Свадьба до мажор

Наталия Миронина

Свадьба до мажор

© Миронина Н., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

Костю Ласточкина женили так, словно выдавали замуж дворянскую барышню — по сговору.

— А что ты хочешь? — спросил его отец, — мать жалуется, что у тебя сплошь «флейты-пикколо»[1]. Все — «фью-фью-фью». Ничего серьезного. А пора семью заводить. Лет тебе тоже, знаешь ли… Мать переживает.

— А чего — лет-то? — удивился Костя. — Лет всего-то двадцать семь.

— Между прочим, когда нам было двадцать семь — ты в школу пошел, — отец назидательно поднял палец, — и мы были уже женаты восемь лет.

— Это не помешало вам благополучно развестись!

— Развелись мы, когда тебе стукнуло двенадцать, — отец недовольно опрокинул стопку водки и подцепил вилкой ролл с тунцом.

Для того, чтобы сообщить сыну о своем волевом решении и уточнить дату встречи с будущими родственниками, Петр Алексеевич приехал в суши-бар, где часто бывал Костик. «Привычная обстановка поможет ему переварить новость», — рассуждал Петр Алексеевич. Сейчас, глядя на Костю, он так и не понял, что чувствует сын. Тот был так же задумчив, так же ловко орудовал палочками, окуная роллы в соевый соус.

«А Марго права, — вздохнув, подумал Петр Алексеевич. — Сына надо женить срочно, иначе его охмурит какая-нибудь из этих «фью-фью». Так что лучше мы сами, на милой девушке, дочери старых знакомых. Господи, в кого он такой малахольный?!»

Ласточкины были семьей музыкальной. Петр Алексеевич играл на тромбоне в симфоническом оркестре. Там же когда-то служила второй скрипкой Маргарита Яновна — прелестная миниатюрная блондинка с гибким станом и тонкими руками. Каким же удовольствием было смотреть на то, как грациозно она изгибает шею, как ласково прижимает к щеке скрипку! Хотелось тут же стать музыкальным инструментом, а вид смычка в ее изящных пальцах вообще уводил в область непристойной эротики.

Помнится, Петр Алексеевич потерял голову, молниеносно сделал предложение и все двенадцать лет семейной жизни гордился своим выбором. Но вот потом… Ну кто знал, что мощь, сила, а также сороковой размер обуви могут быть такими же обольстительными, как и грация с нежностью?!

Маргарита потребовала развода и уволилась из оркестра, когда пошли слухи о тайном романе Ласточкина с высокой и молчаливой контрабасисткой Авериной. Аверину звали Алей, но этим именем никто не пользовался, даже она сама. Уж больно оно не подходило ей и ее очень мужскому занятию.

Вообще тогда коллектив оркестра отлично развлекся за счет Ласточкиных и этой самой Авериной. Первые скрипки по-королевски делали вид, что ничего не происходит. Вторые скрипки шушукались и почти вслух жалели Маргариту. Альты бесчинствовали. Они, выросшие из скрипок и не достигшие параметров виолончелей, вообще привыкли вести себя дерзко. Даже, можно сказать, вызывающе. Во время репетиций и в перерывах они напоминали пчел, которые сами себя покусали. Виолончели хранили молчание, как и первые скрипки, с той только разницей, что Аверина-разлучница сидела близко от них и ее можно было уничтожить взглядом. Пять контрабасистов-мужчин пожимали плечами: мол, вот что происходит, когда баба начинает лезть в мужское дело. Женщина, играющая на контрабасе, — это не контрабасист, это женщина, у которой хватает сил таскать тяжести. «Сами видите, как мы правы. У баб одно на уме!» — говорил сам вид контрабасистов, и казалось, что между ними и Авериной пролегла большая паркетная пропасть.

Духовые — и медные, и деревянные — пытались соблюдать нейтралитет. Все-таки Петр Ласточкин был одним из них, а Маргарита Ласточкина была очень красивой. Но нейтралитет духовикам плохо удавался. Уж больно интересно было наблюдать за развитием драмы. Ну какой нейтралитет, если градус любопытства зашкаливает?!

А ударные — эта уважаемая периферия симфонического оркестра — заключали пари и делали ставки на скорость официального развода.

Оставались еще арфа, челеста[2] и рояль. Эти — симфоническое одиночество — пользовались моментом, чтобы лишний раз потрепаться с коллегами, благо появилась острая тема.

Над всеми парил дирижер Собакин. За событиями он наблюдал мрачно, молча, не осуждая и не принимая ничьей стороны. У него были основания для такой скорбной отстраненности. Лет пять назад его увела из семьи очаровательно молодая флейта-пикколо. Да, да, из тех самых флейт, которые нежно «фью-фью-фью», но держат мертвой хваткой.

Маргарита сумела сохранить достоинство в сложившейся ситуации — и развод, и уход из оркестра выглядели ее победой. Ласточкин оставался вместе со своим «подлым» поступком и Авериной. Впрочем, очарование монументальностью быстро исчезло. И на место ему пришли неловкость, угрызения совести, сожаление, что из-за минутной слабости вся жизнь пошла кувырком.

С тех пор минуло пятнадцать лет. Маргарита Яновна жила с сыном в прежней квартире. Замуж она не вышла. Говорит, что не было времени — гастрольная жизнь. Ласточкин поскитался по съемным углам, потом купил себе и Авериной «однушку». Вселились они туда с помпой — на новоселье гулял весь коллектив, который давно уже забыл, что приключилось. Жизнь стала напоминать арпеджированные[3] аккорды — что-то «ломаное, раздробленное, разбитое на звуковые группы».

Аверина, молчаливая, суровая, не обращающая внимания на сплетни, до смерти влюбленная, осталась в оркестре, и Ласточкин теперь покорно таскал на себе ее контрабас.

«Это тебе не скрипочку носить под мышкой!» — язвили неугомонные альты.

Маргарита Яновна и Петр Алексеевич не встречались. Вообще. Сначала Ласточкин чувствовал свою вину, оправданий себе не находил, а потому на глаза бывшей не лез. Затем он попытался навести мосты — сын же был общий. Но бывшая жена не ругалась, не кричала, не выясняла отношения и не пеняла на недостойное поведение Ласточкина. Она просто-напросто оборвала все нити, которые могли их связать и дать повод увидеться. С сыном Ласточкин встречался на стороне. Петр Алексеевич удивлялся Маргарите — столько твердости — ни разу, нигде они не пересеклись. Потом ему надоело удивляться, и в этой ситуации он нашел положительную сторону — ведь так потихоньку исчезало чувство вины.

Впрочем, проблемы, связанные с сыном Костей, бывшие супруги регулярно обсуждали по телефону. Результатом такого обсуждения и было решение женить его на Любе Табунцовой, дочери видного деятеля металлургической отрасли, который был их давним общим другом. «Петр, — сказала тогда Маргарита Яновна бывшему мужу, — Костя никогда не женится. У него сквозь пальцы просачиваются хорошие девушки, деньги и время. Надо что-то делать! Я звонила Зое, их тоже волнует Любочка. Ты меня понимаешь?» О да, Ласточкин все понимал.

Табунцовы обрадовались идее. Справедливости ради надо сказать, идея была старая. Когда-то давно и Ласточкины и Табунцовы мечтали породниться — дети были умненькие, хорошенькие, и дружили семьи давно. Потом жизнь как-то их отвлекла, развела, но… Но тут выяснилось, что дочь засиделась в девицах, на свидания почти не ходила, все больше дома с книжками. Люба Табунцова была очень красивой и очень толстенькой. Костя даже попробовал надуться — мол, что это отец подсовывает ему! А потом, разговорившись с Любой, вдруг увидел прелестную девушку, которая ужасно хотела сбежать из отцовского дома, и замужество ей казалось отличным решением проблемы.

— Понимаешь, надо жить отдельно. Вот как только человек остается один, он сразу понимает, что к чему. Он и мозги включает, и планы строить начинает. А так все за тебя родители пытаются сделать. Никакой свободы! — поделилась она своими соображениями с другом детства, а теперь и женихом.

Костя счел возможным согласиться. Жизнь с Маргаритой Яновной, любящей и беспокойной мамой, в тридцать лет была наказанием. «А ведь и правда! Поженимся, будем жить отдельно, там и разберемся! Она очень даже ничего. Приятная. А похудеть можно. Хотя так тоже очень неплохо…» — так думал Костя, прикидывая их совместное с Любой будущее.

Брак обещал быть добротным. Табунцовы дарили молодым квартиру, Маргарита Яновна и Ласточкин — новую хорошую машину. И еще много всяких полезных и красивых предметов, которые собираются матерями почти с младенческого возраста отпрысков.

Само торжество договорились отметить в ресторане «Пекин».

— Ты же понимаешь, Петр, — сказал Борис Борисович Табунцов, — такое дело раз в жизни, можно сказать…

— Ну да. Ну да, — закашлялся Ласточкин.

Он некстати вспомнил, как Аверина пыталась затащить его в загс. Впрочем, безуспешно.

Огромный зал ресторана был оформлен в стиле «Версальского парка». Гирлянды цветов, подобие беседок, фигурки золоченых купидонов со стрелами, картины, изображающие амуров и психей, апельсиновые и лимонные деревца в кадках. Столы, составленные буквой «П», были застелены белыми скатертями с нежной цветочной вышивкой. И опять гирлянды роз соединяли их, переплетаясь темной зеленью стеблей. Ласточкин, который не был так богат, как «видный деятель металлургической промышленности» Табунцов, сначала судорожно подсчитывал затраты. Но в какой-то момент чуткий Борис Борисович сказал:

— Петя, я понимаю, что вся эта «хохлома», — тут он указал на копию картины Франсуа Буше, яркого представителя стиля рококо, — нужна только Любочке. Ну, дочь-то одна. Я решил не мелочиться!

У Ласточкина отлегло от сердца. Последние подсчеты показали, что послесвадебный баланс может оказаться нулевым.

Меню утверждала сама Зоя Ивановна Табунцова.

— Я не потерплю всякие там «жульены»! — провозгласила она метрдотелю.

Ласточкин, присутствующий при этом, вздохнул. Жюльен ему казался деликатесом. Дома его кормили сытно, но просто. Мясо в бульоне, курица там же, пельмени из пачки. Аверина не была кулинаркой вообще.

— Стол должен быть изысканным! — продолжила Зоя Ивановна — и тут же посыпались элегантные гастрономические термины.

Метрдотель и вызванный на подмогу шеф-повар внимали с почтением. Свадебный банкет обещал быть мероприятием неприлично дорогим, ради этого можно было бы освоить и «сюпрем де воляй а блан», и «фейет де фюр-де-мер».

— Петр Алексеевич, как ты считаешь, «э пинар о бер нуазет» — это не очень сытно, да? Все-таки будут мужчины, они пьют крепкие напитки? — советовалась с Ласточкиным Зоя Ивановна, щеголяя знаниями.

Впрочем, Табунцовы, несмотря на некоторую фанаберию, были людьми милыми и добрыми. Благодаря взятому ими темпу свадьбу можно уже было гулять через три недели после встречи Кости и Любы в качестве жениха и невесты.

— Петр, дети наши, как сказали бы у тебя в оркестре, «не сыгрались», но мы с тобой знаем друг друга сто лет. Так что затягивать не будем, — торопил Табунцов и интересовался: — Что это Маргарита не показывается?

— Она платье шьет себе, костюм Косте ищет, подарки готовит. Да, и гастроли. У нее же небольшой контракт в Испании. В одном из тамошних оркестров. Не волнуйся, на свадьбе ее увидишь! — объяснил Ласточкин.

Его бывшая жена действительно общалась со всеми по телефону и выбралась за это время в Москву только на один день. Потом опять улетела концертировать. Ласточкин даже решил воспользоваться этим обстоятельством, позвонил Маргарите и свысока попенял:

— Слушай, все на мне! Ты бы в Москву уже прилетела! Сын женится все-таки!

— Ах, у меня еще два концерта здесь! Но потом сразу в Москву, на свадебный пир успею! — виновато отвечала Маргарита. Вины, впрочем, особо никакой не чувствуя.

Знаменательный день был солнечным и бодрым. Можно даже сказать, «allegro di molto», то есть «очень бодрым и веселым» был и темп, которому подчинялась вся эта история. Загс, прогулка в лимузинах по Москве, памятная фотография на фоне новодельной краснокирпичной стены в Царицыне и наконец — ресторан. Любочка Табунцова, успешно похудевшая перед свадьбой, была хороша. «Красивую жену мы сыну устроили!» — одобрительно крякнул про себя Ласточкин. «Хорошенькая! Как я раньше не замечал!» — подумал Костя, и уши его подозрительно покраснели. Общение с невестой ограничивалось только частыми и невинными культурными прогулками. Первая брачная ночь обещала быть волнующей.

Посреди этого торжества было только одно обстоятельство, смущающее Ласточкина и Табунцовых. До сих пор не появилась Маргарита Яновна.

— Где твоя мама? — волновалась Любочка.

— Она звонила, только-только самолет приземлился. Вылет задержали. А уехать раньше не могла — концерты же.

— Ах да, конечно! Это так тяжело — работать и жить на две страны, — успокоилась молодая жена.

Маргарита Яновна появилась ровно в тот момент, когда все гости уже расселись за столы, когда стих шепот удивления и восхищения убранством и яствами, когда приглашенный тамада уже привстал, чтобы произнести первые слова. Именно в этом момент распахнулась дверь и в зал вошла Маргарита Яновна. Присутствующие бросили на нее взгляд, да так и не смогли его отвести — вошедшая была красива, словно фея.

Тамада сбился с мысли и, недолго думая, игриво произнес:

— Нас посетила королева соседнего государства?

— Мама! Ты прилетела?! — по-детски воскликнул Костя, и тут все вдруг зашумели и даже захлопали. Табунцов выскочил из-за стола, подбежал к Маргарите Яновне, подал руку и галантно сопроводил к столу.

— Ну наконец-то! Вот, прошу любить и жаловать! — пробасил он на весь зал. — Талантливая скрипачка, изумительная женщина, красавица, мама нашего Кости!

Тут уж захлопали все по-настоящему, по-концертному.

— Марго, я думала, ты вообще не прилетишь! Ласточкин с «этойсамой» явился! — шепнула Зоя Ивановна приятельнице, а теперь еще и сватье.

— Он на меня смотрит?! — словно разведчик, осведомилась Маргарита Яновна у подруги.

— Кто? — не поняла та.

— Ласточкин! — рассердилась Маргарита Яновна.

— А! Да, глаз не сводит! А «этасамая» дергает его за рукав.

— Хорошо, — удовлетворенно улыбнулась мать жениха, — очень хорошо!

— Ты что задумала? — Зоя Ивановна пригляделась к подруге.

— Ничего не задумала. Просто мне надо выглядеть на все «сто».

— Ты выглядишь намного дороже, — съязвила Табунцова, — но вообще-то у нас свадьба!

— Зоя, все нормально, — улыбнулась Маргарита Яновна, взяла бокал с шампанским и поднялась.

— Дорогие дети! — произнесла она звонким молодым голосом. — Дорогие Люба и Костя!

Гости притихли, прислушались и уже через мгновение были увлечены витиеватой трогательной мелодией. Голос Маргариты Яновны звучал так нежно, так переливисто, что можно было подумать, что она не говорит, а выводит скрипичную мелодию. Ласточкин слушал вместе со всеми и ничего не понимал. Он свою бывшую жену не видел почти пятнадцать лет. И теперь перед ним была незнакомая знакомая женщина. Когда она прошла мимо, пахнуло духами, которые он помнил. Когда она улыбнулась, у него запершило в горле. Когда она поцеловала сына и его невесту, Ласточкин полез за платком. Теперь он слушал и гадал, что было такое в жене или что появилось в Маргарите, отчего ему так вдруг стало слезливо, так мягко и так душевно.

— …Петя, передай мне рыбу, — откуда сбоку послышался женский бас. Ласточкин опомнился — Аверина сидела рядом. Светлое с зеленой отделкой платье делало ее сейчас похожей на ротонду из Нескучного сада. Большие ступни Авериной в широких балетках неловко расположились вокруг ножек стула. Ласточкин старался не смотреть на спутницу, проявляя вместе с тем чудеса заботы.

— Тебе какой? Белой? Красной? Может, и той, и другой? А вот еще, смотри, есть салат? Он тоже с рыбой! Давай тебе и салатика положу?

Ласточкин, не обращая внимания на услужливых официантов, завалил тарелку Авериной снедью. Словно ему хотелось, чтобы та занялась делом и не трогала его, не мешала разглядывать бывшую жену, не мешала вспоминать и переживать.

А свадьба понеслась, помчалась! Протанцевала невеста с отцом, Костя оттоптал ноги своей маме, потом молодые сделали тур вальса, и все остальные гости осмелились выйти в круг.

— Ну, уж мы тоже должны станцевать! — Ласточкин улучил момент и подошел к бывшей жене.

— Конечно, конечно, Петя! — улыбнулась своей самой лучшей улыбкой. — Я так рада тебя видеть!

Ласточкин покраснел и, держа Маргариту под локоть, вывел ее на середину зала.

— Ты отлично выглядишь, — сказала бывшая жена.

— Это ты отлично выглядишь, — ответил Ласточкин, обнимая ее за талию.

Маргарита машинальным жестом поправила его левую руку, и Ласточкин почувствовал, что почва уходит из-под ног. Он вспомнил этот жест. На боку у жены была родинка, которая вечно ее беспокоила, и когда Ласточкин ее обнимал, она обязательно опускала его ладонь. От этого старого пустяка у него защемило сердце.

— Родинка? — улыбнулся он.

— Она, — ответила Марго и прижалась к бывшему мужу.

— Она тебя так волновала. Сколько я тебя помню… Ты как поживаешь?

— Хорошо.

— Я рад. Действительно рад. Ты изменилась. Ты стала еще красивее.

— Глупый. Нам лет-то сколько?

— При чем тут это?! — искренне удивился Петр, а сам подумал: «Да ей от силы сорок лет дашь! А то и меньше!»

— Не скажи.

— Поверь, ты — шикарная женщина! А духи у тебя те же. Никогда не знал, как они называются, но я их помню.

— Я пользуюсь только ими. Они мне напоминают, как хорошо мы с тобой жили, — просто ответила Маргарита.

Ласточкина бросило в жар. Ему показалось, что в его жизни ничего не происходило, что не было этих лет в разлуке. И вообще не было ничего — ни Авериной, ни развода, ни этой неуютной и вечно тесной «однушки», в которой жизнь его текла так, что и привычками он не обзавелся за эти пятнадцать лет. А вот тогда, в том доме, с ней, Маргаритой, и маленьким Костей — там был целый мир. Их мир, его мир! И сейчас повеяло тем воздухом.

— Проводи меня. На нас смотрят, — дернула его за рукав Маргарита Яновна, и Ласточкин очнулся.

Музыка смолкла, танцующие вернулись за стол, бразды правления опять оказались в руках тамады. «Внимание-внимание!» — прокричал он, и фортиссимо[4] зазвучала главная тема — тема счастья, плодородия и долголетия. И гости опять соревновались в эпитетах и пожеланиях, в подарках и намеках. Молодые, разумно веселые, словно сговорившиеся, только теперь тайно от своих сговорившихся родителей, наслаждались едой, вином и поздравлениями. Собравшиеся шумели, иногда что-то выкрикивали, и тогда опять поверх этих звуков гремел голос тамады:

— Внимание-внимание!

И всем казалось, что они очутились на перроне вокзала.

Ласточкин сидел подле Авериной, что-то машинально говорил, передавал угощение, о чем-то спрашивал, но ничего не слышал. Он был весь в прошлом. Это прошлое сидело подле Зои Ивановны и бросало на него милые смущенные взгляды. Ласточкин терялся от этой откровенности бывшей жены. Он вспоминал эти движения рук — подчеркнуто грациозные. Он видел этот разворот плеч — так Маргарита сидела на своем месте в оркестре, и глаз нельзя было отвести от фигуры. Ласточкин видел, как она взяла бокал — опять знакомый жест. Бокал Маргарита всегда держала всей ладонью, нежно сжав пальцы. Так держат воробья, готового улететь. «Может, я выпил слишком много? Может, мне все это чудится?» — спросил себя Ласточкин и тут же встретился глазами с Маргаритой. В ее глазах был вопрос, на губах улыбка, а зале опять заиграла музыка. Ласточкин кинулся к бывшей жене.

— Приглашаю, — выпалил он ей, а изумленной Зое Ивановне пояснил. — Мы ведь сто лет не танцевали!

О чем они говорил на этот раз? Ласточкин не помнил. Только Маргарита вдруг в конце танца сказала ему:

— Ты должен обязательно приехать к нам. Мне очень приятно будет.