Помоги проекту - поделись книгой:
— Всю жизнь я скрываюсь от него.
— Как это — скрываешься?
— Я начала избегать его с четырнадцати лет.
— Избегать можно живого, но от мертвого отца не убежишь, он — часть тебя.
— И все же я бегу. Поменяла фамилию, раньше была Сталина, теперь, по матери, Аллилуева. Но этого мало. Вся страна знает мое новое имя и знает, кто я, потому что меня видели на фотографиях и по телевизору. Мне кажется, меня все время кто-то преследует.
— У всех нас есть прошлое, которое нас не покидает. От прошлого не убежишь, как не убежишь от себя самого.
И Браджеш Сингх рассказал, что его первая жена, индианка, уже двадцать лет жила вдали от него с их двумя дочерьми. О браке договорились родители, жених и невеста до свадьбы почти не были знакомы. В оккупированной немцами Вене Сингх познакомился с еврейской девушкой, пытавшейся покинуть Австрию. Они уехали в Индию, прожили там шестнадцать лет. Потом перебрались в Лондон: жена хотела дать их сыну хорошее английское образование. Но Сингх, который не смог найти в британской столице подходящей работы, вернулся в Индию и все время скучает по сыну, ставшему талантливым фотографом.
— Это мое прошлое, и оно всегда со мной. От него часто больно и тяжко. Но наше прошлое, а семья — часть этого прошлого, продолжает жить с нами, течет в наших жилах. Бесполезно стараться избавиться от него, у нас все равно ничего не выйдет.
Светлана рассказала другу, что у нее было три мужа:
— Первые два раза я выходила замуж, чтобы уйти из Кремля, с отцовских глаз, в какую-то частную жизнь… хотя я все равно всегда оставалась под надзором… Впрочем, в случае с моей студенческой любовью, Гришей Морозовым, за которого я вышла в девятнадцать лет, это верно лишь отчасти. А вот за второго своего мужа, Юрия Жданова, сына близкого сотрудника отца Андрея Жданова, я вышла в двадцать три года и действительно только потому, что мечтала выбраться из Кремля, иных причин для свадьбы не было. С отцом мы к тому времени не выносили друг друга уже откровенно. Каждый брак продолжался не больше трех лет. От первого у меня сын Иосиф, я зову его Ося, а от второго дочь Екатерина, Катя.
— Про третьего мужа ты говорить не любишь?
— Как ты это понял? Так и есть, своего третьего мужа я стараюсь не вспоминать. Это был Иван Сванидзе, с которым мы в детстве играли здесь в Сочи на пляже, сын дяди Алеши, то есть Александра Семеновича Сванидзе, казненного по приказу моего отца. Тетя Маруся вскоре после этого умерла от горя. Никто в семье не хотел заботиться о маленьком Иване, все боялись, и его растила няня. Потом у него начались проблемы с милицией, и его посадили в тюрьму. Спустя много лет я случайно столкнулась с ним в Москве на улице; помню, это было как раз в тот день, когда он защищал кандидатскую диссертацию. Я пожалела его; кроме того, нас связывало детство. Вскоре мы поженились и прожили вместе полтора года. Иван отказывался переезжать в мою удобную московскую квартиру, раз я получила ее от коммунистического начальства. Он ошибался: я добилась от властей разрешения жить в квартире, которую выберу сама, и платить за нее самолично, из своей зарплаты переводчика; я вообще отказалась от привилегий партийной номенклатуры. Но Иван этому не верил. Все пережитое так подействовало на него, что с ним приходилось очень нелегко.
— Значит, ты вышла замуж за жертву отцовских репрессий, словно желая смыть отцовский грех.
— Но своим уходом от Ивана я так его обидела, что все оказалось напрасно.
— А ты не страдала от вашего с ним разрыва?
— После разрыва я всегда быстро прихожу в себя, — ответила Светлана нервно. И торопливо добавила: — Потому, наверно, что никто из этих мужчин не был тем самым, настоящим.
— Тебя, Швета, сложно понять. Ты легкая как перышко и притом тяжелая как камень, ты стремишься к свободе, но не можешь быть одна, ты добрая, но, кажется, умеешь быть и очень злой, — и он с улыбкой погрозил ей пальцем, словно непослушному ребенку.
Потом они вышли на набережную, к морю, и долго молчали. Светлана думала об истории, рассказанной другом, и о своей собственной. Когда они дошли до конца променада, она оперлась о каменную балюстраду и обернулась. Браджеш смотрел на нее широко раскрытыми глазами — более блестящими и более темными, чем всегда. Светлана интуитивно поняла, что он думает о том, что пережил с нею, что этот взгляд обращен скорее внутрь, чем вовне, и что она видится ему удивительно обаятельной, обольстительной и неповторимой. Она знала, что этот образ не похож на нее, и потому устремила взгляд на песчаный пляж.
Светлана вспомнила, как несколько недель назад Браджеш сидел среди осенних цветов в сочинском ботаническом саду, как нежно обнимал ее, каким желанным был для нее тогда. Это желание вернулось к ней вновь, сейчас, у моря. Она посмотрела на друга, чьи глаза сияли необыкновенным светом; Браджеш, обняв, привлек ее к себе.
В это мгновение к ним подошел какой-то незнакомый мужчина, поздоровался и пожал Светлане руку:
— Ваш отец был лучшим из вождей. Он превратил отсталую Россию в современную державу и выиграл мировую войну. Без него наша страна никогда не станет такой прекрасной и уважаемой, как раньше. Но я дам вам один совет… — Человек нагнулся к ее уху: — Избавьтесь-ка побыстрее от этого индуса и найдите себе русского мужа!
— Да почему? Почему тебе надо от меня избавляться? — не уставал удивляться Браджеш Сингх, когда незнакомец ушел, а Светлана перевела его слова.
Ей хотелось не разговаривать, а вернуть настроение, нарушенное случайным прохожим. Вот ведь мерзавец, ругалась она про себя. Но сцену надо было как-то объяснить, поэтому Светлана, пересилив себя, быстро проговорила:
— Хрущев, который сейчас у власти, выступает за связи русских с заграницей, так как считает их полезными. А этот человек — представитель старой гвардии, привыкшей к полной изоляции советских людей. Очередной партаппаратчик на вынужденных каникулах!
Светлана с деланым весельем закончила объяснение, наводившее на нее тоску. В глазах Браджеша она не видела больше ни того удивительного блеска, ни желания. Смехом, вернее сказать — насмешкой, Светлана пыталась скрыть свою досаду.
Назавтра Браджеш Сингх уезжал в Индию, его пребывание на курорте, где он лечил астму, закончилось, и, хотя он пытался доплатить, чтобы остаться в доме отдыха еще на несколько дней, ему этого не позволили и советскую визу не продлили.
На следующий день Светлана хотела проводить друга на поезде в аэропорт, но за ним прислали официальную черную «волгу» с водителем; в машину ее не пустили. Они держались за руки, пока шофер не захлопнул дверцу. Тогда они сцепились пальцами через окошко, но автомобиль двинулся с места. И тут Браджеш высунул голову и весело и ласково подмигнул Светлане:
— А ты не думала обзавестись четвертым мужем?
Спустя неделю после отъезда Сингха Светлана летела в Москву, говоря себе, что закончился очередной приятный и бодрящий курортный роман. Ей хотелось поскорее увидеть детей и знакомых, погулять по уже заснеженным в это время московским бульварам; она соскучилась по кино, театрам, концертам, по своей переводческой работе.
Но внутри нее поселилось непонятное беспокойство.
Когда восемнадцатилетний сын встретил Светлану в аэропорту, она сразу сказала:
— Я познакомилась с удивительным человеком… Он индиец. Он и правда необыкновенный.
— Что с тобой, мама?
— А что со мной такое?
— Ты изменилась.
— Я? И как же?
— Ну, не знаю, просто ты — это не ты. Смотришь на мир, как какой-нибудь поэт. И говоришь тоже по-другому.
— Что значит — по-другому?
— Ну, как тебе сказать… Как Чехов, что ли. Катя ждет тебя дома с кексом, она немного простужена.
— Не перебивай меня. Этот индиец, Иосиф, он похож на…
— Представляешь, этот кекс Катя испекла сама!
— У него на губах постоянная улыбка, он точно…
— Да о ком ты все время говоришь?
— Об этом индийце. Он точно наблюдает за всем нашим людским мельтешением откуда-то сверху. И ничто его не трогает…
— Ну, знаешь, мама, ты мне — о каком-то Ганди, который босой ходит по лужам, завернувшись с видом Будды в простыню и наблюдая за мельтешением людей, а я тебе — о Кате, мама, о нашей Кате, которая сегодня испекла свой первый кекс, чтобы порадовать тебя!
Дома Светлана поужинала с детьми куском курицы с картофельным салатом; на сладкое был кекс. Съев один кусок, она сразу потянулась за вторым, чтобы порадовать Катю. Но есть ей не хотелось, и мысли витали далеко.
Перед сном она поставила в стакан со свежей водой веточку чая, подаренную Браджешем. Цветки уже почти опали, а листья после долгой дороги помялись и завяли. Светлана придвинула стакан к окну. За ночь листья выправились, и к утру веточка выглядела вполне бодро.
Потом она переводила книги, ходила на концерты и на балет, встречалась с друзьями в кафе — в общем, жила, как раньше. Однако что-то изменилось. Теперь ничто не доставляло ей полного удовольствия.
Прямо посреди разговора Светлана частенько замыкалась в себе и задумчиво улыбалась. А стоило ей увидеть где-нибудь невысокого мужчину с темными с проседью аккуратно причесанными волосами, как она с трудом сдерживалась, чтобы не обратиться к нему по-английски.
Для возвращения утраченного равновесия она заставила себя засесть за мемуары о детстве, писала главы об отце и его окружении, переносила на бумагу сцены, годами не дававшие ей покоя. Но лишь повествуя о маме, чей образ явственно вставал перед ее глазами, Светлана ощущала глубокий душевный покой, который, впрочем, быстро сменялся неконтролируемой дрожью и вопросом: как она могла так с ней поступить?
Не получив от Браджеша Сингха за четыре месяца ни строчки, Светлана приказала себе: привыкни, идиллия кончилась. И все-таки несколько раз она ловила себя на мысли, что не следовало ей из Сочи возвращаться в Москву, а надо было ехать с Браджешем в Индию. Бросить все, начать новую жизнь. Светлана уже поняла, что он близок ей как никто другой и что ради таких отношений можно многим пожертвовать. Но также она знала, что уехать из Советского Союза невозможно, и поэтому старалась Браджеша забыть.
А потом специальной почтой пришел конверт из индийского посольства. Внутри оказался еще один конверт, поменьше. С конверта ей улыбались разноцветные марки с экзотическими цветами; почтовый штамп Дели, аккуратный округлый почерк Сингха, адрес индийского посла в Москве. Она нетерпеливо вскрыла конверт.
Дели, 7 февраля 1964
Дорогая Швета!
Ты получила мои письма? Наверное, нет, а то бы ты на них ответила. Пишу тебе через индийского посла в Москве, чтобы ты наконец имела от меня весточку. Поступи так же, хотя это и долго, и ненадежно.
Швета, я все хорошо обдумал и понял, что свои последние годы хочу прожить с тобой: у меня астма, так что да, это последние годы моей жизни, и не надо тешить себя иллюзиями. Я хочу жить с тобой, быть рядом. Хочу взять тебя в жены, если ты согласишься. Теперь, после возвращения в Индию, когда я иду по улице, во всех молодых европейских женщинах я вижу тебя, а когда нуждаюсь в совете, слышу твой голос и сразу знаю, что мне делать. Не хочу откладывать новую встречу с тобой, потому что времени у меня осталось немного. Хочу быть с тобою как можно скорее, хочу пригласить тебя в Индию, чтобы ты тут все узнала и решила, что именно предпочитаешь: жить со мной после свадьбы здесь или же в Москве. Мы все устроим по-твоему, дорогая, для меня нет ничего важнее твоего счастья.
Ответь как можно скорее, мечтаешь ли ты о нашей свадьбе так же, как я.
Я неустанно буду ждать твоего письма, Швета.
Целую тебя, твой Браджеш.
Светлана перечитала письмо во второй и в третий раз. Только после этого она вполне уверилась в том, что нежные строки и вправду прислал ей Браджеш. Она не привыкла к открытым проявлениям чувств с его стороны, обычно он выражал их веселой нежной иронией, улыбкой, прикосновением. Как ласковы были его руки… На Светлану нахлынула волна живых воспоминаний.
Идя на следующий день по заснеженному тротуару и чувствуя на лице уколы снежинок, Светлана представляла себе, как сейчас в Индии… жара, пальмы, яркие экзотические цветы… а потом она подумала про европейские города с их бульварами, с кафе, где можно согреться, где пахнет кофе, коньяком и свежими булочками, где сидят элегантные мужчины и интересные женщины в черных платьях по последней моде, о каких она не смеет и мечтать… Браджеш, в отличие от нее, все там знает, он стал бы ее гидом… эти мысли пьянили ее, и она даже не замечала, что снег под ногами успел уже превратиться в грязные лужи. Со смешанными чувствами — с одной стороны, счастье, разгоравшееся в ней, как факел, с другой — страх, что власти лишат ее возможности встретиться с другом, — входила Светлана в здание МВД.
Вечером она отправила Сингху открытку, где писала, что их делу уже дан ход. А примерно через три недели смогла сообщить ему и кое-что конкретное. Ответ Светлана послала через индийское посольство.
Москва, 27 февраля 1964
Дорогой Браджеш!
Я была в МВД и просила позволения жить в Индии. Мне в резкой форме отказали. (Видишь ли, власть тут переменилась. В последний раз ты приезжал к нам при Хрущеве, когда была свобода — в сравнении с тем, что установили теперь Брежнев, Косыгин, Суслов и вся эта клика консервативных коммунистов.) Тогда я попросила о краткосрочной туристической поездке в Индию, но мне отказали и в этом. Я поинтересовалась, есть ли у меня надежда поехать в какую-нибудь другую страну, лучше бы европейскую… Браджеш, ты не поверишь, но этого тоже нельзя!
Помню, ты говорил, что мы, русские, как кроты, закопались в свою нору и не вылезаем оттуда, а ты покажешь мне Индию и Европу, мы проедем по всем странам, потому что везде у тебя есть друзья. Тогда я не хотела лишать тебя иллюзий о моей стране и портить себе настроение, так что возражать не стала. Но теперь-то ты видишь, как на самом деле все обстоит с нашей кротовой жизнью?
Постарайся ты приехать ко мне, это наша единственная возможность. Напиши, как я тебе могу в этом помочь, я тоже хочу, чтобы ты всегда был рядом. Думаю, что с тобой мне не так бы досаждал весь здешний абсурд.
Целую, твоя Швета.
В переписке состояли не только Светлана с Браджешем: ее сын Иосиф в то время беспрестанно переписывался со своей девушкой, уехавшей из Москвы на учебную практику в Казахстан. И примерно через год после первого Светланиного послания Браджешу он писал:
7 апреля 1965
Дорогая Елена!
Привет из Москвы. Сегодня был холодный весенний день, в полдень снег на улицах начал таять, но потом опять смерзся.
Я отвозил маму в аэропорт Шереметьево, мы ездили встречать ее индийца, которому наши власти наконец-то разрешили приехать: ты же знаешь, что все эти полтора года Браджеш Сингх наталкивался на бюрократические барьеры с советской стороны. Письма приходили редко, хотя Сингх писал по несколько штук в неделю. Каким-то чудом ему удалось устроиться на работу в московское издательство переводчиком с нескольких языков.
Мы с мамой вышли на галерею, чтобы издали увидеть пассажиров из Дели. Самолет еще не сел. На балконе аэропорта стоял всего один человек, женщина, смотревшая в небо. По щекам у нее текли слезы. Мама подала ей платок, и мы оба заметили, что эта женщина (примерно мамина ровесница, лет тридцати пяти) — удивительно красивая, хотя и заплаканная. Она сказала, что ее зовут Валентина Григорьевна Невелева и что она только что попрощалась с американцем, своей первой любовью и отцом своей дочери, из-за которого при Сталине ее осудили на десять лет сибирских трудовых лагерей. Когда ее выпустили, друг нашел ее и приехал к ней в Москву, а теперь ему пришло время улетать, и она уверена, что больше его не увидит. Мама кивала головой, не пытаясь обнадежить Валентину: знала, что это напрасно. Потом с неба, прямо к ногам Валентины, опустилось перышко, наверное, галочье; женщина нагнулась за ним и отошла в сторону, чтоб остаться одной. Она забыла вернуть маме платок, но мама была явно рада, что смогла хоть что-то для нее сделать. Мне кажется, мама чувствует личную ответственность за то, что ее отец испортил Валентине жизнь. Потом приземлился самолет из Дели, и мы пошли вниз встречать маминого индийца. Из зоны таможенного контроля начали выходить женщины в сари и мужчины в элегантных темных и светлых индийских костюмах, какие носил Неру[2]. Мне вдруг показалось, что я в Индии. Тебе бы, Елена, тоже понравилось это зрелище. Когда-нибудь мы с тобой вместе съездим в аэропорт встретить самолет из Дели. Ты такое увидишь! И вот все пассажиры вышли, а Сингха все не было и не было. Я чувствовал, как нервничает мама, да и меня самого тоже уже начало трясти. Наконец я заметил, что мама машет пожилому индусу, тащившему большой чемодан. Он сразу показался мне симпатичным. Ты должна с ним познакомиться, и, когда вернешься из стройотряда, мы обязательно это устроим: у него большие добрые глаза, спрятанные за стеклами очков, и широкая улыбка. А еще он страшно образованный, прямо ходячая энциклопедия!
Однако Сингха в аэропорту ждали не только мы, но и его московские работодатели из издательства «Прогресс», где он будет переводить с английского на хинди и обратно. Они сразу отвезли его в квартиру, которую для него сняли. Я сказал маме: «Какой смысл ему селиться непонятно где, если он скоро все равно переберется к нам? Так пусть сразу к нам и едет!» Мама посмотрела на меня так, словно подобного от меня не ожидала, и обняла. Мы перевезли Сингха к нам. Он начал распаковывать чемодан и сразу надел маме на руку маленькие часы с бриллиантами. Я в таких вещах не разбираюсь, но эти часики (скорее украшение, браслет) действительно очень симпатичные. Сингх сказал маме: «Когда меня уже не будет, часы останутся и продолжат тикать». Мне он привез белую шелковую рубашку с индийским воротом, называется курта, а Кате — шелковое платье с ручной вышивкой. И для тебя тут тоже кое-что есть, Сингх и о тебе не забыл.
Потом я слышал, как он разговаривал с мамой. Я не подслушивал, просто дверь была открыта. Он сказал: «Швета (так он ее зовет, это, кажется, санскрит), ты видишь, мне нехорошо. Болезнь моя в Индии усилилась, а нерешенность нашей ситуации меня просто убивает. Мне нужно на две-три недели в больницу, и я не знаю, сколько еще протяну. Договор с издательством я пока не подписывал, так что хорошенько подумай, не слишком ли тебе будет тяжело, если я останусь. У меня есть друзья в Югославии, я бы мог жить и работать там и время от времени приезжать к тебе… или ты ко мне. Как думаешь?»
И тут мама взорвалась. Бедный Сингх! Он, я сразу понял, прежде никогда не видел этих ее вспышек гнева. Но мама не виновата, у нее с детства расшатанные нервы. С отцом ее приходилось нелегко, и это отразилось на всей нашей семье. Мама кричала, что она ждала Сингха больше года, а он теперь хочет уехать от нее в Югославию… и значит, все это время он просто ломал комедию! К счастью, она говорила по-русски и Сингх ничего не понимал, а то бы он обиделся, собрал чемодан и ушел. Сингх, наверное, святой. Он только обнял маму, чтобы ее успокоить, а когда она наконец перестала дрожать, тихо сказал: «Хорошо, дорогая, никуда я не поеду, раз ты хочешь, чтобы я остался. Ты замечательная. Я просто хотел сказать, что плохо себя чувствую и не хочу быть тебе обузой».
Потом все успокоилось. Вечером мама накрыла на кухне стол, разложила и расставила всевозможные пирожки и салаты, черную и красную икру, блины со сметаной, разную копченую рыбу в укропном соусе, крабы, огурцы и оливки. Не знаю, где она все это достала. Даже на Новый год у нас не бывает такого изобилия. А на сладкое Катя испекла мраморный кекс. Сингх с мамой все время смотрели друг на друга и под столом держались за руки. Думаю, маме нужен такой мужчина, как Сингх, старше ее, но молодой духом. Кажется, она себе подсознательно выбрала этакого мужа-отца, потому что как раз отца-то ей всю жизнь и недоставало, и она чувствует, что Сингх может ее поддержать, дать чувство безопасности. Он такой веселый и такой умный! Увидишь, как тебе с ним будет хорошо. Он член компартии Индии, но не по расчету, как это бывает с нашими коммунистами, а из убеждения, что в мире нужно еще многое исправить. Он хороший коммунист и хороший человек. Мы сидели за столом как семья. Только тебя не хватало, Елена. Никогда прежде у меня не бывало чувства, что я — часть семьи, что у меня есть настоящая семья. Когда ты к нам переедешь, это чувство станет полным.
Мама хочет выйти замуж за Сингха. И Сингх на ней, конечно, хочет жениться. Они говорили об этом за ужином. Вот я и думаю, Елена: может, устроить две свадьбы одновременно — их и нашу, как тебе такая идея?
Целую, твой Иосиф.
3 мая 1965
Дорогая Елена!
Маме очень понравилась идея сыграть сразу две свадьбы. Мы обсудили это за ужином. Сингх (которого я зову Браджеш) сам мне это предложил, но сказал, что для начала ему надо оформить развод с прежней женой. А мама попробовала его отговорить. Сингх не понимал, как можно снова жениться без развода, если он до сих пор официально женат. «Это же незаконно, меня посадят в тюрьму, и это будет правильно!» — возражал он. Чтобы его переубедить, мама рассказала известную историю про композитора Прокофьева и его жену. Прокофьевы поженились по католическому обряду за границей, где композитор жил в эмиграции. Его жена Лина была испанкой. Когда они вернулись в СССР, режим маминого отца отправил Лину Прокофьеву на десять лет в лагерь. Прокофьев в это время по указанию КГБ женился на другой и вскоре умер, причем умер в тот же день, что и мамин отец: 5 марта 1953 года. Для новой свадьбы развод Прокофьеву не понадобился. А когда Лину Прокофьеву выпустили из лагеря, она не смогла считаться законной вдовой композитора, потому что закон признавал только второй, гражданский, брак, хотя в нем детей не было, а в первом их родилось двое. Поэтому единственной законной наследницей Прокофьева стала его вторая жена.
Но Сингха мама не убедила: «Советская власть была, очевидно, заинтересована во втором браке Прокофьева, — возразил он, — и это явно не наш случай, я-то для советской власти — как кость в горле».
На следующий день мама ходила в МВД навести справки в отделе браков с иностранцами, принесла оттуда гору анкет и формуляров, и теперь мы пытаемся в них разобраться.
Это было вчера. А сегодня маме позвонили от премьера Косыгина и сказали, чтобы завтра она пришла к нему на прием. Посмотрим, что из этого получится.
Целую, твой Иосиф.
С утра Светлана была сама не своя. На встречу с Косыгиным она надела серый костюм, сверху накинула плащ-болонью. Туфли выбрала без каблуков, чтобы ничем не выделяться, чтобы не в чем было ее упрекнуть. Машину оставила у метро «Проспект Маркса». Было четвертое мая, хмурый ветреный день. Светлана зашла в Кремль через Спасские ворота, и ее сразу охватило неприятное чувство. Тучи становились все гуще, казалось, вот-вот пойдет снег. Кремль, где она провела детство, наводил на нее ужас.
Развернуться и уйти! — сказала она себе и остановилась. Не входить сюда больше, никогда сюда не возвращаться! Но что тогда будет с Браджешем?.. Она прошла мимо здания Сената, на первом этаже которого жила много лет назад. И прожила целых двадцать лет, вспомнила Светлана с неприятным чувством. На втором этаже находились кабинеты. Туда ее дважды вызывал Хрущев. Косыгин забрал себе кабинет Сталина. Светлана дрожала, чувствовала, как потеет, боялась, что у нее прямо при Косыгине случится приступ паники. О Косыгине она ничего не знала и потому спрашивала себя, каким тоном с ним разговаривать. С Брежневым можно было бы начать с хоккея, Ося частенько видел его на стадионе в правительственной ложе. Ей хотелось немедленно уйти. Она смотрела на часы на стене, уродливые и примитивные… каждую минуту стрелка подпрыгивала, издавая глухой звук… такие часы были у них дома в каждой комнате. Она уже забыла эти унылые кремлевские стены и коридоры и не чувствовала никакой ностальгии, только отвращение. Надо уйти, не стану же я их уговаривать! — сказала она себе и встала. Но тут открылась дверь, и чиновник пригласил ее в кабинет Косыгина. Председатель правительства поднялся навстречу и протянул ей руку, влажную и безжизненную. Вместо улыбки на лице у него появилась гримаса. Он явно не знал, с чего начать, но Светлана не собиралась помогать ему.
— Ну что, как ваши дела? — произнес он, наконец, словно бы через силу. — Как ваше материальное положение?
— Спасибо, у меня есть все что нужно.
— Работа?
— Перевожу, но дома.
— Почему дома? Что вы имеете против коллектива?
— У меня есть семья, и она во мне нуждается.
— Так вы ушли с работы?
— Да, я болела, а по дому помочь некому. Я занимаюсь своими детьми, работаю дома, перевожу книги.
— Это вы могли позволять себе при Хрущеве, он терпимо относился к таким вещам, — сказал Косыгин с явным пренебрежением, — а мы этого терпеть не собираемся. Давайте-ка, включайтесь опять в жизнь коллектива, как все трудящиеся. Или на работе у вас были сложности?
Она поняла: этому аппаратчику объяснять что-либо бессмысленно. Чтобы преодолеть отвращение, Светлана попыталась пробудить в себе жалость к собеседнику: коллеги из политбюро не позволили Косыгину провести широкомасштабные реформы по либерализации сельского хозяйства, а ведь именно на этом он намеревался строить свою политическую карьеру. Неудивительно, что он так озлоблен. А еще и у него, и у остальных двоих в этой тройке жены — глупые и толстые деревенские тетки!.. И Светлана ответила спокойно:
— Нет, на работе сложностей не было, все относились ко мне по-доброму. Но больше я туда не хожу. Дома у меня хватает дел, да и мой муж очень болен.
На словах «мой муж» премьера словно током ударило:
— Что за чушь?! Вы молодая здоровая женщина, спортсменка! Вы что же, не могли найти себе кого-нибудь из наших, тоже молодого и здорового? Зачем вам этот старый индус, который все время болеет?
Светлана поняла, что о ней тут все известно. Значит, следят за каждым ее шагом. Косыгин между тем, не дав ей возможности ответить, продолжил тоном, не терпящим возражений:
— Мы тут, в Кремле, решительно, твердо и принципиально выступаем против ваших отношений.
Поделиться книгой: