Помоги проекту - поделись книгой:
— «…и свыше пяти тысяч книг и рукописей на русском языке. Среди отобранных книг было очень много исторической и мемуарной литературы на французском языке и большое количество произведений греческих и римских классиков, являющихся библиографической редкостью…» Больше у этого «доктора» ничего о Царском Селе, о Янтарной комнате нет.
— Как нет? Вторая рота не вывезла «Бернштайнциммер»?
— Значит не вывезла. Но библиотека Александра! Где эти книги?! Так, дальше идет сообщение о разграблении, «спасении», так сказать, украинских ценностей…
— Подождите, — останавливает его полковник. — Это потом. Посмотрите, что там еще есть по Царскому Селу?
— Айн момент, айн момент. Альзо, вот. Тут еще много чего есть. Сейчас, минутку, герр оберст, может, мы еще чайку попьем? Поставьте, пожалуйста, чайник и посмотрите, в коридоре кто-то ходит.
Иду за водой, но предварительно осматриваю этаж: никого нет. Пусто и в трех примыкающих к нашей комнатах. Тут только что был сделан ремонт. Высокие, с богатой лепниной потолки, окна с фигурными рамами. Как все странно, как все странно… Вот в этой комнате был кабинет генерала Званецкого, Литкиного отца, вот в той — спальня, в этой, самой маленькой, жил адъютант генерала, весь затянутый в скрипучие ремни лейтенант Валерий Лосев, «Валерчик», как его презрительно звала Лита. А там, где сейчас работаем мы, была «музыкальная комната». Там огромный, черный, блестящий, на массивных тарелочках из литого стекла рояль стоял. Генеральша, Литкина мама, мощная, с сильными мужскими руками дама, военный хирург, на рояле играла и, попыхивая папиросой, пела густым, рокочущим голосом: «Ямщи-ик, не гони-и л-лашаде-ей…»
— Никого нет? Все спокойно? Возьмите трубку, — говорит Василий Митрофанович. — Но только про архив ни гу-гу!
— Если сможете, приезжайте сегодня к восемнадцати в кирху Юдиттен, — слышу я голос отца Анатолия, настоятеля создаваемой в городе православной церкви. — Будет небольшое, но торжество.
— Пока вы за водой ходили, мы тут какого-то графа обнаружили. — Василий Митрофанович поправляет очки и читает: «Бад-Мальбун, 12 января 1984 года. Копию снял Георг Штайн. Сообщение от „АОК-18“. 14 ноября сорок первого года. Графу, специалисту по искусству». Группе «О. Н. Г.» фон «К». Комнату не отдавать! Ускорить работы. Комнату отдать группе с полномочиями «ЭК». Подписи нет. Далее: «В Петергофе, упакованный в ящики, лежит дорогостоящий фарфор, охраняемый танковым дивизионом». Приписка. «Граф, специалист по искусству, уведомлен». Что все это должно означать, Авенир Петрович? Что такое «АОК-18»? 18-я армия генерал-полковника Кюхлера? «Граф, специалист по искусству»?
— Речь, я думаю, идет о группе графа Золмс-Лаубаха, — говорит полковник и достает из своего портфеля папку с бумагами. Раскрывает ее. — Тут у меня тоже кое-что собрано. Во-первых, в тех или иных документах упоминаются эти фамилии. И вот: газета «Брауншвейгер», в которой рассказывается о «Бернштайнциммер»: «Акция по вывозу Янтарной комнаты из Царского Села осуществили хауптман доктор Поензген и доктор граф Золмо-Лаубах». Это он и есть «граф, специалист по искусству», а доктор-хауптман Поензген — наверно, руководитель группы, посланной Кохом из Кенигсберга. Дайте-ка, — полковник забирает бумагу у Василия Митрофановича. — Собственно говоря, все ясно: «группа О. Н. Г.» фон «К» — одна из рот отряда особого назначения «Гамбург».
— «Гамбург»?
— Да, это отряд носил и такое кодовое название. И «фон „К“» — командир батальона особого назначения фон Кюнсберг. «Комнату отдать группе с полномочиями „ЭК“ — тут тоже все ясно: это группа Эриха Коха. Так, что дальше? Где все-таки сам граф-то, „специалист по искусству“?
— Что? Вам нужен граф? Есть граф, есть… Читаю документ № 324. Выписка из дневника боевых действий 18-й армии группы армий „Норд“ от 9 сентября сорок первого года, шестнадцать часов: „Полковник граф Золмс-Лаубах, которому было поручено захватить и уберечь предметы культуры и искусства Царского Села, дворца Екатерины, просит дать охрану для дворца, который слегка поврежден бомбовыми налетами и в данное время находится на переднем крае“. И дальше: „Наши войска только что замкнули кольцо вокруг миллионного Ленинграда. Царский замок (дворец) находился в зоне боев и досягаем для орудий кронштадтских фортов. Русские бомбы разбили большой зал, были выбиты все двери и окна. Не только ветер и дождь имели свободный доступ в замок, но и солдаты испанской „Голубой дивизии“. В помещении, где находилось „порнографическое“ собрание Екатерины…“ Полковник, что это еще за собрание?
— Черт его знает, но какие-то слухи об этом собрании были. Разные фривольного толка картины. В этой комнате Екатерина вроде бы общалась с Григорием Потемкиным.
— М-м-м, какой хороший чаек. Абер етц. Читаю дальше: в этом помещении „пришлось досками зашивать окна. Натиск солдат был ужасен. На роскошном паркете валялись древние, в дерьме, карты, мебель перевернута, со многих диванов и кресел срезаны ценнейший, ручной работы шелк и гобеленовая ткань, все это шло на портянки. В стенах Янтарной комнаты зияли огромные дыры: солдаты выковыривали янтарь штыками, много янтаря было рассыпано по самой комнате и затоптано. Такая картина предстала глазам немецких офицеров по охране предметов искусства — полковника графа Золмс-Лаубаха из Франкфурта и прибывшего в Царское Село капитана Хельмута Поензгена“.
— О Роде нет ничего? — спрашивает Авенир Петрович.
— Найн, герр оберст, ничего. Пока! Так… „Оба подчинялись шефу армейских музеев, были крупными специалистами по искусству и сотрудничали в прусском управлении дворцов, парков и музеев“. Так, пожалуйста, чайку еще… „Под руководством унтер-офицера шесть солдат из третьей роты резервного батальона № 55 за 36 часов осторожно разобрали янтарные стены и тщательно упаковали их в ящики, подготовив Янтарную комнату к отправке…“ Вот и все! Что нам еще требуется узнать? Был ли там Роде? Успела ли группа фон Кюнсберга приехать к тому моменту, когда комната была демонтирована, или нет, какая разница? Да, вот еще два небольших документа „АОК-18“: „13 января 1941 года, № 20–40“. Группа „Север“ высказывает свое предложение о хранении и безопасности Янтарного кабинета из дворца Царское Село». Дополняет ли это что-либо?
— Возможно, что это ответ на предложение группы Кюнсберга, которая, выполняя приказание Риббентропа, конечно же, пыталась забрать комнату.
— И вот еще один документ: «Господину майору Г. Питшманну. Многоуважаемый господин майор! В моем дополнении я предлагаю послание обербургомистра города Кенигсберга от 13 января сорок второго года. Все предметы искусства по возможности будут увезены из дворца Царское Село. Это поручено третьей роте батальона 553… Поскольку на вокзале еще имеется несколько вагонов, все это будет отправлено в Кенигсберг».
— Но что же Роде?
— Что Альфред Роде? Он тоже как-то остается за кадром, но не бездельничает, нет, вот еще один интересный документ, но он написан от руки. Может, самим Штайном? Списан откуда-то?.. «„АОК-18“. Янтарная комната и многие другие сокровища Царского Села доставлены в Кенигсберг. Прошу доставить и ящики, находящиеся на станции Сиверская. Прошу переправить в Кенигсберг две двери из помещения в Царском Селе, во дворце, где была Янтарная комната. Благодарю. Ваш Альфред Роде»… Однако, господа, мое время истекло. Как вы, полковник?
— Я тоже иду. «И многие другие сокровища Царского Села», «ящики со станции Сиверская»! Все это, как и Янтарная комната, было отправлено в Кенигсберг. Где все это? В каких тайных бункерах?
— Побуду еще здесь, — говорю я. — Идемте. Провожу.
— Никого, слышите, никого не впускайте к себе! — строго внушает мне Василий Митрофанович. — Хоть знакомого, хоть кого. Хорошо?
— Хорошо. До свидания!
Дождь. Серый блестящий асфальт. Красные, тускло блестящие черепичные крыши. Сырой, горько пахнущий палыми листьями воздух. «Ямщи-ик, не гони-и лошадей-ей…» Вот с того огромного каштана, по толстенному суку, ничего не стоило перебраться на подоконник окна мансарды, где была Литкина комната. Когда они уезжали в Ригу, то все вещи и рояль увезли, а стеклянные «звуковые» чашечки забыли. «Сходи в дом, попроси, пожалуйста, у новых жильцов и пришли мне стекляшки: звук без них не тот». Я сходил, попросил, и мне их отдали, но я не отослал это тяжелое литое стекло в Ригу, а с приятелем Валентином Бурлаковым расстрелял из парабеллума в дальнем глухом углу парка Макса Ашмана, любимом месте отдыха кенигсбержцев, где был великолепный, весь в цветущих ирисах пруд и «Вальдшлосхен» — маленький, таинственный замок, в котором, кроме привидений, никто не жил, ныне — груда камней, заросших бурьяном и заваленных каким-то гниющим хламом, однако какое это имеет отношение к Янтарной комнате?
Возвращаюсь к себе, раскладываю на столе папки. «Пусть час не пробил, жди, не уставая, Пусть лгут лжецы, не снисходи до них…» Я хорошо знаю эту «Заповедь» Редьярда Киплинга, эти, будто литые, строки, наверно, помогали Георгу Штайну, укрепляли его дух…
В дверь стучат. Что же это я, кажется, и дверь на ключ не закрыл?
— Минуту! — Сгребаю папки, накрываю их газетой.
Дверь открывается, и в комнату входит сутулый, бородатый мужчина. Весь какой-то дико волосатый, у него длинные сырые волосы и густая, рыжеватая, колечками борода до самых глаз.
— Извините, что побеспокоил. Это вы ведь, кажется, занимаетесь поисками Янтарной комнаты и прочих ценностей? — Глаза вошедшего шарят по столу, газете, которой прикрыты папки. М-м-м, как же это я так? Один из листков, с черным орлом в левом углу и надписью «Секретно!», остался лежать на столе. — У меня к вам есть небольшое дело… — Я киваю: слушаю. — Видите ли, я увлекаюсь собирательством, понимаете, да? В свободное время езжу по области и ищу, ищу, вы ведь знаете, когда немцы уезжали, то они многое закапывали в землю. — Задумывается, оглядывается. Что-то мне этот тип не очень нравится. Что он все шарит своими глазками? Какой-то неприятный тип, этот «свободный искатель». Я кашляю, как бы поторапливая неожиданного пришельца, и мужчина, подойдя к самому столу, говорит:
— А это что у вас «Обербургомистр Кенигсберга господин Вилль»? — это он прочитал гриф документа. — О чем это, а? — Я молчу, и мужчина продолжает:
— Так вот, я ищу и кое-что нахожу. И, знаете, я хотел бы узнать, если я найду нечто интересное, ценное, я могу рассчитывать на вознаграждение? И в каких суммах…
— Вы что-то уже нашли?
— Конечно. Например, кожаный, обшитый металлическими бляхами панцирь… Редчайшая, скажу вам, вещь. Хотите взглянуть? — Мужчина роется в карманах куртки и достает тяжелую, видно бронзовую, позеленевшую, выпуклую, со сложным рисунком бляху.
— Таких было на панцире шесть штук. Три серебряные и три вот такие, бронзовые. Возьмите.
— А где остальные?
— Я вам покажу то место, если получу пять тысяч рублей, — говорит мой странный посетитель. — Нет-нет, вы мне сейчас ничего не говорите, и я вам больше ничего не скажу, я вам позвоню, хорошо? До свидания.
Да-да, до свидания! Убираю документы в ящик, смотрю на часы: мне ведь еще в Юдиттен надо съездить, в кирху, где сегодня произойдет какое-то торжество. Так, я ничего не забыл? Окна закрыты, дверь; включена сигнализация… Мелкий, холодный дождь, пустынные улицы. «Ямщик, не гони лошадей…» Одно из свиданий, где-то в середине декабря сорок пятого года, было мне назначено Литой «под Мадонной» кирхи Юдиттен. В двенадцать ночи. Господи, явно у моей хорошенькой подружки были «не все дома», а у меня? Ведь я отправился на то свидание: двери кирхи были всегда открыты, и днем и ночью, туда свозили умерших от голода и холода горожан. В высоких окнах теплился свет, слышались шорохи, голоса, хриплые, простуженные вздохи небольшого, покалеченного во время войны органа.
Но вот и окраина города, бывший район Юдиттен. Парк. Крутой поворот, массивные, сложенные из огромных валунов стены кирхи. Собственно говоря, кирхи никакой нет, есть лишь вот эти осыпающиеся стены, обломок, как огромный черный клык, башни и груды кирпича и камней возле стен.
Ветер шумит в голых кронах деревьев. Пустынность, заброшенность. Высокий мужчина в черной длинной рясе идет навстречу, придерживает пальцами массивный крест на цепочке. У него зеленоватое нервное лицо, небольшая бородка, длинные волосы. Это отец Анатолий, священник будущей православной церкви, которая должна, непонятно каким духом, возникнуть вот в этих мрачных стенах.
Иду следом за ним. В одном из углов кирхи грудится жалкая кучка пожилых мужчин и старушек. Звучат слова, обращенные к богу. Слова надежды, что настанет день, и силой веры, силой духа тут будет воздвигнут храм. Он будет таким, каким был когда-то: с крутой черепичной крышей и башней, на которой засверкает видный отовсюду крест.
Отец Анатолий вкладывает в отверстие в стене металлический ящичек с закладными документами, закрывает его камнем, и кто-то из прихожан заделывает щели цементным раствором. Священник снимает рясу. Надевает попачканную известкой куртку и брезентовые рукавицы. Небольшая суета. Слышен чей-то голос: «Сонечка, бери носилки». Мрачный бородач в зимней шапке, надвинутой на самые глаза, ударяет ломом. Гулко разносится стук камней, падающих в носилки. Женщины несут булыжники, прижимая их к себе, как младенцев. Этими-то вот силами отец Анатолий намерен восстановить огромное здание?! В центре города, на том месте, где когда-то стоял Королевский замок, уже много лет возвышается огромный бетонный куб будущего Дома Советов, прозванного в городе «Бункером Советов». На стройку отпущены миллионы. Есть все — необходимые материалы, техника, люди, но что-то конца-краю не видно стройке, а тут? Вся строительная сила — вот эти старики и старухи? И вера? Сила их духа? Но может ли сила духа заменить бульдозер, трактор и подъемный кран? Фантасмагория какая-то…
…Бандик, подлец ты этакий, опять обмочил ножку кресла? Габка, а ты куда смотрела? — Мои маленькие глупые собаки, таксы, рыженький, поджарый внук и толстая, с седой мордой бабка виновато глядят в мои глаза. — Ну-ка, марш в сад! — Устраиваюсь в кресле, разглядываю бронзовую штуковину, которую мне оставил гробокопатель, да, пожалуй, не врет, но что с этим кожаным панцирем? Где он? Цел ли? Или уже разрезан на куски и серебро продано? Да, это бронза. Какая прекрасная работа… Врет? А если не врет, и там, в замке «Бальга», действительно в одной из безвестных древних могил лежат в полном боевом одеянии тела воинов? Позвонит ли этот человек еще? И если позвонит, что я ему скажу? Где бы добыть пять тысяч… но об этом потом, сейчас же меня интересует Альфред Роде… Его жизнь, пребывание в Кенигсберге и таинственная смерть сразу после того, как он якобы сказал профессору Андрею Яковлевичу Брюсову, сотруднику самой первой, в сорок пятом году, экспедиции по розыску наших сокровищ, похищенных немцами: «Я знаю, где находится Янтарная комната. Я вам покажу, где надо искать». Удивительно, что-то сходное есть в этой фразе с фразой Георга Штайна, произнесенной им незадолго до смерти по телефону графине Марион Дёнхофф.
Янтарная комната… Это янтарное чудо я видел мальчиком несколько раз перед самой войной, то было обычное для ленинградцев развлечение: поездки на гатчинские Царские пруды в Петергоф, к утреннему часу открытия фонтанов и конечно же на самый главный фонтан — «Самсон, раздирающий пасть льву» (моя сестра Женька обычно говорила мне: «Кажется, он все же порвал пасть льву, поедем-ка в воскресенье, посмотрим, а?»), и в Царское Село, в Екатерининский дворец, в Янтарную комнату.
Думаю, прежде чем мы вернемся к архиву Штайна, Альфреду Роде и нашим поисковым делам, не мешало бы вновь побывать там, в мирных довоенных днях, когда по серебристой глади «царских» прудов скользили лодки, огромный столб воды бил из страшно разинутой пасти еще подлинного, а не замененного льва, а в прикрытые шторами окна Екатерининского дворца, в Янтарную комнату, вливались потоки золотистого, будто медвяного света, и вся комната, а вернее — зал, была золотистой, словно и сам воздух, наполнивший ее, был янтарным.
«Золото Балтики». Четвертая ступенька снизу
«ТАЙНА МОЕГО ОТЦА. Не знаю, почему он мне все это рассказал лишь незадолго до смерти: „В сорок пятом, сразу после войны, я работал в военном подсобном хозяйстве, где трудились и немцы. Мы сдружились с одним из них, время было тяжелое, и я помогал его семье… В сорок седьмом году немцы уезжали, мой друг Франц сказал: „Хочу вам открыть одну тайну, идемте со мной“. После долгого похода в лес он вывел меня к холму, поросшему кустарником, и сказал: „Я случайно оказался в лесу, возле этой поляны. Это было в марте сорок пятого года. Увидел посередине поляны огромное отверстие. Солдаты выгружали ящики из грузовиков и укладывали в ту огромную яму. Потом все зарыли, покрыли дерном, сделали так, что никто и не догадается, что тут захоронено. Что именно? Этого я не знаю. Я до глубокой ночи лежал в кустарнике, пока машины не уехали и все не стихло. Это вам, вашей стране““. И отец сводил меня в то место, показал тот холм. Может, там и захоронена Янтарная комната или что другое не менее ценное?»
«ЗОЛОТО, А НЕ ЯНТАРЬ! Да, именно так и называют сообщение: золото, серебро, драгоценности, ожерелья, золотые часы и прочие ценности были сданы нами, сотрудницами фабрики г-на Шнайдера, по призыву ПАРТИИ К НАМ, НАСТОЯЩИМ НЕМЦАМ, когда Родина в опасности! Все это было уложено в ящики, в одном из которых и все мои драгоценности. Лишь обручальное кольцо я себе оставила, подарок мужа, который погиб в страшной битве под Мозырем. Случайно мне удалось узнать, что ящики с драгоценностями были вывезены в замок, где якобы формировался транспорт для отправки всех этих несметных богатств в Пиллау. Удалось ли все это вывезти? Осталось ли все это в Кенигсберге? Слухи были, что многое упрятано в тайных бункерах на глубине 10 метров, имейте это в виду во время вашего поиска».
«КЕНИГСБЕРГСКАЯ ВЕРСИЯ — вот что меня сейчас постоянно волнует, да-да, именно она, кенигсбергская версия в ряду других ГЛАВНЫХ версий! Восточная Пруссия, Кенигсберг, коричневое гнездо „коричневого князя“, гауляйтера Эриха Коха, гнездо, в которое он тянул все что мог: вот где до сих пор в тайных бункерах и орденских подвалах могут храниться огромные сокровища! И это именно так, потому что Восточная Пруссия была своеобразной перевалочной базой сокровищ, поступавших из Советского Союза, и в первую очередь из Прибалтики… Вот где надо искать, искать и искать как следует!.. ГЕОРГ ШТАЙН».
«…В этом году, когда усиливаются поиски исчезнувших сокровищ, утерянных в 1945 году, наши власти не делают ничего конструктивного, да и не могут сделать, так как архивы, где указаны места нахождения сокровищ и обстоятельства их укрытия, надежно охраняются властями… Те 1067 картин, которые министерство финансов ФРГ передало в 102 музея, те 210 картин, которые находятся в вилле „Хаммершмидт“ или Немецком посольстве, те 256 картин, которыми верхушка министерства и другие чиновники Боннской республики украшают свои кабинеты, — все они не являются благородным пожертвованием или какой-нибудь коллекцией — это СОКРОВИЩА, собранные в результате двух акций крупнейшего ОГРАБЛЕНИЯ МИРА! Первый совершивший эту акцию — Адольф Гитлер и второй — рейхсмаршал Герман Геринг, который откровенно хвастал миру о своих приобретениях».
«ЛАБА ДИЕНА, КЛАДОИСКАТЕЛЬ! Задули „янтарные ветры“. Приезжай. Знаю, где искать. Но не задерживайся, период „янтарных ветров“ очень короток».
«…Смотри, что у меня есть, — сказала мне двоюродная, старшая — на два года — сестра Женя и откинула резким движением головы волосы, спадающие на лоб. Кулак она держала крепко зажатым. Помучив меня немного, она вытянула руку и разжала пальцы. Я с удивлением поднял на нее глаза: „Где взяла?“ — „Эх ты, балда! — засмеялась Женя, — пока ты там стоял, рот разинув, слушал про легенду о Фаэтоне, я зря времени не теряла. А ну, закрой глаза! Я потру тебе янтарем лоб, и твоя башка будет лучше варить!“ Я послушно закрыл глаза, а Женя стала водить янтарем по моему лбу, спрашивая: „Ну как, чувствуешь тепло? И искры в глазах, да?“ Я чувствовал тепло, и, действительно, в моих глазах вспыхивали острые синие искорки. И ей-ей, моя „башка“ стала „варить“ лучше, будто в мозгах какое-то просветление произошло, по крайней мере Женька мне несколько раз об этом потом говорила: „Ну вот, видишь, какой ты стал сообразительный? Варит-то кумпол лучше, не то, что раньше!“
Я любил сестру. Она была сильной, смелой. Ее мама, тетя Леля, родилась и до шестнадцати лет жила в самом настоящем цыганском таборе, откуда ее увез дядя Сережа, мамин брат. Да и Женя была такая же. Она и пела, и танцевала, и гадала. Была спортсменкой. Она защищала меня, когда старшие мальчишки „навтыкивали“ мне во время регулярных стычек в Собачьем переулке. И конечно же, как и многие-многие дети, мы, множество раз посмотрев фильм „Остров сокровищ“, бредили морями, океанами, тайнами и кладами и искали их. И еще мы раз десять побывали с Женей в Екатерининском дворце, в знаменитой Янтарной комнате. О, какое это было чудо! Будто ты в бочке с медом сидишь. И хоть за окнами сумеречно, серый, тоскливый день, в Янтарной комнате будто всегда солнце светит, оно словно бы льется в окна через плотные шелковые портьеры. „Фаэтон был сыном Солнца — Гелиоса и Климены, дочери морской богини Фетиды. Он был смелым, отчаянным молодым человеком, живущим между небом и землей, купающимся в лучах своего бога-отца Гелиоса… Девочка, подойди сюда! Девочка, я тебе говорю! — Мы все стоим в самом центре Янтарной комнаты, а экскурсовод продолжает: — Но, как у всякого удачливого человека, а Фаэтон был удачливым: ведь его отец сам Гелиос, — были и у него завистники. И в особенности сын Зевса-Громовержца Эпаф… девочка, вот ты, черненькая, подойди ко мне, и не подходи больше к стене, хорошо? И говорит Фаэтону Эпаф: „Да какой ты сын бога? Ты простой смертный, а если не простой смертный, то докажи. Как? Попроси у Гелиоса прокатиться по небесам в его золотой колеснице“. — „Прокачусь!“ — строптиво ответил Фаэтон и… девочка, отойди же от стены!.. — И вспрыгнул в коляску, и кони понеслись, а Фаэтону нужно было, чтобы они неслись быстрее, и он что было силы натянул вожжи, а потом отпустил их. „Что ты делаешь, Фаэтон? — крикнула ему его сестра, богиня Луны Селена. — Ты же сбился с дороги!“ Сбился, сбился с дороги Фаэтон! Не смог, милая девочка, стой рядом, никуда не отходи от меня, не смог управлять своими огненными конями. И они потеряли дорогу, опустились к самой Земле. И все начало гореть… девочка, не отходи от меня, что ты сжимаешь в кулаке? Гребенку? Тогда причешись, посмотри, какая ты лохматая!.. И тогда богиня Земли Гера вскричала: „О, Зевс-Громовержец, спаси, неужели все превратится в хаос!“ Услышал ее мольбу Зевс и поразил Фаэтона своей молнией. Рухнул Фаэтон на землю. Сгорел. Рассыпался на золотые кусочки, а те кусочки упали в воду, в царство бога морей Посейдона и превратились в кусочки ослепительно сверкающего, золотистого, как лучики солнца, янтаря“»…
— Все это не так, — говорит мне мой друг с Куршской косы, кладбищенский смотритель, народный художник Литвы Эдуард Йонушес, чьи творения, огромные деревянные фигуры, можно увидеть во многих уголках этой редкостной по красоте, в череде песчаных гор-дюн, суши. Зажатая между морем и Куршским заливом узкая полоска земли, Куршская коса, круто изгибаясь, тянется на сто километров между нашей областью и портом Клайпеда. — Все это не так, уважаемый кладоискатель, все обыденнее и проще. Янтарь — это слезы рыбачек, тех, кто не дождался своих мужей и сыновей с моря. Вон видишь, женщина в черном стоит, подняв фонарь над головой, глядит в море ночное, бурное. Ее муж не вернулся. Она плачет. Пойди завтра на то место, где она стояла, и ты наберешь там горсть янтаря.
— Женщина стоит не на берегу моря, а у подножия огромной сосны, на Горе Ведьм под Юодкранте, Эдуард. Хотя, действительно, из ее деревянных глаз текут золотистые слезы, смола-живица.
— Писатель, а такое говоришь? Ночью она уходит на берег моря. Встань ночью, и ты услышишь ее голос, ее зов, ее плач. Увидишь свет ее фонаря…
Мы сидим перед камином в старом рыбацком доме небольшой, вымирающей деревеньки Морское, называвшейся при немцах Пилкопен. Мы только что пришли с берега. «Янтарные ветры» дуют либо ранней весной, либо поздней осенью. Промокли. Намерзлись. О, какие стервы эти волны! Подкрадываются, а потом — р-раз!.. Но все уже позади. Груда янтаря лежит на широкой дубовой доске. Потом мы его разберем и поделим. Все позади, мы уже «прогрелись», массивная бутыль с надписью «Штоф» стоит возле нас на полу, в камине жарко горят метровые поленья. Бродячий кот Василий Васильевич устроился на коленях Эдуарда и, щуря глаза, мурлычет; такое замечательное общество. Тепло, уютно. Ветер подвывает в трубе, сверчок отогрелся, зацвиркал, мы разговариваем, молчим и глядим в огонь; думаем каждый о своем…
…Тот янтарик Женя подарила мне в июне, в мой день рождения, когда началась война. Сказала: «Этот камешек обладает чудодейственной силой. Не потеряй его, балда…» В один из самых труднейших дней своей блокадной жизни этот осколочек Янтарной комнаты, который 250 лет назад держал в руках создатель «Бернштайнциммер», мастер из Данцига Турау, я, одинокий, умирающий от голода ленинградский мальчик, выменял на рынке на кусок овсяных жмыхов. Может, я бы умер в тот день, если бы не эта замечательная сделка в шуме и толчее, в скрипе снега, всхлипах и стонах голодных людей, под серым, ледяным блокадным небом.
Янтарик спас меня! Беру в руки один янтарь, другой. Гляжу через увеличительное стекло на просвет на пылающий в камине огонь, нет ли внутри мушки или жучка? Мы с Эдуардом собираем «инклюзы», вкрапления всяких букашек и козявок в эту окаменевшую смолу. Вот крошечный муравейник. Будто живой. Будто все еще бежит. Мой земляк, кенигсбержец, великий философ Иммануил Кант, фантазировал, мол, если бы суметь, не повышая температуры, расплавить янтарь, то букашки, которым по сорок миллионов лет, ожили бы и, выбравшись из золотистой жижи, побежали бы по своим делам!
Когда-то вот так же, как и мы с Эдуардом, тут, на Куршской косе, древние ее обитатели, курши, собирали это удивительное творение Природы, янтарь. Так вот, лишь только задуют «янтарные ветры», нужно спешить на берег моря. Это какие-то особые, странные ветры. Они не вообще дуют со стороны моря, а как бы продувают его прибрежную часть, взбаламучивая воду метрах в ста от берега. Вода крутится, бурлит, перемешивается, и возникает не поверхностная, а глубинная волна, нижним своим краем она как бы пропахивает дно моря, выгребает из песка «янтарные жилы», упавший в море, сгнивший, ушедший в песок древостой. Ведь именно у подножий гигантских деревьев когда-то и скапливалась обильная смола, затвердевшая потом и превратившаяся в янтарь.
Вот так его и собирали тут курши и пруссы и сто, и двести, и пятьсот, и тысячу лет назад. И от берегов Балтики, моря, у которого еще и названия-то не было, море было просто «морем», янтарь отправлялся в путешествие по всему континенту. Уже в начале I века до нашей эры он появился во многих европейских краях, этот «осколок солнца», «луч Фаэтона», «теплый камень», сулящий людям здоровье и счастье. Нерон любил этот камень и отправлял своих людей через всю опасную для путешественников Европу в северные земли, на берег таинственного Туманного моря, ведь только тут он, янтарь, «рождался» в соленой воде. И даже воду эту привозили в Италию и Грецию в надежде, что в ней, налитой в закупоренные бочки, «родится» золотистый, таящий в себе необыкновенную живительную силу камень! Древние не ошибались. В бочках ничего не возникало, но они были правы в другом: 90 процентов всех залежей янтаря находятся действительно лишь на берегах Самландии, Земландского полуострова, омываемого водами туманного Балтийского моря.
В XIII веке на этих берегах появились «железные» люди на всхрапывающих «железных» конях. То были «кшижаки», как их называли поляки, рыцари воинственного, под сенью черного креста, несущего в восточные варварские земли «святую веру», немецкого Тевтонского ордена. Получив «буллу», право нести эту веру язычникам, от папы римского, они жестоко, упорно, неукротимо, сокрушая сопротивление прибалтийских племен, двигались вдоль Балтийского моря на северо-восток, оставляя позади себя укрепленные поселения, воздвигнутые руками пленных пруссов, сембов и куршей из огромных валунов неприступные для покоренных племен замки. Один из них, самый северный в этих прибалтийских землях, замок «Пилкопен», стоял во-он там, на той дюне, что виднеется в запотевшее окно нашего дома. Рыцари не только оберегали эту землю от проникновения в глубь захваченных земель литовцев и сембов, но и зорко следили, чтобы местное население не расхищало «золото Балтики», янтарь. Чуть в стороне, по преданию, вот на той дюне, возвышались виселицы. И каждой литовец, курш, да и немец, кто добыл в море кусок янтаря и не сдал его в замок, мог оказаться на «Дюне Мертвецов». Виселицы не пустовали, вот было пищи для воронья! Может, потому-то их тут так много и развелось? О, это «золото Балтики»! Сколько голов полетело с плеч за него! Какие порой тут крики и стоны раздавались, когда во дворе замка пороли ребятишек, утаивших от тевтонов кусочек прозрачного золотистого камешка.
Замок прекратил свое существование в конце XV века, спустя несколько десятков лет после знаменитой, позорной для Тевтонского ордена Грюнвальдской битвы. Смешавшись с местными, переженившись на литовках и куршанках, запрятав в чуланы двуручные мечи, панцири и топоры, рыцари и их сыновья превратились в рыбаков и землепашцев. Замок захирел. Стены его стали осыпаться, а спустя два столетия и вообще исчезли, занесенные песками. Песчаные бури засыпали и старую деревню Пилкопен. Та, в которой находится дом, где мы сейчас сидим с Эдуардом у камина, называлась — «Новый Пилкопен», а старая — лежит под певучими, зыбучими песками. На огромном камне, что стоит возле камина — его обнаружил в песках местный тракторист Иван, и я выменял этот камень у него на три «пузыря», — написано по-немецки: «Упокоилась с миром деревня Пилкопен, занесенная песками». Время от времени, когда дуют продолжительные западные ветры, на дюне вылезают из песка огромные валуны, остатки замка, а на «Горе Мертвецов» — обломки трех столбов, бывших когда-то виселицами…
Этот штоф, как и янтарь, тоже из моря. Крепко закупоренный, с водкой на два пальца от дна, сколько он недель или месяцев проплавал в соленой воде, пока какая-то из волн не выкинула его на берег? Хоть и хороша была пробка, но воды все же немного попало. Чья рука, какого моряка, с синим якорем у запястья, швырнула бутыль в открытый иллюминатор?..
Однако вот плоский, золотисто-оранжевый кусок янтаря.
Ну, точно из стены Янтарной комнаты!
И теперь следует все же немного поговорить о самой Янтарной комнате. Я произношу такие слова «следует все же», потому что о Янтарной комнате много писали, много говорили, фильмы показывали, и история эта, пожалуй, не менее известна и популярна, чем история Красной Шапочки и Серого Волка, но все же кое-что надо вспомнить, на те или иные обстоятельства обратить особое внимание.
— Подожди о Янтарной комнате, — останавливает меня Эдуард. — Во-первых, мы еще не все сказали вообще о янтаре и о «янтарной лихорадке», ведь ты о ней, наверно, еще ничего толком не слышал? Да, где вафельница, которую ты нашел на огороде?
— Вот она. Василий Васильевич, ну-ка пусти.
Кот, перебравшийся на мои колени с коленей Эдуарда, соскакивает на пол, а я достаю из-под стола массивную вафельницу, этакие две чугунные тарелищи на шарнире. Рецепт вафель тут же отлит в чугуне: «Мильх: 2,5 литер. 375 гр. буттер. 6–8 яйки, 1 кг меел, то есть муки, и цукер». Эдуард уже достает с полки муку, яйца, приносит из прихожей айн бутылка мильх и тяжелый пласт масла.
Называя его кладбищенским смотрителем, я ничего не придумываю. Он действительно следит за сохранением и восстановлением древнего исторического кладбища на высоком лесистом холме в Ниде, Там до сих пор сохранились почти что языческие могильные знаки, вырезанные из дубовых плах. Изображения птиц, зверей, каких-то неизвестных существ.
— Сделал? Суй вафельницу в печку. Так, что ты еще хотел мне рассказать?
— Я тут порылся в старых немецких книгах… — Эдуард садится рядом. — Во времена немецкого рыцарского ордена добыча янтаря была одной из важнейших его привилегий. Отправляясь в поход, тевтоны и не ведали, какую они добычу получат…
— А может, как раз и ведали? И потому-то и затеяли весь этот «Дранг нах Остен»? А не потому, что они были озабочены проблемами христианства в этих землях?
— Уже в 1360 году в Орденском замке в Кенигсберге была организована большая янтарная мастерская. Так, ты меня сбил, сейчас… — Он роется в карманах, добывает какую-то размокшую, помятую бумажонку. — Вот, я тут кое-что записал. Гм, янтарь из Пруссии отправлялся со специальными отрядами в Любек и Брюгге, в 1400 году его продано, например, на 1616 прусских марок, правда, не понять, много это или мало? В 1641 году в Кенигсберге возникает гильдия янтарная. В гильдии было почти сто человек, а янтарь добывали не только в море, но и на побережье, в шахтах, вначале у местечка Хубникен, а потом — у Пальмникена, Янтарным сейчас он называется? Но очень много янтаря собирали и на берегу, где с 1811 года право добычи было арендовано неким Карлом Дугласом.
— Карл, да еще Дуглас? Авантюрист какой-то…
— Все меня сбиваешь… Он это дело арендовал за 6 тысяч талеров. Видал когда-нибудь такие монеты? Так вот, ежегодно он собирал на пляжах почти тринадцать тонн! Не сам, конечно, а его добытчики, которых почему-то называли «казаками Дугласа». В конце прошлого века в Кенигсберге была основана янтарная мануфактура на Заттлергассе. Сохранилась?
— Здание сохранилось. Какие-то склады.
— В девятьсот втором году чистый доход от янтаря составил миллион шестьсот тысяч марок, с 1923 года в Пальмникене началась шахтная добыча янтаря. И самой известной и добычливой была шахта «Святая Анна». Вот и все. Да, в 1930 году один килограмм янтаря стоил примерно 800 марок…
— Кстати, еще три года назад в Калининграде на рынке можно было купить килограмм янтаря за 15 рублей.
— Да, вот что еще: в 1899 году в Геологическом колледже Кенигсбергского университета на Ланге Райе, 4, профессором Клебсом был создан единственный в мире музей янтаря. В нем были образцы янтаря всех-всех цветов и размеров и 120 тысяч инклюзов, вкраплений насекомых, всяких букашек, мотыльков, растений в янтаре. Там, говорят, даже ящерка была. Где все это? Куда подевалось?
— Черт его знает. Еще одна Большая Тайна. Все куда-то как сквозь землю провалилось. Однако вернемся к Янтарной комнате. Но вначале — немного о янтаре в России.
…Итак — янтарь в России, так же как и во многих иных странах, был очень дорогим, изделия из него были вожделенными украшениями для самых богатых женщин, да и для мужчин тоже — о, трубка, например, наборная, с кусочками янтаря, перстень или пуговица! Или, к примеру, кубок, из которого давали испить вина самому важному, самому желанному да и нужному гостю. В Россию янтарь в основном попадал через Литву, где уже в XV–XVI веках было немало мастеров, способных к резьбе по янтарю, умеющих делать наборные, для различных игр, доски, шкатулки и ларцы, облицовывать шкафы и шкафчики, бюро, обрамлять янтарем зеркала и картины.
Ну, а что же Земландия? Прусское «золото Балтики»? И этот янтарь с Балтийского побережья, с Курише-Нерунг, и в особенности из местечка Пальмникен, что находится на северо-западной оконечности Земландского полуострова, появляется в России. Купцы его привозят российские, выменявшие этот редкостный «алатырь-камень» на шкуры лисиц и росомах, на ослепительно белые льняные ткани, да и просто покупая его. Порой тайно, на шумном кенигсбергском рынке, что когда-то раскидывался вдоль реки Прегель у подножия кенигсбергского замка. Поступал янтарь в Россию и в качестве даров. Уж если едет кто из Пруссии, да с важным до государя и государевых людей делом, значит, и янтарь везет. Множество великолепных изделий, даров прусских королей и важных государственных чиновников всех рангов хранится ныне в Кремле, в сокровищнице Оружейной палаты. Тут и всевозможные малые и большие блюда, ларцы и шкатулки, рамы для зеркал, шахматные доски с фигурками тончайшей резьбы. И великолепный кубок и пять чаш — дар русскому двору; янтарные жезлы и украшения; янтарная, со вставками из слоновой кости, шкатулка, присланная, как гласит легенда, из Пруссии в дар царю Алексею Михайловичу в 1650 году…
И наконец, Янтарная комната. «Она представляет смесь стилей барокко и рококо и является настоящим чудом не только в силу большой ценности материала, искусной резьбы и изящества форм, но главным образом благодаря прекрасному, то темному, то светлому, но всегда теплому тону янтаря, придающему всей комнате невыразимую прелесть. — Так описывает это янтарное чудо один из крупных знатоков Фелькерзам. — Все стены облицованы мозаикой из неравных по форме и величине кусочков полированного янтаря, почти однообразного желтовато-коричневого цвета. Резными рельефными рамами из янтаря стены разделены на поля, середину которых занимают четыре мозаичных пейзажа с аллегорическими изображениями четырех человеческих чувств. Картины эти исполнены из цветных камней и вставлены были при Елизавете в рельефные янтарные рамы».
Но как возникло это чудо? Чья идея? Кто создатель?
…Многие из тех, кто пишет и рассказывает о Янтарной комнате, обращают свой взор к Берлину, Большому королевскому дворцу, заказ на перестройку которого был получен выдающимся архитектором, художником и скульптором того времени Андреасом Шлютером в 1699 году от герцога Пруссии Фридриха III, будущего короля. Именно в этом своем новом королевском дворце возжелал будущий король иметь нечто необыкновенное, чего нет ни в одном дворце ни одного монарха Европы, а именно — Янтарный кабинет! Все это так, но откуда у будущего короля возникла такая идея? Или эта замечательная мысль родилась в голове Шлютера? Все дело, возможно, в том, что Фридрих бывал в Прибалтике, он любил янтарь, изделия из него. Короновался он в Кенигсберге, куда 29 декабря 1700 года курфюрст Фридрих с супругой Софьей-Шарлоттой прибыл большой кавалькадой карет.
Это был праздник! Весь город, кажется, встал на дыбы. Все сверкало иллюминацией. На площадях и перекрестках улиц пылали огромные костры. На Шталльплац «из двух труб било красное и белое вино, а на гигантском вертеле жарили огромного быка, начиненного курами и утками, бочки винные были выкачены на другие площади и было роздано много других яств, и разбросано по городу золотых и серебряных монет, дар будущего короля, суммой в 6 тысяч талеров, и все в эти дни в приютах, домах призрения и казармах были сыты и довольны» — так сообщалось в газетах о том событии.
Праздник длился две недели. 4 января герольды во дворце замка возвестили о коронации, а сама коронация произошла полмесяца спустя в аудиенц-зале замка, там же новый король надел корону на свою супругу и принял присягу сословий на верность. И дары он принял. Массу янтарных изделий и просто янтаря — мешками, ящиками, которые были привезены в замок и составлены в одной из королевских комнат, куда складывались дары. Уже многие знали о замысле короля — Янтарном кабинете, и спешили быть примеченными, знали, король не забудет даров, поступивших так вовремя. Все было прекрасно. «Эта церемония всего лишь один раз была нарушена королевой, доставшей подарок из табакерки, которая была преподнесена Петром Первым», — сообщает занятную деталь коронации все тот же придворный бытописатель, заставляя нас задуматься: что это так рассердило молодого прусского короля?..
Замысел Фридриха начал осуществлять в январе придворный мастер датского короля Фридриха IV (господи, сколько Фридрихов!) Готтфрид Вольфрам, известный знаток янтарного искусства. Более шести лет Готтфрид Вольфрам со своими помощниками и учениками резал, шлифовал и наклеивал на деревянные панели кусочки и пластинки янтаря, но в конце концов, измученный и разуверившийся в своих способностях, попросил отпустить его, отдать непосильное для него дело другим, более способным в художественном умении людям. Такими оказались данцигские мастера Готфрид Турау и Эрнст Шахт. Пять лет напряженнейшей, кропотливой работы, пять лет! «Спешите, господа, — говорил мастерам король. — Верю, янтарь продляет жизнь». Он знал это, верил в чудодейственные свойства «солнечного камня», как верили многие, родившиеся и жившие на берегах Балтики. Уединившись в своем Янтарном кабинете, король читал, музицировал, сочинял стихи и принимал поэтов. Он считал, что искусство и культура делают людей — а вместе с ними, естественно, и государство — сильнее, независимее.
По-иному рассуждал сменивший его на троне «солдатский» король, Фридрих Вильгельм I, глубоко убежденный, что сильным государство может сделать лишь сила, солдаты, мощная, отлично вымуштрованная армия! Единственная нужная народу музыка — это музыка военных оркестров, гром барабанов, от звука которых так приятно замирает сердце, грохот солдатских сапог по каменным плацам да гром орудийной пальбы: вот настоящая музыка, достойная настоящего мужчины, воина, короля! И Фридрих Вильгельм I разгоняет придворных музыкантов, певцов и поэтов, многочисленную дворцовую прислугу, а освободившиеся деньги направляет на укрепление своей армии, на отливку орудийных стволов. Что ему этот пышный Янтарный кабинет? Он и жил как солдат, как бюргер, спал на простой походной койке, покрываясь не пуховым лебяжьим одеялом, под которым так разоспишься, что и к полдню из кровати не вылезешь, а простым, сурового сукна солдатским одеялом…
В 1716 году в Берлин прибывает Великое российское посольство, встреченное небывало пышно. О, как нужна была Фридриху Вильгельму поддержка России, дружеские отношения с российским царем Петром! Россия укреплялась. Русское государство становилось колоссом, российские войска — могучей, с высокой боевой выучкой силой, разгромившей под Полтавой самого короля Швеции Карла XII, имевшего тогда самую мощную европейскую армию. Карл хоть и понес сокрушительное поражение под Полтавой, но его армия была еще очень сильна, она угрожала Пруссии, да что угрожала — захватила остров Рюген и некоторые прибрежные германские провинции. Петра надо было принять как следует. И сделать ему такой подарок, какого не получал еще ни один государь мира, но что, что подарить ему? Осматривая новый берлинский дворец и сдержанно относясь ко многим шедеврам, украшавшим его залы, — картинам, гобеленам, рыцарским доспехам, Петр I был потрясен, когда король Фридрих Вильгельм привел его для беседы в Янтарный кабинет. Русский царь, этот «грубый, неотесанный варвар», как в кругу приближенных отозвался о Петре король-солдат, сам-то не обладающий достаточно глубокой эрудицией, — был восхищен творением янтарных мастеров. «Такого чуда я еще никогда не видел!» — признался он прусскому королю. Тот ликовал. На кой черт ему этот дурацкий кабинет, в стену которого и гвоздя-то не вобьешь, чтобы повесить свой мундир или карту военных действий? И Фридрих Вильгельм сказал: «Теперь вы этим будете любоваться всегда. Я дарю его вам, государь! Как символ крепкой военной дружбы. Как символ могучего военного союза…»
«Получил преизрядный презент», — сообщил Петр своей жене. Да, он принял этот дар прусского короля, но укреплять с ним военную дружбу не спешил. Карл еще не был сломлен, русские войска несли большие потери, казна была в бедственном состоянии, и еще не было видно конца-края той кровавой, затянувшейся на долгие годы Северной войне. Но надо было как-то ответить на прусский дар. И Петр направляет в Берлин «великанов», русских парней, солдат, среди которых не оказалось ни одного ниже двух метров. Гвардейцев для личной охраны прусского короля.
А что же кабинет? «Monsieur, когда прислан будет в Мемель из Берлина от графа Александра Головкина кабинет янтарной (которой подарил нам королевское величество прусской), — пишет Петр I письмо в Курляндию обергофмейстеру графу Бестужеву-Рюмину, — и оный в Мемеле прийми и отправь немедленно через Курляндию на курляндских подводах до Риги с бережением с тем же посланным, который вам сей наш указ объявит, и придайте ему до Риги в конвой одного унтер-офицера с несколькими драгунами: также дайте тому посланному в дорогу до Риги на пищу денег, дабы он был доволен и ежели будет требовать под тот кабинет саней, и оные ему дайте».
Все было исполнено, как приказывал царь. И кабинет усилиями графа Александра Головкина был благополучно доставлен в Мемель. И Бестужев-Рюмин отнесся к указанию Петра с соответствующим рвением и старанием, выделил сани, дал в сопровождение солдат, продукты дал и денег цареву направленцу, чтоб все было в пути в порядке, чтоб благополучно докатили сани с ценнейшим, разобранным, аккуратно разложенным в восемнадцать больших и малых ящиков, янтарным грузом.
Ах, этот кабинет янтарный! Сколько с этим янтарем связано событий, судеб человеческих!
Поделиться книгой: