Свадьба до мажор

— Я приеду, конечно, приеду! — заторопился Ласточкин с ответом.

— Я тебе ключи от дома дам. Прямо сегодня. Ну, вдруг я задержусь. Чтобы ты не ждал.

— Если ты считаешь нужным, — деликатно отреагировал Ласточкин.

В груди его что-то екнуло. Он перевел дух и продолжил:

— Ты такая… Ты родная и незнакомая одновременно! Ты — загадка.

Маргарита ничего не ответила, только сжала его руку.

… — Петр, ты бы поел, — сказал Аверина, когда Ласточкин вернулся за стол.

— Не хочу, — отмахнулся он, но тут же спохватился: — Я что-то так перенервничал за эти дни. Просто нет аппетита.

— Жаль, очень вкусные салаты, — ровно произнесла Аверина. Она все так же прочно и спокойно сидела на стуле, словно и не прошло четырех часов. Ласточкин положил себе для вида колбасы и, не удержавшись, посмотрел в сторону Маргариты. Та с готовностью, еле заметно кивнула ему. Ласточкин покраснел, закашлялся, скосил глаза на Аверину. Та невозмутимо жевала мясо.

— Что-то очень жарко, — пробормотал Ласточкин, — надо проветриться.

— Осторожней, не простудись, — Аверина кивнула в сторону раскрытого окна.

— А я на улицу выйду. Тут как раз сквозняк, а на улице ровная прохлада, — громко ответил Ласточкин. Он понял, что Марго его услышала. «Интересно, выйдет она за мной? Или нет? Если выйдет, то…» — Ласточкин не додумал. Он уже вышел из зала и наблюдал, как бывшая жена что-то объясняет гостям, потом она встала, прошла вдоль столов, с кем-то заговорила, с кем-то посмеялась и в конце концов оказалась близко к дверям. Ласточкин следил за ней и думал: «А ведь это все ради меня! Вот, все это! И платье, и прическа, и эти туфли на высоком каблуке. А серьги?! Огромные! Она же терпеть не могла сережки — и не носила. Ради меня она сегодня такая. Нет, конечно, свадьба Костика все-таки. Но как она на меня смотрит! Какие у нее глаза! Столько лет прошло — и она наконец простила. Опять же ради Костика, может быть. Или ради нас с ней? Она пригласила меня. Как же я хочу вернуться в нашу квартиру! Столько лет жил и даже не понимал, как мне все это нужно!»

Ласточкин очнулся, когда его окликнула Маргарита.

— Сбежал?

— Мы оба сбежали, тебе не кажется? — Ласточкин взял ее за руку.

— Я так счастлива сегодня, — сказала Маргарита.

— Сын женился, — согласился Ласточкин.

— Не только поэтому.

— А почему еще?

— Приезжай к нам, — не ответила на вопрос Марго. Она сказал «к нам», но Ласточкин-то уже знал, что из ресторана молодые поедут в свою новую квартиру. И завтра, как и потом, дома никого, кроме бывшей жены, не будет.

— Конечно. Обязательно.

«Она все это сделала ради меня!» — подумал еще раз польщенный Ласточкин.

Петр Алексеевич был добрым человеком, он не искал в хорошем сомнительное. Ему не могло прийти в голову, что бывшая жена могла утомиться одиночеством, что она отчаялась найти мужа — подрастающий сын, вероятно, пугал возможных претендентов. И он не знал, что, разглядывая этих нечастых своих попутчиков, Маргарита Яновна про себя вздыхала: «Нет, это — не Ласточкин. К этому надо привыкать, и черт знает, что под этой любезностью может быть!» Ласточкин не думал о том, что впервые за эти пятнадцать лет Маргарита по-настоящему боится. Возвращаться с гастролей в пустой дом, откуда она выгнала мужа и откуда уехал к своей жене сын, страшно.

А еще Ласточкин не мог знать, что бывшая жена уже давно ругала себя за свою неуместную принципиальность, за то, что не простила мужу эту нелепую Аверину. В конце концов, закончилась бы история, но осталась бы семья. И тогда они вдвоем, Ласточкин и она, коротали бы вечера, встречали бы друг друга с гастролей, а то и ездили бы вместе. И делами сына так было удобно заниматься! Все это Ласточкину в голову не приходило. Он только видел родную похорошевшую Маргариту, вспоминал, и от этого голова шла кругом, хотелось бежать в сторону прошлого. А в прошлом было так всего много — маленький сын, хлопоты, завтраки втроем, прогулки, ссоры, после которых мирились быстро и легко. В этом прошлом был он сам — молодой, успешный, талантливый, с безупречной репутацией серьезного музыканта. Казалось, прежний Ласточкин так и жил там, в той жизни, а в этой существовало то немногое, что осталось от него. Не очень молодой тромбонист с нелепым адюльтером за плечами, скучным равновесием в карьере, неуютным домом, где вся жизнь схвачена на «живую нитку», наспех, без будущего, да и без особого настоящего.

— Так ты приедешь завтра? — повторила Маргарита. Ее рука была в его руке. Они уже вошли в зал.

— Конечно, — улыбнулся Ласточкин, — конечно.

— Я буду так рада видеть тебя! — ласково сказала бывшая жена и тут же была перехвачена кем-то из знакомых.

Ласточкин посмотрел вслед ей. Маргарита Яновна шла уверенно, поступью легкой, но чеканной. Ласточкин знал эту ее походку, походку победительницы. «Ах, черт!» — чуть ли не щелкнул он пальцами, и в это время ему на глаза попалась Аверина. Она наконец покинула свое место и теперь стояла у раскрытого окна, куда подбегали недисциплинированные курильщики сделать тайком пару затяжек. Аверина стояла лицом к залу с сигаретой в руках и, не стесняясь, курила. В этом жесте была вся она — упрямая, спокойная, не придающая значения окружающим. Ее длинное светлое платье с зеленой отделкой теперь так подчеркивало формы, что Аверина смахивала на небольшую садовую скульптуру. Ласточкин видел, как Аверина проводила взглядом Марго, заметил, как Аверина вздохнула, слегка наклонив голову. «Вот, только теперь разговоров всяких не хватало», — с досадой подумал Петр Алексеевич. Ему ужасно не хотелось, чтобы две части его жизни пересеклись и родили новое противостояние. «Да, Маргарита выглядит отлично. Хотя ей сорок семь. Она старше Авериной на семь лет», — подумал Ласточкин, против воли внимательно приглядываясь к стоящей у окна контрабасистке. Авериной было сорок, и выглядела она на сорок, но это были ее сорок лет, настоящие. Петр Алексеевич зачем-то отступил за колонну и уже оттуда наблюдал. Они жили вместе пятнадцать лет, но все это время она была той самой тенью — постоянной и безликой. К тому же Ласточкин так боялся обнаружить свое разочарование их отношениями, так боялся обидеть Аверину и так не хотел каких-либо выяснений, что, наверное, за все время ни разу внимательно не посмотрел ей в глаза. И вот сейчас, стоя в укрытии, он обнаружил в глазах, больших и зеленых, усталость и безнадежность, похожую на боль. «Да что же она так смотрит! Нельзя же так! Неудобно! Заметно же! Неужели ей так плохо!?» — подумал Ласточкин с жалостью. Большая, статная Аверина вдруг представилась ему памятником. Памятником ошибкам, любви, терпению и прощению. «И что же делать?! — в ужасе спросил себя Ласточкин. — Я же сам виноват! Во всем. И в том, что живем так «скудно», не по-настоящему. Я же никогда не давал ей возможности поверить. Она же столько лет существует за счет своей любви!»

Ласточкин вдруг вспомнил, как Аверину травили в оркестре. Игнорировали, не разговаривали, на репетициях нарочно придирались, не приглашали на посиделки. Хуже всего ей приходилось на гастролях. Там она всегда была одна. Он, Ласточкин, тоже хорош! Никого не одернул, не поставил на место. Делал вид, что ничего не происходит, а ведь жили они уже вместе. Аверина ни разу не пожаловалась. Она ни разу не поставила его перед выбором, она сделала все, чтобы он сохранил отношения в оркестре. Она сумела дать ему свободу и при этом не разлюбила его. «Зачем я сейчас об этом думаю?» — поморщился Ласточкин и тут же некстати вспомнил другую историю. Когда-то давно Аверина вдруг заговорила о детях. Ласточкин разговор не поддержал и даже не поинтересовался, почему всплыла эта тема. У него рос Костя, любимый сын. И никого больше ему не хотелось. Аверина с тех пор ни разу об этом не заикалась. Была ли у нее веская причина заводить тот разговор, он так и не узнал.

«Ах ты господи! Да за что же так?» — то ли себя, то ли Аверину пожалел Ласточкин. И как никогда остро осознал, что из-за той давней ошибки не будет его жизнь похожа на стройную мелодию. Жизнь так и останется арпеджированной гаммой. И будет он извлекать из этой жизни звуки отдельные, нестройные, тусклые. «Мне скоро пятьдесят. Сын — взрослый мужик. У него дети скоро свои будут. Мои внуки…» — перечислял в уме Ласточкин, и ему захотелось стукнуть кулаком по столу. Захотелось по-мужски, по-хозяйски заорать на собственную жизнь и заставить быть ее правильной. «Что это я как дерьмо в проруби!» — спросил он сам себя и ослабил ворот рубашки.

А тем временем Аверина докурила, мужским движением бросила окурок в окно и направилась к своему месту. Она шла среди танцующих, и никто ее не окликнул, не позвал, не пригласил танцевать. Она шла к столу, но казалось, что идет в никуда, где ничего не останется — ни Ласточкина, ни жизни, ни ее самой. И, самое страшное, она, Аверина, уже знает об этом.

Она шла, невидимая, безымянная, имеющая только большой рост и фамилию. Ласточкин все это видел и понимал, а еще он заметил торжествующую улыбку Маргариты и усмешку Зои Табунцовой. Тогда Ласточкин вышел из своего укрытия.

— Аля! Аля! — Его голос перекричал гул толпы и музыку.

Аверина остановилась не сразу.

— Алечка! Родная! Что же ты?! — так же громко спросил Ласточкин. — Я тебя зову, ты не откликаешься! Давай потанцуем и отправимся домой? Домой очень хочется!