Когда завтра настанет вновь (СИ)

Я не знала, как вела бы себя, если б у меня был отец, которому не нравились фильмы, что я смотрю, — но реакция Гвен почему-то раздражала.

— Ну что, досматриваем? — как ни в чём не бывало прощебетала подруга.

— На самом деле… мне домой пора.

От одной этой мысли в груди заворочался склизкий холодный ком тревоги и страха.

— Чего так рано?

— Я маме обещала. Помочь. С делом одним. — Я резко поднялась с пола. — Я же предупреждала, что зайду ненадолго.

Гвен, приуныв, повернула графон к себе и принялась закрывать в браузере ненужные вкладки.

— Ладно. Пойдём, я тебя…

И вдруг замерла.

— Боги, — прошептала она, — как же я не вспомнила…

— Что?

— Та тварь, которая снилась мне и тебе! — подруга возбуждённо взялась за края экрана, разворачивая его в мою сторону. — Это же Кромешник!

Я нагнулась. Пригляделась.

Вздрогнула.

Статья была озаглавлена «Дюнетэни — воплощение кромешной тьмы!». Сразу под заголовком располагалась картинка худощавого мужчины в деловом костюме: чёрный пиджак, белая рубашка, галстук-бабочка… и абсолютное гладкое, без единой черты лицо.

— У меня вкладка про него, наверное, уже месяц висит, — продолжила Гвен, глядя на меня снизу вверх, — кузина ссылку кинула! Его зовут Кромешником. Говорят, он — порождение Дикой Охоты, охотится на детей и подростков, и за последние пару лет его видели по всему Харлеру!

Я неуверенно всмотрелась в картинку.

— Он что, фомор какой-то?

— Никто не знает, — голос Гвен зловеще понизился. — Только говорят, что вместо рук у него щупальца, живёт он в лесу и забирает детей, которые ушли гулять без спроса.

Я качнула головой: уже успев взять себя в руки.

В первый миг рисунок и правда меня напугал. Да только, присмотревшись, я нашла не слишком много сходства с героем моего кошмара. У этого существа голова была лысая, пепельно-серая, с какими-то язвами и чуть ли не следами гниения на том месте, где должно было располагаться лицо. И костюм выглядел вполне обыденно — такие продают в любом магазине вечерней одежды.

— Не похож. Тот, который мне снился… он весь был из мрака. Ни рубашки, ни пиджака, ни бабочки. И голова была чёрной. Да и щупалец я не заметила.

— Я тоже, — неохотно кивнула Гвен. — Но это ж мелочи, в конце концов! Вдруг он умеет облик менять?

— Гвен, ты хоть видела, что это за форум? «Сказки не на ночь». Я уже почитывала там бредовые байки о клоунах-убийцах, восставших из могилы и отрастивших рога. Если б этот Кромешник-Дюнетэни вдруг правда объявился и реально похищал детей, об этом трубили бы во всех новостях. Да и на уроках духоведения не преминули бы рассказать о том, что в учебники пора вносить изменения. А я скорее поверю, что Повелитель Кошмаров сверхурочно выехал в наш бренный мир, чем в какого-то сетевого монстра.

Гвен, разочарованно свернув экран графона, кинула его на кровать.

— Ладно, может, ты и права. — Вздохнув, подруга наконец встала. — Я тебя провожу.

Из комнаты выходили в молчании. Проходя мимо арки в столовую, я увидела темноволосую макушку дяди Ахайра: тот ужинал, сосредоточенно пережёвывая фасоль под умилённым взором супруги.

— До свидания, — попрощалась я, тоскливо думая, что в следующий раз приду в этот дом нескоро.

— А, уже уходишь? — встрепенулась тётя Лэйн. — Что так?

— Дела есть.

— Ну ладно. Заходи.

Глядя, как широко улыбнулась мне мама Гвен — вместе с мужем, ради прощания со мной даже оторвавшим взгляд от тарелки, — я быстро отвернулась. Слишком совестно было глядеть в их длинные добродушные лица.

— Завтра в полдень у твоего дома? — открыв входную дверь, бодро уточнила Гвен.

— Да, — с грустью соврала я.

— Ладно, тогда до завтра. И не хандри! — подруга сердечно обняла меня за плечи. — А то весь день как пришибленная.

Сглотнув, я обняла её в ответ. Разорвав объятие миг спустя, торопливо шагнула вперёд, на крыльцо. И, шагая по садовой дорожке — прочь от бревенчатого домика с камышовой кровлей, словно сошедшего со страниц старинных легенд, от тепла и уюта, на пару часов заставивших меня забыть и о неведомой опасности, и о безликой тьме, и о том, что ждёт меня завтра, — ни разу не обернулась.

Ни до того, как услышала стук захлопнутой двери, ни после.

Наверное, лишь сейчас я поняла, как дорога мне была наша дружба с Гвен. И она, и ужины в её доме — с гостеприимной тётей Лэйн и её строгим, но приветливым супругом. Так что я искренне понадеялась, что Гвен не сильно обидится на меня за моё исчезновение. Пусть даже пока я не имею ни малейшего понятия, как объясню его, когда вернусь.

Если вернусь.

Если б я ещё сама знала, с чем оно связано…

Я вдохнула жаркий золотистый воздух, подкрашенный солнцем, клонившимся к верхушкам невысоких яблонь в садах — и, оглядевшись по сторонам, перебежала дорогу, поспешив к дому.

Когда я открыла калитку, Эш сидел на веранде, уткнувшись в свой графон. Что-то читал.

Типичное состояние для моего брата.

— Ты собрался? — спросила я, взбегая по деревянным ступенькам.

— Ещё ночью. — Эш не отрывал взгляда от экрана. — А ты?

— Уже бегу. Как мама?

— Весь день притворяется спящей, — в голосе Эша выразительности было не больше, чем в мраморной глыбе. — Даже не ела.

— Притворяется? Зачем?

— Хотел бы я знать. Осмелюсь предположить, что она по каким-то причинам не желает со мной разговаривать.

Я нахмурилась. Взялась за дверную ручку — но, вспомнив кое-что, обернулась.

— Эш, тебе сегодня ночью кошмары не снились?

Брат резко вскинул голову.

— Чёрный человек без лица? — уточнил он.

А вот это было внезапно.

Склизкий холодный ком в груди вновь дал о себе знать.

— Он и Гвен снился. — Я сжала дверную ручку до боли в ногтях. — И что это за фоморщина?

— Не знаю. Но предполагать, что она не связана с нашим неожиданным бегством, глупо, — спокойно ответил Эш, вновь опуская взгляд на экран. — К сожалению.

Какое-то время я смотрела, как он читает. Хладнокровно, невозмутимо, будто ничего не случилось.

Рывком провернув ручку, вошла в дом.

На то, чтобы скинуть кеды и дойти до маминой комнаты, ушло не больше минуты.

— Я знаю, что ты не спишь, — решительно толкнув дверь, с порога требовательно заявила я.

Солнечный луч, пробиравшийся в комнату сквозь щель между закрытыми шторами, рассекал окружающий полумрак узкой золотой полосой. Мама лежала в кровати, отвернувшись к стене.

— Мам, — я стремительно подошла ближе, — не знаю, что происходит, но…

Она повернулась так быстро, словно ждала этого момента весь день.

Когда я увидела её красные, опухшие, безнадёжно заплаканные глаза, все слова замерли у меня на губах.

— Лайза, — выдохнула мама. — Ты вернулась.

Вскочила — и, порывисто обняв меня, вынудила присесть на край кровати.

— Я так боялась. — Мама обнимала меня так крепко, будто цеплялась за собственную жизнь. — Так боялась, что ты… всё-таки…

Судорожно, прерывисто вздохнула, скрывая всхлип, — и мне отчего вспомнилось, как полгода назад у меня воспалилось ухо. Оно разболелось посреди ночи, когда звонить лекарям было уже поздно; а без опасности для жизни ни один не согласился бы принять экстренный вызов. Обезболивающее не спешило помогать, и боль была столь невыносимой, что не давала заснуть. Обычно я стоически переношу неприятные ощущения, но тут в конце концов расплакалась. Тогда мама обняла меня — так же, как сейчас, — а я плакала у неё на плече, и она легонько укачивала меня, словно мне снова семь, и я реву, рассадив коленку. А потом я легла, и она сидела рядом, поглаживая меня по волосам, пока лекарство наконец не подействовала и я не уснула.

Мама всегда защищала меня. Поддерживала. Утешала, когда я плакала. Это я была слабой, а она — тем, кто может оберегать.

Но теперь мы вдруг поменялись местами, и это выбивало последние опоры из-под моих ног.

— Мам, что… что происходит? — с губ сорвался только шёпот. — Скажи мне, я… просто… чёрный человек…

Она резко отстранилась, держа меня за плечи.

— Ты видела его? Человека без лица?

На щеках у неё виднелись мокрые дорожки, но в глазах — ни следа слёз. Будто и не было их.

Нет, всё-таки сильная здесь совсем не я.

— Во сне. И Эш тоже, и Гвен…

— Гвен? — мамины глаза расширились, явив полопавшиеся сосуды во всей красе. — А она-то тут при чём?

— А при чём тут мы? — голос невольно сорвался на высокие, беспомощные нотки. — Мам, он… я чуть под мобиль из-за него не попала! Он охотится за нами? Что он такое?

Мама кивнула: со странным, тревожащим удовлетворением.

— Мобиль, значит, — невыразительно повторила она. — Понятно. А спас тебя фейри?

От ошеломления я забыла вдохнуть.

— Откуда ты знаешь?

Мама вытерла щёки тыльной стороной ладони. Вновь взяла меня за плечи, глядя мне в глаза мягко и пристально.

— Я хотела бы сказать тебе, Лайз. Всё рассказать, с начала и до конца. И рассказала бы, если б только могла… но это знание опасно. Оно убивает того, кто его носит. — Она крепче стиснула мои предплечья. — Вы не должны знать того, что знаю я. Не должны знать ничего об этой твари. Понимаешь?

Я моргнула… и вдруг — поняла.

— Так твоё недомогание… из-за этого? — голос почему-то был хриплым. — Из-за того, что знаешь… знаешь, что происходит?

И когда мама кивнула, — накрыв своей ладонью её руку, я недоверчиво прикрыла глаза.

Вся магия основывается на преобразовании энергии. Но чтобы что-то преобразовать, вначале нужно это увидеть. И понять.

То, что я пыталась сделать сейчас, очень походило на работу с картами или с костью. Нужно просто забыть о том, что находится в твоей руке — или сидит рядом с тобой на кровати; увидеть не камень и не человеческое тело, а сгусток энергии, плещущейся в нём. На уроках «Работы с энергией живых организмов» я редко получала что-либо выше восьмёрки, ибо просканировать такую сложную вещь, как живой источник силы — пускай пока мы работали только с мышами — у меня каждый раз выходило с трудом. Но сейчас…

Я обязана была убедиться.

Наверное, с минуту я только хмурилась и стискивали зубы от досады. Затем руку наконец согрело живое тепло чужой энергии, и перед закрытыми глазами вспыхнула долгожданная картинка: золотистые очертания маминого тела.

Любая болезнь видится острым, лихорадочным сиянием — особенно в области того органа, что поражён ею больше всего. Любое проклятие похоже на паутину, облепившую человека снаружи: плотная сеть враждебной, чужеродной энергии. Но мама… она просто угасала. Блеклое, тускнеющее золото того, кто на ровном месте потерял большую часть своих жизненных сил. Уже потерял — и продолжает терять; и не было болезни, которую можно вылечить, или проклятия, которое можно ликвидировать или просто вытянуть прочь.

Картинка пропала одновременно с тем, как моя рука безвольно опустилась.

Что же это?..

— Иди и собери свой чемодан, — наконец произнесла мама, тихо и деликатно. — Вы должны уехать на рассвете. В Фарге вы будете в безопасности, обещаю. А потом давайте поужинаем. Все вместе. Хорошо?

Я чувствовала, как дрожат судорожно сжатые губы, как жжёт глаза и мучительно сдавливает горло. Отстранившись, встала, всё ещё не решаясь разомкнуть веки.

Не плакать. Только не плакать. Я должна быть такой же сильной, как мама. Она должна знать, что я тоже смогу быть тем, кто оберегает: и Эша, и саму себя.

— Хорошо.

Я глубоко вдохнула и отвернулась. Открыла глаза. Вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.