Голубая глубина

Папа встал, вышел на кухню и вернулся с бутылкой водки. Бабушка поджала губы, но ничего не сказала. За вечер папа выпил всю бутылку, поднялся в спальню и бушевал, кричал на маму, так что я сжимался в своей кровати и изо всех сил обнимал зайца Михаила — мама его мне когда-то сшила из своего старого свитера. Потом протопали папины шаги, хлопнула дверь, стало тихо.

Из школы меня забирала бабушка, приходила с коляской, ждала, махала мне рукой — высокая, очень красивая, совсем еще не старая. Папа взял отпуск и много пил. Маме выписали таблетки, но они не помогали — тенью она бродила по дому, иногда приходила ночью ко мне, залезала под одеяло. На мои вопросы отвечать не хотела, но рассказывала мне стихи, сказки.

— «На полярных морях и на южных…» — или, — «Мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима…»

— Давным-давно из изначальной тьмы вышли сущности, — тихо говорила мама. — Они принадлежали разным стихиям — воде, воздуху, огню… Некоторые выбрали воплотиться. А плоть смертна. Но способна любить и создавать новую плоть, с новой, свежей кровью… И вот стали ангелы и демоны входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им, чтобы те могли не умирать, не возвращаться во тьму, в небытие за порогом…

Я засыпал, и в моих снах перекатывались огромные волны, качая кораблики с отважными капитанами, которые обнимали беременных красавиц, похожих на маму, а под водой, сужая круги, ждал темный ужас, от которого не было спасения в их отваге.

Однажды утром мама встала тихо-тихо, так осторожно, что я проснулся. Мы с Михаилом вылезли из кровати и тихонько покрались за нею.

Бабушка стояла в коридоре с Никой на руках, кормила ее из бутылочки. Она улыбнулась, но вгляделась в мамино лицо, и губы ее задрожали.

— Машенька, — сказала она растерянно. — Ну как же так, девочка?

Мама пожала плечами.

— Посмотри на свою дочь, Маша. На руки возьми. Смотри, какая она теплая, сонная — запах почувствуй. Позволь себе любить. Что ж, что ее могут у тебя забрать? Разве это отменяет ценность ее жизни и твоей любви? Раньше все так жили, всегда — до антибиотиков и прививок. И нищие, и короли знали, что не все дети выживут. Что же теперь, не любить?

Мама покачала головой, спрятала руки за спину.

— Ну как знаешь, — сказала бабушка и ушла в комнату, не оглядываясь. Мама накинула легкое пальто на ночную рубашку, сняла с крючка ключи от машины и, позабыв закрыть дверь, вышла во двор. Там она долго смотрела на деревья, птиц в розовом рассветном небе, на розы, которые сама сажала и очень любила. На одном из кустов распускался большой темно-алый цветок. Мама наклонилась, понюхала его, пошла к машине. Я выбрался из-за вешалки, выбежал во двор, спрятался за кустом, не решаясь ей показаться. Вроде бы ничего страшного не происходило, но по сердцу ползали ледяные муравьи, трогали его липкими лапками. Мама посмотрела на дом и увидела незакрытую дверь. Она вернулась и затворила ее.

Я быстро залез в машину и спрятался на заднем сиденье под мягким розовым пледом. Он пах детским шампунем и кислым молоком. Мама громко включила радио, и мы куда-то поехали, все быстрее и быстрее. Она казалась спокойной и сосредоточенной, смотрела только на дорогу. Я собирался с нее глаз не сводить, но заснул.

Когда я проснулся, машина не двигалась, а мама стояла на дороге, у ограды высокого моста. Пальто осталось в машине, она была в одной ночной рубашке и босиком. Мама привстала на цыпочки, наклонилась. Ее длинные волосы упали с плеч, полетели вниз, к светлому зеркалу реки. Я собирался выпрыгнуть из машины и побежать к ней — но она покачала головой и пошла обратно. Мы опять поехали быстро, я боялся показаться.

На этот раз мы ехали недолго. Машина остановилась. Мама вышла, хлопнув дверью. Я сел, тяжело дыша, уставился в окно.

— Мама! — кричал я. — Мама!

Но она не слышала меня, не оборачивалась, шла, переступая босыми ногами, через пустую парковку у особняка деда Егора. Он ждал ее у крыльца — высокий, мощный, красивый, в белой рубашке и черных брюках.

Мама подошла, замахнулась, будто собиралась его ударить, но тут же устало уронила руку, повесила голову. Дед Егор что-то ей сказал, протянул руки, она подошла и спрятала лицо на его груди. Он гладил ее по голове, что-то спрашивал, она кивала. Потом он отодвинул ее, заглянул в лицо. Она помотала головой — «нет». Дед Егор вздохнул, обнял ее за плечи и повел в дом. Двери закрылись.

Я выбрался из машины и побежал к дому. Стучал в двери, но мне никто не открыл. Я обежал дом, пытаясь заглядывать в окна, но все они были слишком высоко. Вокруг было так зелено, красиво и мирно, что я не понимал, почему испытываю ужас и отчаяние. Я хотел залезть обратно в машину, но не смог открыть дверь. Я поднялся на крыльцо, сел на прохладный мрамор и смотрел, как по деревьям бегают белки, как утки на озере препираются с лебедями. И тут вдруг будто черная волна прошла по моей крови, ударила в голову горячим торжеством, страшным непонятным счастьем, я задохнулся, захрипел и потерял сознание.

Когда я очнулся, надо мною стоял дед Егор, смотрел на меня сверху вниз, как бог Зевс на букашку. Его волосы и одежда были мокрыми, а по белой рубашке плыли розовые пятна. Глаза казались черными, неподвижными, нечеловеческими. Я тоже смотрел на него и молчал. Мне хотелось заплакать и спросить «где моя мама?» или «дедушка, можно водички попить?». Но эти жалкие, детские голоса заглушил другой голос — взрослый, сильный, разбуженный во мне тем, что я только что испытал.

Дед Егор невесело усмехнулся. Он собирался было мне что-то сказать, но тут во двор влетела синяя бабушкина машина, разбрасывая гравий из-под колес, она резко затормозила у самого крыльца, одним колесом вильнув по нижней ступеньке и завизжав тормозами. Из водительской двери выпал папа — поднялся на ноги, посмотрел на нас, закричал с таким отчаянием, что я весь сжался. Лицо у папы было красное, а губы — белые.

— Где Машенька моя? — крикнул он. — Кирилл, а ты..? Как же?… Ах ты…! — и он пошел на деда Егора, сжимая кулаки, во взгляде его была ненависть, я сжался и снова стал маленьким и испуганным.

Дед Егор поднял руку, папа резко остановился и упал на колени, замычав.

— Не надо! — крикнула бабушка, она выбралась из машины и стояла у крыльца, держа у груди младенца. — Дед Егор! Лотан седа но валаарис!

По ее лицу текли слезы. Ника проснулась и заревела, отчаянно и громко. Папа стонал, скреб скрюченными пальцами мрамор ступеней.

Дед Егор отвел от него глаза.

— Поднимайся, Кирилл, — сказал он мне и протянул руку. Рука была холодная и мокрая. — Иди в детскую, там жди. Юрий, и ты вставай. Хватит. Наташа, успокой Нику и завари-ка нам всем чаю…

Я брел по огромному пустому дому, как призрак. Наверное, мне следовало надеяться увидеть маму, звать ее, искать в длинных коридорах. Но я отчего-то знал, что ее здесь больше нет. Что ее вообще больше нет.

В детской я нашел свою потерянную книжку. Попугай Ара слетел и сел на крышу домика рядом. Я обнимал зайца Михаила, читал книжку, старался ни о чем не думать.

Домой нас отвезла бабушка.

Она резала овощи, чтобы сварить мой любимый суп с фрикадельками. Я сидел напротив — пустой, холодный, растерянный. Бабушка подняла глаза от доски и остро посмотрела на меня. Ее глаза были полны слез от лука.

— Можешь задать один вопрос, Кирюша, — сказала она. — Один. Больше мне не выдержать.

— Дед Егор — человек? — спросил я наконец. Про маму не мог спрашивать, вот не мог теперь, и всё.

— Во многие знания многия печали.

— У меня и так много.

— Тогда нет, Кирюша. Ответ мой — «нет».

И стала дальше резать лук, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

3. ПАПА

Бабушка прожила с нами до конца лета. Папа перестал ходить на работу и каждый день пил, иногда прямо с утра. Бабушка сильно с ним ругалась, потом перестала.

— Твое дело, Юрочка, — сказала она. — А только если в могилу тебе хочется, ты сделай как Маша. Хоть польза от тебя для семьи будет. Честь.

Папа поднял мутные глаза и рассказал ей, на чем вертел всю семью и ее честь.

— И я тебя не просил меня рожать, — сказал он зло. — Вообще ненавижу тебя за это.

— Ну Юра, тебе же уже не двенадцать лет, — всплеснула руками бабушка. — Ты же взрослый, сыночек мой, ты же отец…

На следующий день папа уехал. Бабушка сказала — вернется, когда починится. В сентябре ей нужно было возвращаться в Питер, Нику она забирала с собой, а меня не могла. Поэтому я отправился к родственникам — эти жили в просторном коттедже в Подмосковье и держали ездовых лошадей. Комнат в доме было много, но меня подселили к Грише, которого я когда-то видел в детской.

Гриша оказался не аутистом, а просто очень странным. Он подолгу рассматривал предметы и людей, склоняя голову к плечу, улыбался, игнорируя приказы перестать пялиться. Он был на два года меня старше, много читал, а писать не умел и не хотел учиться. Говорил Гриша плохо, будто все слова у него во рту пережевывались, выплевывались искореженными — но я его почему-то хорошо понимал. Еще у него все время подтекала слюна, он забывал ее вытирать.

Я скучал по маме и всегда спал со своим зайцем Михаилом.

— Похоже, будто у него запор, — прокомментировал Гриша мордочку зайца, напряженную в вышитом усилии.

Я собирался броситься на него с кулаками, но неожиданно расхохотался, Гриша подхватил, и мы катались по полу, смеясь до слез. Он не ходил в школу, был «на домашнем обучении», хотя никто его ничему не обучал — пока я был в школе, он сидел с книжками, а потом мы с ним играли, гуляли, перед сном подолгу болтали.

Были и другие дети — Димка, Ива, еще какие-то мелкие, все или намного старше нас, или сильно младше. Тетя Аня была молодой мачехой, пригревшей сироток от первого брака.

— Я вот такой получился, — говорил Гриша и показывал на свой странно искривленный череп. — Так-то у нас в семье уроды не рождаются. Но мама бы меня, наверное, и таким любила… Если бы я ее не убил, когда родился.

Я сглатывал и переводил разговор на другое.

— Дед Егор? Конечно, не человек! Он — древний демон глубины. От него у всей семьи сила, власть, здоровье и деньги. А не станет деда — исчезнет защита. Сейчас мы все — неприкасаемые. Поколение за поколением, тысячи лет дед Егор семью крышует. Девиз наш видел? «Честь семьи меня превыше», — и Гриша смеялся неприятным блеющим смехом.

— Ну и чо?

Ситуация виделась мне сносной.

— Есть закавыка! — сказал Гриша и наклонился поближе, прямо к моему лицу. От него пахло кислым. — За это семья его кормит, чтобы он не старел и не умер. Не догадываешься чем? Детьми!

Я отодвинулся от Гриши и с усилием засмеялся, понимая, что это он в отместку за вчерашний мой длинный и кровавый рассказ про Черную Руку.

— Только детей ест? — спросил я иронически, вспоминая дорогой костюм деда Егора и вдруг, с оторопью — его ледяные глаза и розовые пятна на мокрой белой рубашке.

— Взрослых тоже может. Но такой уж в семье уговор сложился тысячи лет назад. Тогда детей не так жалко было, наверное. Раз в два года тянут жребий. Из имен тех, кому между шестью и шестнадцатью.

— Ну если все такие богатые и могущественные, — придумал я аргумент, — зачем своими детьми-то кормят? Жалко же, наверное. Чужими бы кормили…

— Потому что в нас его кровь, — страшным шепотом сказал Гриша, почему-то совсем не комкая слова и не заикаясь. — Кровь демона, которая, возвращаясь к нему, дает ему силу. Чужая не подойдет. Поэтому в нашей семье все и женятся на троюродных-пятиюродных. Так положено, чтобы кровь не разбавлялась. Иначе демону будет некого есть и он умрет. Семья такого позволить не может. Детям, конечно, этого всего не говорят… Потом, когда взрослеют, делают посвящение…

Поднялся ветер, мчался мимо наших окон, жалобно скрипел деревьями в саду, беспокоил лошадей в конюшне. А в комнате было душно и темно, и голос, говоривший со мною, казалось, вовсе не был Гришей.

— Говорят, что когда деду Егору приносят жертву, он сбрасывает человеческую плоть и становится огромной акулой. И семья — ну, ближний круг — стоят вокруг бассейна и говорят ритуальные слова. А ребенку делают укол какой-то, чтобы страшно не было… И вот его бросают в бассейн, он уходит под воду, но не тонет — у нас в семье никто не тонет… И акула делает несколько кругов, а потом пожирает свою жертву, и вода в бассейне становится розовой, а наша черная кровь кипит от счастья. И тот, кого жрут, тоже радуется, и ему не больно… Я надеюсь, что это правда. Потому скоро — моя очередь. Я же урод и ни пользы, ни чести семье не принесу…

В комнату упала полоса света, дверь открылась, за нею стояла тетя Аня.

— Гришка! Опять сказки рассказываешь? Кирюша, не слушай его! Ну-ка спать!

Когда дверь закрылась, мы долго молчали в темноте.

Гришка был моим лучшим другом почти год. Когда папа вернулся закодированный и забрал меня домой, я скучал по нему. Бабушка приезжала с подросшей Никой — та превратилась из большого розового пупса в нахального кудрявого карапуза, папу побаивалась, на меня щурилась недоверчиво.

— У нее хорошая няня, — сказала бабушка. — Говорит на трех языках. И садик развивающий, Монтессори. Если у вас, Юра и Кирюша, все наладится, может, следующим летом Ника к вам вернется. А пока пусть со мной живет.

Папа кричал на нее, спорил, но бабушка вздергивала подбородок и смотрела на него сверху вниз, он вскоре смирился. Катал Нику на плечах, она смеялась. Я ей читал вслух, у нее оказался хороший вкус — Чуковский понравился.

Папа и бабушка стояли в дверях и смотрели на нас, почему-то с грустью.

— Знаешь, мам, я решил больше за них не бояться, — сказал папа тихо, но я услышал. — Если бог так со мной поступит — если он еще кого-нибудь у меня заберет, я его, суку, убью.

Вечером, укладываясь спать, я представлял, как вместо земли — пушистая облачная вата. Посреди белизны стоят высокие кованые ворота — как у особняка деда Егора. У ворот господь Бог и святой Петр, стоят, ждут, болтают. Петр крутит на пальце связку ключей, Бог семечки грызет. И тут подходит папа — безоружный, в одних трусах. Ну и как он собирается убивать всезнающего и всемогущего?

Я поделился с папой своими сомнениями, когда он пришел меня поцеловать на ночь. От папы пахло лекарством, но смотрел он остро, цепко.

— Всегда можно найти способ, если воля сильна, — сказал он без улыбки. Потом подумал и добавил: — Если другого выхода нет, оружие можно сделать из себя, Кирюша. Самому им стать.

— Папа… — спросил я. — А мы еще увидимся с мамой?

— Обязательно, сынок. Не в этом мире, но она ждет нас — когда-нибудь, в солнечном свете, в запахе весны, в голубой глубине…

4. ГРИША

Жизнь налаживалась. Я ходил в школу во вторую смену, папа успевал меня забирать после работы в Москве. Его взяли в семейную фирму на крупную должность, но работал он без радости, а «для самодисциплины». Никаких слуг и помощников по дому он нанимать не хотел, готовить тоже — мы покупали готовую еду или заказывали из ресторанов.

Сад совсем зарос, мамины розы одичали, расползлись, цвели буйным алым цветом до самого октября.

Шли годы, смеркалось.

— Придется ехать, — сказал папа и положил в магазинную тележку бутылку виски. — Я пытался спорить, но ультиматум. Свистать всех наверх. Бабушка не сможет приехать, Нику мы не увидим…

Я погрозил папе пальцем и поставил бутылку обратно на полку.

— Но-но! — сказал я строго. — Я зато Гришку снова увижу! И Аню, и…

Я подбивал сальдо кузенов, а папа шел рядом мрачнее тучи.

Я думал — я уже вырос из детской, она покажется уменьшившейся, скучной. Но она по-прежнему потрясала и я, смеясь, гонялся за Гришкой среди пряно пахнущих деревьев, а над нами хлопал крыльями Ара и десяток каких-то мелких птичек, ярких, как россыпь леденцов. У стены стоял стол с едой и лимонадом. Через пару часов, когда все набегались, чьи-то мамы принесли коробку с купальниками, плавками и надувными игрушками, а дядя Вова торжественно открыл дверцу в стене и включил воду на широкой желтой горке, уходящей вниз, в темноту.

— Ну, кто первый-смелый? — спросил он. — Дед Егор велел вас, головастики, запустить в бассейн — самого его срочно вызвали в высокое место. Дальняя дорога — казенный дом, но про вас он всегда помнит…

Аня, путаясь в лямках красного купальника и спотыкаясь, растолкала малышей и первой унеслась по водной горке. Секунд через двадцать снизу раздался торжествующий вопль и громкий всплеск. Я отошел к окну и успел увидеть, как дед Егор садится в черный кряжистый лимузин, за стеклом которого вдруг узнал острый, до печенок знакомый всей стране профиль. С отвисшей челюстью я повернулся к дяде Вове, а он понимающе усмехнулся.

— Давай, Кир, катись, — сказал он и приглашающе махнул в журчащую темноту. Я сел, оттолкнулся, понесся вниз так быстро, что сердце замирало, горка выплюнула меня из темноты под ярко-синий потолок огромного бассейна, закрутилась спиралью и вдруг исчезла из-под задницы в трех метрах от воды. С визгом, которого я вообще-то надеялся избежать, я ухнул в воду с высоты. Вынырнул, хохоча, чувствуя пузырящуюся радость. Бассейн был огромным и очень глубоким.

Крошечная кудрявая девочка лет полутора ныряла за кольцами, которые ей бросала ее смеющаяся мама — на ней было синее платье, и она была так похожа на мою, что я чуть не завыл. Радость ушла, я вылез из воды.

В плетеном кресле у стены сидел папа — у него было расслабленное лицо и стакан коньяка в руке. Ополовиненная бутылка стояла у ног. Поймав мой укоризненный взгляд, папа поднял стакан, хитро мне улыбнулся и отпил, не морщась.

— Кир, догоняй меня! — крикнул из воды Гришка. Вокруг него в бассейне было пусто — другие дети отплывали подальше. Гришино перекошенное лицо лучилось счастьем, на губах выдувались пузыри. Я почувствовал к нему любовь и острую жалость, прыгнул в воду и погнал его к другому углу бассейна.