела Кулаковского в этой должности никакого материала для размышлений о «земле родимой» как «ослепительно яркой звезде» не давали.
Прежде всего Кулаковскому поручено было составить список экономических магазинов и приписанных к этим магазинам жителей. Потом он подготавливал предписание Телейскому родовому управлению о вручении повестки Максимову о краже лошади у Великанецкого, а также составлял предписания Алданскому родовому управлению по поводу хранения дела о самовольно выкошенном Сергеем Микешевым сене…
Поначалу дел было немного, но постепенно нагрузка возрастала.
Из составленной Людмилой Реасовной Кулаковской хронологии видно, что уже к концу первого месяца службы практически вся бумажная работа в Ботурусской инородной управе легла на плечи молодого помощника письмоводителя…
24 января 1898 года А. Е. Кулаковским было написано девять разных документов Ботурусской инородной управы…
31 января 1898 года А. Е. Кулаковский подготовил тринадцать разных документов Ботурусской инородной управы…
Какими именно документами занимался Кулаковский, видно по списку дел за 3 февраля 1898 года. Он составил в этот день:
1. Ведомости:
а) О взыскании податей и повинностей с инородцев Ботурусского улуса за январь 1898 года.
б) О состоящей за инородцами Ботурусского улуса больничной недоимке за февраль 1898 года.
в) О состоящей в Ботурусском улусе хлебной недоимке.
2. Докладные Ботурусской инородной управы в Якутское окружное полицейское управление:
а) Об отсутствии беглых и беспаспортных лиц за январь месяц.
б) Об отсутствии дезертиров и иногородних лиц за январь месяц.
3. Ведомости в Якутское окружное полицейское управление:
а) О ценах, существовавших в течение минувшего января месяца на съестные припасы.
б) О справочных ценах, существовавших в течение минувшего января на рабочих людей, строительные инструменты и материалы.
в) О состоящих на причислении в Ботурусском улусе ссыльных, с подразделением их на категории, а также не имеющих статейных списков.
4. Подготовил реестр господину товарищу прокурора Якутского окружного суда 2-го участка Якутского округа об исполнении и неисполненных приговорах судебных мест за январь месяц.
Работы было много, но трудно назвать ее захватывающе-интересной для двадцатилетнего человека, в котором — вспомните о его переводах, о его рефератах! — уже проснулся литературный талант…
Удовлетворяло ли Кулаковского положение, в котором он оказался?
Нелепо и рассуждать об этом.
После чтения книг, после разговоров, приобщающих к высотам мировой культуры, после стремления перечувствовать всё, что волновало души великих русских поэтов, после счастливых попыток проникнуть в самую суть их творчества, после живого общения со сверстниками, после юношеских мечтаний о подвиге гражданина, любящего свое отечество, он ясно чувствовал, как засасывает его сонная якутская глубинка…
«На первых порах я сильно негодовал, видя канцелярские порядки… — как бы подводя итоги первого месяца своей работы в Ботурусской инородной управе, написал А. Е. Кулаковский своему товарищу по училищу В. В. Жуковскому — Судопроизводство у нас оказывается в самом плачевном состоянии, о каком и вообразить трудно… жизнь при управе не слишком-то по нраву мне и хочу как-нибудь отделаться отсюда. Я пока не наметил — какой образ жизни поведу, вероятнее всего позабуду всё вынесенное из училища, оставлю все «мечтания благородные»… буду строчителем в наслегах, буду писать и за и против давшему больший приз, лишь самому мягче, да теплее, да сытее было. Вообще итог должен будет сводиться к тому — как бы потуже набить карманы, как это замечается у весьма и весьма многих «пишущих якутов»…».
Поразительно, как много горечи скрыто в этих размышлениях молодого Кулаковского о судьбе «пишущих якутов». Еще поразительнее бесстрашное, реалистически-жесткое моделирование своей возможной — «вероятнее всего позабуду всё вынесенное из училища, оставлю все «мечтания благородные» — судьбы…
Поводом для письма послужила смерть отца Жуковского, народовольца Василия Федоровича Трощанского, которая произошла в селении Черкёх Ботурусского улуса[34].
Разумеется, сам Кулаковский понимал, что письмо-сообщение товарищу по столь печальному поводу— не лучшее место для исповеди. Но это свидетельствует не о недостатке деликатности у автора, а об отчаянном одиночестве, в котором тот оказался в Чурапче.
Чем-то А. Е. Кулаковский был сейчас похож на описанного покойным Трощанским якута, у которого и жена, и престарелые родители, и скот, и собака, и кошка «живут впроголодь изо дня в день всю жизнь и только изредка насыщаются до отвалу; и можно с уверенностью сказать, что даже мыши в юрте живут голодом, так как поживиться у хозяина нечем».
Помощнику письмоводителя Ботурусской инородной управы Алексею Елисеевичу Кулаковскому не хватало не хлеба, а живого человеческого общения, но общение это было ему еще нужнее, чем хлеб.
В. Г. Короленко, отбывавший ссылку в Амге, недалеко от Чурапчи, писал, что мороз в 25 градусов кажется здесь настоящим веянием весны.
«Раз начавшись, это смягчение идет уже неуклонно. Дни быстро прибывают. Зима начинает отступать. Переходный промежуток занимает короткое время. Только по ночам духи зимы вокруг юрты мечутся и стонут… Лошади чувствуют это и бегают вокруг двора с сумасшедшими глазами, распустив по ветру хвосты и длинные гривы…
Этот период, когда зима еще отстаивает свои права, в тех местах длится недолго, до начала апреля. В это время ветры всё меняются. То они дуют с океана суровым холодом, то начинаются сравнительные оттепели. Так среди резких перемен проходят две-три недели. Земля в это время тверда, как камень. Наконец под влиянием все прибывающего дня в воздухе чувствуется тепло. Снег как будто оживает: под ним начинают журчать ручьи, которые быстро несутся по твердой еще, как камень, земле. Наступает еще один парадокс: лето наступает среди зимы. Кругом лежит еще снег, но тепло совершенно по-летнему».
Именно в эту пору родители помощника письмоводителя Алексея Кулаковского приступили к реализации второй части своего мудрого плана — женитьбе сына на богатой невесте.
В один из таких дней, 19 апреля 1898 года, Алексей Кулаковский обвенчался с семнадцатилетней «толстушкой» — Анастасией Егоровной Оросиной, младшей дочерью известного в округе богача Егора Васильевича Оросина[35].
«У Оросина было две дочери: любимая дочь Анна и «кейге кыыс» (нелюбимая) Анастасия, — пишет Е. П. Башарин. — Родители Кулаковского, сознавая свою бедность и незнатное происхождение, сватали сыну Анастасию. Им, конечно, хотелось бы, чтобы Алексей женился на Анне, но они боялись большого за нее калыма».
Алексей Елисеевич спорить с родителями не стал.
Конечно, Анна Оросина была красивее, чем выбранная в невесты Анастасия, но
Кулаковского вполне устраивала «плосколицая и узкоглазая», нетребовательная Анастасия. И хотя не вспыхнуло между молодыми безумной любви, но установились хорошие отношения, чему способствовали добрый характер невесты, ее музыкальность и, конечно, надежда, что за Анастасию потребуют небольшой калым, а приданое будет богатое.
Поделиться книгой: