Звёзды Платона

Оторбай перевёл.

— Не было? Старый урод! А на заборе чья кровь? А? — вдруг заорал Сандро.

— Это не переводи! — сказал Платон Бесу, — все ищем кровь.

— Ищем, — одобрительно кивнул прапорщик, внимательно посмотрев на Платона.

Через пару минут поисков Араратик поднял над головой тряпку с явными следами крови и крикнул:

— Кроф нащёл. Здэсь! — показал он место под окном полуразрушенного дома, все окна и двери которого были закрыты и заколочены.

— Гости здесь! — громко сказал Платон, показывая Мишину пальцем на следы у двери, следы крови на углу дома и отпечаток трёх окровавленных пальцев на внутренней стороне дувала.

Присели. Окружили по периметру дувал дома, двери и окна под прицелом снайперов и Араратика. Мишин взял большой камень, приказал всем уйти в укрытие и, что есть дури, запустил его в дверь. Камень, врезавшись в дверь, отлетел, дверь открылась и, хлопнув, закрылась опять. Тишина. Но рисковать не хотелось.

— Дымы, — гаркнул Мохер на ухо Платону.

Тот подскочил, махнул на бегу Бесу, и они по очереди подожгли и кинули внутрь дома два белых дыма. Уже через минуту из всех щелей постройки повалил удушливый грязно-белый дым. Никого. Странно. Санчо и Бес ногами разбили трухлявые доски на окнах и сбили с петель дверь. Сквозняком дым быстро выгнало из небольшого помещения. Осторожно вошли, держа оружие наготове. В помещении никого не было, кроме завёрнутого в стёганное одеяло трупа, лежащего на куче матрасов. Вокруг валялись окровавленные тряпки, пара пустых шприц-тюбиков, кувшины и глиняные миски с водой. У изголовья трупа, прямо над чалмой на стене кровью была написана надпись на арабском.

— Оторбай, прочитать сможешь? — спросил Санчо, показывая на причудливую вязь.

— Написано: «Привет от Абдулы! Аллах Акбар!» Пацаны, труп «заряжен», — спокойно сказал Бес.

Мишин отдал свой автомат Платону, поснимал с себя всё то, что стесняло движение, выгнал всех из помещения и подошёл к трупу. Сначала он осторожно ощупал одеяло от чалмы до кончиков сапог, потом сантиметр за сантиметром стал снимать одеяло. То, что он узрел, сначала ввело его в неожиданный ступор! Такого он за два года войны ещё не видел. На него смотрел, своими невидящими мир глазами, улыбающийся труп. Именно. Труп улыбался! Красивое молодое восточное лицо, ещё слабо растущая бородка. Краешки губ слегка приподняты и были видны ровные белые зубы. Всем свои видом он показывал, как ему сейчас хорошо! Но было и ещё кое-что. Его руки лежали на груди, а кисти рук были скручены в две обычные русские фиги! Типа: «А НАТЕ ВАМ!»

— Парни! Зайдите, — крикнул Мишин, кивнув на труп, чтобы посмотрели.

Бойцы стояли и молча смотрели на своего афганского ровестника. Потом Сандро хрипло матюкнувшись, сказал:

— А ведь он нас сделал, пацаны!

— Ничего Сандро! Они сегодня, мы их завтра! Война, — негромко ответил Платон.

Один из бойцов по приказу прапорщика привязал к правой руке «улыбающегося» духа верёвку и вывел её за двери. Все опять вышли и по команде сильно дёрнули… Оглушительно рванули два гранатных взрыва. Под шеей и пятой точкой духа были заложены «сюрпризы» — гранаты с зажатыми предохранительными скобами. Труп перевернули, скобы разжались…

От взрывов тело практически не пострадало. К нему подошёл Мишин и стал аккуратно его «раздевать».

— Осколок от снаряда пушки БМП перебил артерию на правой ноге. Кровь удалось остановить полностью только в кишлаке, но потеря была критической. Нести, значит рисковать всеми. Оставлять тоже нельзя. А вот и то, что я искал. След от тонкого лезвия ножа под левым соском. Дорезали и ушли в горы! Так и думал, — закончил свой рассказ и обследование опытный разведчик.

На обратном пути зашли в дом старейшины. Оторбай, не глядя в глаза старику, негромко сказал:

— Он там. Похороните, до заката время есть.

Спустившись на блокпост, Мишин рассказал молодым за вечерним чаем, как полтора года назад попал в засаду взвод мотострелков. Выжить не удалось никому. Духи горло резали всем, даже убитым. А у взводного вырезали сердце и «зарядили» между рёбер РГД-5 (ручная граната дистанционная)… Погиб санитар-первогодок и тяжело ранило ещё одного бойца, когда попытались эвакуировать тело.

Во время сеанса связи вечером взводный доложил, что в результате боестолкновения один террорист убит, остальные отброшены в горы. С нашей стороны потерь нет.

Занхо Дуруг Мегуянг

Вечер и ночь прошли относительно спокойно. Выставили усиленный дозор и время от времени включали прожектора на боевых машинах и шарили лучом по дороге и горам. Потом взбунтовались механики и, чтобы не садить аккумуляторы, светить перестали. Правда дозор БН (бинокль ночной) из рук не выпускали, хоть и видно в него было так себе. Но обошлось. Под утро, раньше условленного времени, на связь вышел начразведки. Приказ был — срочно выдвигаться в сторону кишлака Фазари. Там первым разведвзводом и ротой армии ДРА (Демократическая республика Афганистан) заблокирована банда духов. «Закопать» их при помощи авиации или артиллерии нельзя, кишлак перенаселён мирными. Туда переселились к родственникам жители, в основном старики, женщины и дети, из соседних «зачищенных» кишлаков. Собственно, от их жилищ ничего не осталось… И пока начальники ищут выход, как духов прижать и мирных сберечь, решено эту мышеловку окончательно захлопнуть.

Собрались быстро. Пока механики прогревали двигатели, личный состав завтракал и на ходу прощался с местными парнями.

— Жора, а какой у тебя позывной? — поинтересовался Мишин, скребя ложкой по дну банки с гречневой кашей.

— Так, Жора! — ответил прапор — начальник блокпоста.

— Жора — это понятно! А позывной? — не унимался Мишин.

— Ну, понял! Позывной — Жора. Фамилия у меня — Жоркин. А зовут Вася! А у тебя?

Что ответил Мохер никто не услышал, прапор уже сидел на броне и смотрел вперёд, в будущее. А какое оно сегодня будет, никто не знал.

В километре от позиций у кишлака Фазари их встретил УАЗ с начальником разведки бригады майором Потаповым и командиром разведроты майором Чижовым. Судя по красным от недосыпа глазам и злым мордам, решение по возникшей ситуации принято не было.

— Опаздываешь Очкинази! Часы поменяй! Битый час тут…, — нервно начал командир роты, выпрыгивая из УАЗа.

— Да, вроде на двадцать минут раньше, как бы…, — на всякий случай начал оправдываться взводный.

— Вроде — на комоде! Оправдываться перед тёщей будешь, — вдруг выпалил Чижов, разворачивая на горячем капоте машины кальку с планом кишлака, — вот, смотри сюда.

Офицеры долго тыкали карандашами и пальцами в план, отходили, о чём-то совещались по портативным рациям и опять сходились к УАЗу. Но было видно — ситуация почти тупиковая. Уже предлагали духам сдаться — безуспешно, да никто и не надеялся. Идти напролом — людей потеряем и мирных не спасём. Артобстрел и авианалёт — вообще не обсуждается. Нужно что-то такое… Короче, военная хитрость нужна!

Хитрость прибежала, как только стемнело. Маленькая такая, худенькая, с веснушками на курносом носике. В стареньком халате с чужого плеча, сером драном платке, прикрывающем половину лица, шароварах и в каких-то стоптанных шлёпках. Это была афганская девочка лет десяти — двенадцати, но девочка интересная и приметная. Девчушка была с русыми косичками и на русском говорила почти без акцента. Её бойцы из дозора по цепи передали. Зейнеб рассказала, что прислали её женщины из кишлака. Они узнали, что моджахеды собрались уходить рано утром, но уходить собираются, используя для прикрытия женщин и детей. Пойдут одной толпой, смешавшись с мирными, по сухому ручью в горы. А там их прикроют. Видно есть кому.

— А ты как пришла сюда милая? И откуда русский знаешь? — спросил ротный.

— У меня бабуля русская была, научила. Её полгода назад вертолёт ваш убил. А пришла я по ручью, там сейчас совсем воды нет. Мама сказала, что моджахеды по ручью уходить хотят и нас с собой заберут, а мы боимся и не хотим, — ответила маленькая Зейнеб.

— Ну, да! Если бы она к нашим не вышла, вот сюрприз был бы. А? Очкинази? И по ручью техника не пойдёт, там валунов наворочено. Ты посиди пока дочка, отдохни. Кравченко, присмотри за дитём! Сгущёнки ей дайте, что ли! — оживился вдруг начальник разведки, — понятно, что выпускать их нельзя. Они выйдут на наших афганских «боевых товарищей», а это значит, что банду мы упустим, как пить дать. И не факт, что жертв среди мирных не будет.

— Нужно какой-то сигнал мирным подать, чтобы поняли все и упали одновременно, а мы тогда…, — неуверенно начал предлагать командир второго взвода.

— Очкинази! Где твой толмач? Таджика приведи и прапора своего заодно, — распорядился ротный Чижов, нервно покусывая свой чапаевский ус.

Через пять минут из оцепления отозвали Беса и Мишина. К их приходу в голове у Чижова уже сложился вполне логичный план. Правда целиком зависящий от действий исполнителей. Чиж или, как за глаза его звали солдаты — Чижик, сходу задал Бесу, на первый взгляд, идиотский вопрос:

— А скажи-ка мне братец, как будет на твоём языке звучать фраза — «женщины, лежать»?

— Занхо дуруг мегуянг, — вытаращив глаза на майора, ответил Бес, искренне не понимая — к чему это всё.

— Ага! А теперь по буквам!

Бес пожал плечами, опять ничего не поняв, и повторил фразу по буквам, а Чиж, высунув язык, старательно записал фразу русскими буквами прямо на карте. А потом, пошевелив секунд десять губами, срывая голос, заорал во весь майорский голос:

— Занхо дуруг… мегу… ху… мать… Слушай Бес, я ж тебя просил два слова перевести, а у тебя три твоих получилось. Не понял!

— Так надо, товарищ майор, — опустив голову буркнул Оторбай, — я правильно перевёл.

— Ладно тебе, привязался. Говори, что придумал? — нервно посматривая на часы, сказал начразведки.

— У меня тут есть кое-что, — постукал себя по лбу карандашом Чиж. — Предлагаю продумать нюансы вместе. Представляем себе. Вот идёт толпа женщин с детьми в перемежку с духами вверх по сухому ручью. Мы выставляем своих снайперов вот здесь, здесь и здесь, — тыкая в точки на карте острым карандашом, всё больше оживлялся командир разведроты.

— А пулемёты? — спросил Очкинази.

— Пулемёты только на входе и выходе, это на случай, если вдруг духи на откровенный прорыв пойдут. А вот где-то здесь нужно спрятать нашего человека. Его роль ключевая, можно сказать. Духи будут к мирным прижиматься и, для того, чтобы их как-то отделить от баб с ребятишками, этот крикун нам и нужен. Во время прохода женщин он должен из замаскированного места заорать разборчиво вот эти вот слова на тарабарском языке. Извини Бес. Бабы с детьми падают и отползают, а снайпера аккуратно работают. Желательно в голову. Потом дымы и наша атака. Как-то так! — выдал Чиж, отвалившись на капот УАЗа.

— Этому парню нужно «ручник» (ручной пулемёт) дать! Пусть сразу после этих слов над головами длинной очередью духов причешет. Эффект будет, я уверяю! — добавил начальник разведки, обрадованный, что дело сдвинулось с мёртвой точки.

— Он же может и первый дым бросить! — попытался влиться в обсуждение Очкинази.

— Ага. А заодно всех повязать, баб отсортировать и детей сгущёнкой накормить! Очкинази, думать не пробовал? — язвительно спросил главный разведчик, — опытный, смелый парень нужен и с голосом. Только вот покомпактней чем ты Бес. Не должны его заметить раньше времени.

Все невольно посмотрели на квадратного Оторбая. Тот тяжело и разочарованно вздохнул, а потом ляпнул:

— Так можно ямку поглубже выкопать…

Мишин подождал пока начальники проржутся и успокоятся, и спокойно сказал:

— В нашем взводе есть такой. Платон.

— Это тот геройский парень, о котором ты докладывал? — спросил ротный у Очкинази.

— Так точно, думаю прапорщик прав, — ответил взводный.

— Так чего ждём лейтенант? Зовите своего Платона, ему ещё слова учить и ямку копать, — улыбнулся начальник разведки.

Пока Мишин со взводным и ротным ползали по сухому ручью и искали подходящее место для схрона, Платон учил слова. Ещё затемно разведчики проводили Зейнеб к кишлаку. Несколько минут слушали ночь, опасаясь, за малышку. Но было тихо, видно малая не раз пользовалась этим маршрутом. Ей всё подробно объяснили, что она должна рассказать своей маме, а та передать соседям. Во многом от того, как её поймут, зависят их жизни и спасение. Она слушала, облизывая свои сладкие после сгущёнки губки, и понятливо кивала.

Через полтора часа вернулся Мохер с офицерами. Судя по высыхающей глине на их коленях, локтях и животах, отработали парни добросовестно, а сухой ручей не совсем сухой. Они быстро шли к УАЗу, вычерчивая руками по воздуху какие-то схемы и обсуждая на ходу спорные моменты.

— Посадишь его повыше, как решили. Сверху орать лучше и слышнее. Опять же, будет видеть практически всех, — говорил ротный Чижов.

— Я понял! И главное, чтобы наши снайпера хорошо его видели и прикрыли, если, что, — согласно кивал Мишин, счищая ножом глину с камуфляжа.

За два часа до рассвета прапорщик Мишин доставил Платона до места его засады. Место выбрано было коллегиально. Чуть выше основного русла сухого ручья лежал валун, видно когда-то скатившийся с горы и упавший на большой куст ежевики. В этих колючках и должен был с максимальным комфортом расположится Платон с пулемётом. А ещё на него одели бронежилет. «Уползёт, сниму» — подумал Платон, чувствуя себя черепахой-мутантом с панцирем на животе.

— Слова то не забыл? — толкнул в бок прапорщик.

— Забудешь тут с вами! То ротный — повтори, то взводный — повтори…, — яростным шёпотом огрызнулся Лёха, — полиглота нашли.

— Слышь, малой! Зря не рискуй. Если что-то пойдёт не так, лезь в куст, вон в ту ямку и сиди. Там не достанут. И снайпера прикроют, — наставлял прапор, — давай, ни пуха тебе!

Через пять секунд шорох чвяканье от протираемых локтей и коленок стих. Платон остался один. Как себе и обещал, снял неудобный и тяжеленный бронежилет. Он сложил его пополам и положил перед собой, прикрыв маскировочной сетью. Получился пуленепробиваемый бруствер.

Интересные у нас конструкторы. Бойцы жаловались, что бронежилеты малоэффективны и тяжелы в полевых условиях, ведь 8 килограммов не шутка. Решили модернизировать. Модернизировали! Добавили на бронежилете кармашков. Получилось красиво! Правда эффективность мало изменилась и весить он стал аж 12 кило!

Платон завернулся в маскировку, лёг на спину и начал на разные лады повторять таджикскую фразу из трёх слов, которая на русском умещалась в два. Почему так?

— Занхо дуруг мегуянг… занхо дуруг мегуянг… замхо дуруг мегуянг, — шептал и шептал он то басом, то фальцетом, то петь пытался.

Куст ежевики был настолько плотным, что даже без листьев через густые переплетённые ветви не было видно ни одной звёздочки. А его так и подавно не видно. Платон давно уже придумал, как будет действовать, когда, прикрываясь детьми, мимо него пойдут душманы. Только общий план он решил немного подкорректировать. «Интересно, сколько всего духов? Мохер говорил больше сотни. И, что они вот такой демонстрацией, с детишками на плечах хотят уйти?» — думал Платон. — И где они столько детей наберут? Что-то здесь не то.» Платон достал БН (бинокль ночной) и осмотрелся. Похоже чисто. Несколько дней назад Мохер дал ему на время попользоваться БН и портативную радиостанцию. И забыл забрать назад. А может не забыл. Платон со всеми этими военными причиндалами, как говорил Мохер, чувствовал себя уверенней. Вот знает его и думает о нём, о Лёхе Платонове, наша бескрайняя Родина, раз доверяет такие сложные… причиндалы!

В горах рассветает по щелчку! Стоит только первому лучу солнца хоть чуть-чуть пробиться между двумя горными вершинами, всё! Выключайте свет! Утро!

Платон смотрел в сторону кишлака. Оттуда должны были пойти эти фашисты. А как их ещё назвать? Это ж надо — женщин и детей под пули подставлять! Фашисты — они и есть фашисты. И патроны на них жалеть не надо! Щёлкнула рация.

— Платон, я Чиж! За дувалом первого дома кишлака началось движение. Как только пойдут, маякну. Как ты?

— Я понял товарищ ма… Чиж! У меня всё нормально. Веду наблюдение.

— Давай. Отбой.

— Давай, — «…что-то не то, наверное, ляпнул…» — подумал Платон, зажимая себе рот.

Платон не мог видеть, его засада находилась за поворотом русла ручья, но события у кишлака начали развиваться с непредсказуемой скоростью. Из кишлака в сторону позиций роты вышла женщина в чёрной парандже с белой тряпкой в руках. От дозора поступил вопрос:

— Наши действия? Что делать?

— Пропустить, — ответили начальники.

Женщина, с поднятой вверх тряпкой, прошла дозор и метров за пятьдесят до позиций разведчиков остановилась, чуть приподняла накидку с лица и крикнула на русском с небольшим акцентом:

— Нужна говорить с начальником. Главным. Пусть придёт.

Передали по цепи требование женщины. Через десять минут на позиции выехал БТР с майором Чижовым и Бесом на броне. Подъехали ближе, остановились за 10 метров от женщины. Ветра почти не было и плотное облако пыли накрыло переговорщиков с головой. Майор приказал заглушить двигатель, сел на переднее крыло БТРа, положив на колени автомат, и уважительным тоном спросил:

— Здравствуй. Я здесь главный. Чего ты хочешь?

Не успел Бес поздороваться на таджикском, как женщина ответила на русском:

— Я пришла по приказу моджахедов и по просьбе жителей нашего кишлака. Если ты главный, выслушай и прими решение.

— Я готов тебя слушать женщина. А решение приму, если ты расскажешь мне только правду, — мудро сказал Чиж, прекрасно понимая о чём сейчас пойдёт речь и, что будет дальше.

— Моджахеды сказали, что не хотят большой крови. Не хотят крови невинных. Они хотят уйти в горы. Уйти с оружием, как воины. Тогда жители кишлака не пострадают. Они возьмут с собой женщин и детей, а когда увидят, что их не преследуют, — отпустят их живыми и сами уйдут.

— А второй вариант? — зная ответ наперёд, спросил майор.

— Тогда умрут все. Моджахеды не боятся умирать. Моджахед — воин ислама, борец за свободу. Ваших тоже много умрут.

— Когда нужно дать ответ? — спросил комроты.

— Сейчас. Путь не близкий и тяжёлый с детьми на руках.

— Да ты просто не даёшь мне выбора! — улыбнулся майор, поднимаясь к башне и беря в руки микрофон и наушники радиостанции.

Сев за башню БТРа, Чижов вызвал начальника разведки и сообщил в пол голоса: