Розы от Сталина

Моника Згустова

Розы от Сталина

Роман

Пролог

Дама с ореховой скорлупкой

В конце лета после заката смеркается быстро. Скоро осень. Старая дама идет по траве к озеру. Садится на лавочку и вытаскивает что-то из кармана. Зажигает маленькую свечку и каплями воска прикрепляет ее к донышку ореховой скорлупки. Разувается, оставляет туфли на лавочке. Бережно держа скорлупку с горящей свечкой, ступая босыми ногами по песчаному дну озера, заходит по колено в воду. Край юбки намок, но дама этого не замечает. Она пускает скорлупку по воде, и светящийся орешек танцует на волнах. Дама смотрит ему вслед и вспоминает.

Тогда, в больничной столовой…

Часть первая

I. Москва, Сочи (1963–1966)

1

В больничной столовой однажды утром она заметила, что за соседний столик посадили какого-то иностранца. Этот седеющий итальянец или европейский еврей был явно старше ее, но выглядел намного живее и веселее большинства русских пациентов, включая ее саму. Потом она иногда наблюдала за ним во время обедов и ужинов: он притягивал ее внимание, но чем — Светлана сказать не могла. Пожалуй, все дело было в его шарме, не поддающемся описанию и явно подлинном. Конечно, наблюдала она за ним скорее от скуки, потому что в больнице почти ничего не ела. Не могла глотать и с трудом говорила: ей удалили миндалины, и эта обычно пустяковая операция дала осложнения — горло болело ужасно, так что выздоровление затянулось. Она сильно похудела, вся ее маленькая фигурка будто вытянулась, и в этом была хорошая сторона пребывания в больнице: после рождения детей она легко набирала вес. Зато плохи были долгие часы томления на больничной койке или на стульях в коридоре, где прогуливались больные в полосатых пижамах. Как заключенные, говорила она себе. Людей она здесь сторонилась и большую часть времени читала. С недавних пор ее стали интересовать история и литература Индии. Она взяла с собой биографию Ганди, чьей жизнью и ненасильственным сопротивлением восхищалась, а еще — сборник старинной индийской поэзии «Гитанджали» и рассказы Рабиндраната Тагора. Многие стороны индийской культурной жизни ей были непонятны: как, например, можно так легко воспринимать мысли о смерти, своей или своих близких? Как найти в себе покой, чтобы принять жизненную трагедию и не сетовать на нее?

В этой больнице для иностранцев и советской элиты — прославленных актеров и других признанных режимом знаменитостей, но, в первую очередь, для партийных руководителей и их семей — ее седой сосед по столовой говорил по-английски и по-французски (по-русски он объясняться не умел). Светлана отметила его безупречные европейские манеры. Кто он? Как попал в больницу в подмосковном Кузнецове? Впрочем, при Хрущеве в России стало больше иностранцев, которым разрешалось общаться с русскими.

Однажды после завтрака она услышала, что какой-то голландец разговаривает с ним в коридоре по-немецки. Она смотрела на обоих мужчин, и тот, с проседью, это, кажется, заметил, взглянул в ее сторону и словно бы ее не увидел, будто она была прозрачная. Впрочем, немудрено не заметить бледную, с искаженным болью лицом женщину, да еще изуродованную больничной пижамой и халатом. К тому же ее кудрявые рыжие волосы свалялись от долгого лежания. Бессознательно вороша это воронье гнездо у себя на голове, Светлана вслушивалась в немецкую речь: по-немецки она читала и говорила с четырех лет, мама настояла на воспитательнице-немке. Мужчины удалялись по коридору, но она успела еще услышать, как голландец сказал: «У нас не принято так тесно общаться с семьей, как в Индии».

От изумления она чуть не поперхнулась; вот неожиданность: она изучает индийскую литературу и историю, философию индуизма, а ее сосед по столовой — индиец.

2

Она стала готовиться к тому, как спросит его: пожалуйста, расскажите, что вы думаете о Ганди? Вы знаете автора его биографии? Несколько раз она это уже чуть было не выпалила. Вопросы заготовила на английском. Но когда наступал подходящий момент, они сразу казались ей смешными и наивными, либо к индийцу подходил с разговорами кто-нибудь из иностранцев.

Глаза у индийца были большие и лучистые, такие в санскритской поэзии сравнивают с лотосом (она улыбнулась, представив себе два лотоса, растущие из глазниц), орлиный нос (крюк, смеялась она про себя), смуглая кожа, совсем не как у русских. Уж не придумала ли она себе этакого сказочного героя? К тридцати семи годам Светлана хорошо осознавала, что склонна смотреть на жизнь сквозь розовые очки, выдумывать мир своей мечты, приукрашивать неизвестное. А когда загадка разгадана, возвращаться с небес на землю, в грязь и пыль. Индиец был для нее в новинку, и Светлана разрисовывала его, как в детской раскраске: глаза черным карандашом и слегка желтым, чтобы добавить огня, губы — коричневым с розовым, теперь щеки… та-а-ак!

Однажды индиец шел ей навстречу по коридору, и она уже совсем было собралась с духом, но он с вежливой улыбкой посторонился, так что пришлось миновать его молча.

И вот как-то за обедом он, попросив у нее солонку и перечницу, поинтересовался, к какому коллективу она принадлежит.

— Как это — к какому коллективу? — не поняла Светлана.

— Так ведь каждый русский принадлежит к какому-нибудь коллективу. Все тут представляют не самих себя, а коллектив, — он улыбнулся мягко, но не без сарказма.

— Я тут одна. Сама по себе.

— Вы и вправду не принадлежите ни к какому коллективу? Такого в этой больнице мне не случалось слышать ни от одного русского. Да и в Москве тоже.

— Мой коллектив — это мои двое детей: сын-подросток и дочь. Может, еще мои друзья и знакомые, но скорее — нет. Я одиночка.

Ему явно стало легче.

— Наконец-то нормальный человек, — сказал он негромко.

Она набралась смелости и задала заготовленные вопросы.

Индиец позвал ее прогуляться. По больничным коридорам, конечно.

— Меня зовут Браджеш Сингх.

— Светлана Аллилуева, очень приятно, — она подала ему руку.

Он заметил, что глаза у его новой знакомой серо-зеленые.

— Как река Ганг в сезон дождей, когда на водную гладь тихо падают капли, — сказал он.

Она не знала, похвала это или легкая насмешка, но размышлять было некогда. Ей опять почудилось, что в лице Браджеша Сингха есть что-то от индийских писателей, которых она сейчас читала. Однако Светлана понимала, что эта мысль, выскажи она ее вслух, покажется наивной и наигранной, и потому промолчала.

Они ходили туда-сюда по коридору. Светлана сказала, что Махатму Ганди она ценит больше всех на свете и что читает его биографию.

— Как вам эта книга?

— Которая? Было написано несколько его биографий.

— В Москве вышла та, что написал некий Намбудирипад.

— А, Намбудирипад, — он пренебрежительно пожал плечами, — это один из наших коммунистов.

— Так это плохая биография?

— Проблема в том, что в его книге главное — идеология, правда о Махатме занимает автора куда меньше.

Они долго обсуждали современную историю Индии. Сидели в больничных креслах, потом опять вставали и ходили. Увидев свое отражение в стеклянных дверях кухни, оба рассмеялись: Светлана с больным горлом кашляла в носовой платок, у Браджеша Сингха из ноздрей торчала вата: ему недавно удалили полипы. Светлана по советской привычке сдерживала смех и разговаривала тихо, а Сингх хохотал в голос и громко говорил по-английски.

— Вы — молодая. Наверное, в первый раз в больнице?

— В первый раз? Вовсе нет, я в детстве все время болела. Часто донимал бронхит, но главное — больное сердце. А еще я была раздражительная, меланхоличная… позже начались депрессии, страхи. Да они, собственно, есть и сейчас. Я боюсь темных комнат… но основной мой страх — невозможность находиться в помещении, где много людей.

— А как это началось? Что-то из детства?

— Думаю, да. Отец часто без причины унижал меня перед другими детьми… как-то на моем дне рождения даже стал кричать, что я никуда не гожусь и на свете мне делать нечего.

Сингх смотрел на нее с сочувствием и молчал. Светлана продолжала:

— Но я не одна такая. В нашей стране было столько несправедливости, что от нее пострадала масса людей…

— Как живется в Советском Союзе теперь, когда Сталин умер?

Светлана подумала: ясно, он не знает, кто я. Открыться ему?

Она долго рассказывала, что страна вздохнула слегка посвободнее, но свободы все еще не столько, сколько хотелось бы ей и большинству людей. Она говорила и говорила, однако ей было не по себе. Надо ли ему сказать? Как он отреагирует? — спрашивала она себя снова и снова.

Сингх поинтересовался, прекратилось ли в стране кровопролитие.

— Теперь, когда больше нет Сталина, — добавил он.

— Сталин был моим отцом.

Он не испугался. Даже не удивился. Не стал лицемерно просить прощения за бестактность, только сказал по-английски:

— Oh.

И Светлана была ему за это признательна.

Тень отца лежала на ней, преследовала повсюду. Поэтому она с благодарностью повторяла это лаконичное и многозначительное «oh».

3

За ужином они хотели сесть вместе, но руководство столовой не разрешило. Они переговаривались, сидя за разными столами, и им было все равно что многие пациенты глядят на них косо.

Но когда Браджеш провожал Светлану до ее палаты, он не выдержал и спросил:

— Вам не показалось, что люди в столовой рассматривали нас до неприличия пристально?

— Я тоже это заметила. Но только русские. Русские пациенты и обслуга.

— Что же в нас странного? — удивился индиец.

— У нас в Советском Союзе есть неписаный закон, что русские должны держаться подальше от иностранцев.

— Мы что, чумные?

— Десятилетиями нам вдалбливали в головы, что все иностранцы — шпионы. В людях это осталось. Кто общается с иностранцем, сам может оказаться шпионом, — так считает большинство русских.

Браджеш удивленно покачал головой.

Потом он позвал ее посидеть в коридоре. Когда индиец садился, из кармана его пижамы выпал исписанный лист бумаги.

— Сегодня я получил письмо от брата, — объяснил он.

Светлана увидела какие-то странные буквы.

— Это хинди?

— Да, письмо деванагари[1].

— А как зовут вашего брата?

— Суреш. Фамилия Сингх, как у меня. А у вас есть братья и сестры?

Она улыбнулась.

— Есть… вернее, были… два брата. Яков, старший, погиб во время Второй мировой войны. Попал в плен. Когда немцы поняли, кто у них в руках, то предложили отцу обменять Якова на большого немецкого военачальника, захваченного под Сталинградом.

Светлана замолчала, задумавшись.

— И ваш отец отказался.

— Откуда вы знаете?

— Это логично. Мужчина и политик, для которого главное — сила, не может показать слабость перед всем народом. «Сталин» ведь означает, что он из стали? Надо было соответствовать имени, которое он себе придумал. И, кроме того, ни один политик не должен злоупотреблять властью и делать исключение для своего сына, пока миллионы других русских остаются в плену. Хотя по-человечески это жестокое решение, тут я согласен.

— Я так и не смогла его простить.

— Еще бы, ведь речь идет о вашем брате. Вы смотрите на вещи как сестра, а не как политик. Это так ужасно для вас, что в конце концов вам стало казаться, будто виноват отец, а не нацисты.

— Спасибо, — прошептала она.

— А ваш младший брат? — Браджеш тоже понизил голос.

— Василий? Он умер в прошлом году. Странная смерть. Надо было добиться эксгумации, чтобы выяснить причину. Но сейчас не то время.

— Он был добрый?

— Василия я тоже любила. Очень.

— Какой именно странной смертью умер ваш брат?

Светлана шепнула, придвинувшись поближе к индийцу:

— У здешних стен есть уши. Знаете, мой брат был успешным генералом. После смерти отца, то есть десять лет назад, он заявил, что Сталина убило политбюро. Тогда брата сняли с должности и посадили в тюрьму. Потом Хрущев амнистировал Василия, но он попал из огня да в полымя: его отправили не домой, а в психбольницу в Казани, далеко от Москвы. А с ним и медсестру Машу, которая должна была за ним смотреть, агента КГБ. Она его соблазнила, и они поженились, хотя Василий был женат и так и не развелся. КГБ такое проделывал, если ему это было нужно.

— Правда? Кажется невероятным, что КГБ планировал такие вещи.

— А вы не знаете историю композитора Прокофьева и его жены? Нет? Но об этом как-нибудь в другой раз. К Василию не подпускали никаких врачей, о нем «заботилась» только Маша. Она давала ему алкоголь и наркотики… а может, и яд… и постепенно по заданию КГБ спровадила его на тот свет. Девятнадцатого марта шестьдесят второго года он умер при загадочных обстоятельствах. Никакой медицинской экспертизы не было, даже врачебного заключения не написали. И мы, его близкие, так и не знаем, от чего конкретно брат умер. Вокруг его смерти масса разговоров, неправдоподобных историй, а правду нам не сказали. Маша воспользовалась правом законной жены и быстро тишком похоронила его где-то в Казани, хотя он должен лежать на Новодевичьем кладбище, возле матери.

Индиец говорил тихо и сочувственно, потому, наверное, что Светланин голос задрожал, когда она вспомнила о могиле матери:

— Это настоящая трагедия. Я вам соболезную… Извините, но не могли бы вы, если можно, ответить — а была ли естественной смерть самого Сталина?

— Что ж, попробую. В январе — феврале, то есть за пару месяцев до смерти, отец велел арестовать своих ближайших помощников — начальника охраны генерала Власика и личного секретаря Поскребышева, прозванного «сталинским псом». Личный врач отца, академик Виноградов, уже сидел в тюрьме, а других врачей Сталин к себе не подпускал. Поэтому, когда первого марта пятьдесят третьего работники кунцевской дачи нашли его без сознания, вызвать врача никто не решился.

— Странно, — пробормотал Сингх.

— Очень странно. Но слушайте дальше. Потом на даче собралось все правительство. К этому времени личная официантка Сталина, Мотя Бутусова, сама поставила диагноз: «его хватил удар». Обслуга и охрана считали, что надо вызвать врача. Но министры, окружившие неподвижное тело, заявили, что нельзя сеять панику. Берия без конца твердил, что со Сталиным ничего не случилось, он «просто спит». Потом правительство пошло на недопустимый, с медицинской точки зрения, шаг: министры сами отнесли больного в соседнюю комнату, раздели и положили в кровать. Без всяких врачей. Я знаю, что после инсульта больного нельзя двигать и уж тем более переносить. При этом врач поблизости был, но его не позвали. А на следующий день, второго марта, приехало несколько членов Академии медицинских наук. Они искали историю болезни, чтобы решить, как дальше лечить Сталина, но так и не нашли: она была в секретном хранилище в Кремле, куда по приказу отца ее запер доктор Виноградов. Когда вечером пятого марта отец умер, его тело увезли и показали уже только в гробу. Берия отдал приказ эвакуировать дачу Сталина в Кунцеве…

— Простите, что перебиваю. Берия был министром внутренних дел?

— Да, но он командовал и КГБ.

— Продолжайте, это просто невероятно, и еще раз простите, что перебил.

— При эвакуации дачи всю мебель вывезли, людей уволили, комнаты опечатали. Всем нам, кто был там, когда отец умирал, строго-настрого приказали молчать. Словно никакой дачи никогда не существовало.