Становление иранской регулярной армии в 1879—1921 гг.

20 мая 1879 г. было подписано соглашение, согласно которому Россия получила от иранского правительства концессию на строительство телеграфной линии Астрабад-Чикишляр. После завершения строительства эту линию обслуживали русские специалисты, которые получали жалование от российского правительства. Охрану телеграфной линии обеспечивало шахское правительство[140].

На большие экономические и политические уступки пошел Иран, когда его правители в 1872 г. предоставили английскому барону Ю. Рейтеру монопольное право на строительство железнодорожных и трамвайных путей, эксплуатацию источников нефти и ряда других полезных ископаемых, разработку лесов, сооружение ирригационных объектов сроком на 70 лет[141]. Кроме того, ему передавали управление всеми таможнями. Согласно условиям концессии, Рейтер, взамен на предоставленные ему неограниченные права должен был отчислять иранскому правительству 15–20 % чистой прибыли концессионных предприятий[142]. Эта концессия вызвала бурю негодований в Иране, под воздействием которой Наср-эд-Дин-шах сразу же по возвращении из путешествия по Европе в 1873 г. был вынужден отменить пресловутую концессию. Однако неудача не охладила Рейтера, в 1889 г. он добился получения концессии на организацию «Шахиншахского банка»[143]. Концессия была выдана сроком на 60 лет. Только Шахиншахский банк получил право на эмиссию банкнот, монополию на поставку серебра для чеканки монеты, право эксплуатации железных, медных, свинцовых, каменноугольных копей, месторождений нефти, ртути, марганца, асбеста, буры. На текущий счет банка перечислялись как государственный доход, так и все таможенные поступления. Кроме того, банк контролировал работу монетного двора[144]. Помимо Лондона и Тегерана, банк имел свои отделения в Тебризе, Реште, Мешхеде, Исфахане, Ширазе, Бушире, Керманшахе, Багдаде, Басре и Бомбее[145]. Можно с уверенностью сказать, что деятельность Шахиншахского банка являлась мощным орудием английской колониальной политики[146].

Через год после учреждения «Шахиншахского банка», в 1890 г. Русским финансистом Я. С. Поляковым была приобретена концессия сроком на 75 лет на учреждение русско-персидского Учетно-ссудного банка, который финансировал торговлю России с Ираном, имел право заниматься ссудными операциями под залог ценных бумаг, векселей и товаров и организовывать аукционы. В 1894 г. банк был приобретен русским Министерством финансов с целью реализации займов, предоставляющихся Россией иранскому шаху[147]. Такой живой интерес царского правительства к Учетно-ссудному банку, согласно Б. В. Ананьичу, «не был случайным и находился в прямой связи с тем, что самодержавие в начале 90-х гг. XIX в. приступило к активной экономической политике на восточных окраинах России»[148].

К началу XX в. фактически в собственности России и Англии находились линии телеграфной связи, пути сообщения, рыбные промыслы и пр., причем в Северном Иране господствовала Россия, а в южноиранских провинциях — Англия.

В Иране, где не существовало пригодных для колесного транспорта дорог, перевозка пассажиров и грузов осуществлялись, в основном, по караванным тропам. Необустроенность дорог, в свою очередь, мешала развитию торговли, установлению тесных экономических связей между провинциями, а одновременно и проникновению иностранного капитала вглубь страны. Манипулируя «русской угрозой» Ирану, Англия ловко использовала осложнения в русско-иранских отношениях, вызванные продвижением России в Средней Азии, и путем политического нажима и других маневров вынудила шахское правительство открыть судоходство по реке Карун[149]. В 1888 г. Иран предоставил всем иностранным судам право на свободное плавание по реке Карун. Хотя судоходство на единственной полноводной реке Ирана не было объявлено монополией какого-либо государства, однако, по замечанию Л. М. Кулагиной, этим правом фактически пользовался исключительно английский флот. Высокая заинтересованность английского правительства в освоении реки Карун побудила его тайно передать компании «Линч» крупную субсидию с тем условием, что компания организует регулярное движение судов, даже при отсутствии грузов. В скором времени кампании «Линч» удалось устранить всех конкурентов и стать полновластным хозяином судоходной части реки. Концессия «Линч» ускорила проникновение англичан в южные и центральные районы Ирана. Этому способствовало и улучшение дорог, проведенных от реки в глубинные районы страны.

Интересы России были направлены на северный Иран, чем и объясняется стремление улучшить старые дороги и проложить новые, связывавшие окраинные районы России с северным Ираном. В 1882 г. русские предприниматели окончили прокладку шоссейной дороги из Ашхабада в Кучан. В 1891 г., на основании полученной от шахского правительства транспортной концессии сроком на 75 лет Л. С. Поляков учредил «Бюро персидских транспортеров». В состав концессионного предприятия входило несколько обществ, которые в дальнейшем организовали судоходство на Каспийском море. По инициативе Л. С. Полякова были проложены дороги по следующим маршрутам: Энзели-Тегеран, Тегеран- Хамадан, Астара-Ардебиль и др.[150] Через те пункты, которые в то время находились под экономическим и политическим влиянием России. Однако следует принять во внимание критическое отношение к строительству шоссейных дорог с точки зрения их экономической доходности. Так, например, Г. В. Шитов отмечает, что русские частные предприниматели затратили в Иране на разные цели 160 млн рублей, но в большинстве случаев эти капиталы были убыточными[151]. Энзели-Тегеранская шоссейная дорога стоила 6 млн рублей, а в 1905 г. она принесла всего 0,5 % прибыли. При постройке шоссе Казвин-Хамадан клали повсюду щебень несмотря на то, что грунт был твердый. Как известно, перевозка грузов в Иране осуществлялась караванами верблюдов, которым было трудно продвигаться по каменной дороге. По этой причине торговцы начали перевозить товары в обход, избегая дорожных сборов[152]. Относительно этой шоссейной дороги Н. Поддеригин писал, что для России она являлась бесполезной. «По этой дороге мы никогда ничего ни ввозить, ни вывозить не будем, так как Хамадан и Луристан ничего России не доставляют, а для импорта туда мы пользуемся другим путем»[153]. Относительно Энзели Рума писал, что этот порт, на оборудование которого было затрачено 2 млн рублей, моряки называли «портом-ловушкой»[154]. Но это, как нам видится, нисколько не умоляло достижений России, которая продолжала развивать вывоз капитала, усиливая его соперничество с капиталом английским, который, в свою очередь, продолжал притекать в Иран в многообразных видах.

Англичане, сообразуясь с требованиями караванной торговли, при постройке дорог избирали упрощенный тип шоссе, имея возможность при этом установить минимальный дорожный сбор. Англия, имея богатый колониальный опыт и прекрасную осведомленность, получала огромные доходы.

Если прокладка шоссейных и грунтовых дорог не вызывала больших разногласий между Англией и Россией, то вопрос о проведении в Иране железной дороги с самого начала стал объектом острых дебатов в правительственных кругах обеих стран. В соответствии с заключенным в 1890 г. соглашением с русским правительством, Иран брал на себя обязательство не проводить на своей территории железную дорогу и не предоставлять ни одной компании концессию на ее строительство. Срок соглашения был определен в 10 лет, по истечении которого стороны должны были вновь рассмотреть вопрос о его продлении[155]. В 1900 г., с согласия шаха срок действия этого соглашения был продлен еще на 10 лет[156]. Не успев соединить Закавказье с сетью русских железных дорог, Россия не чувствовала себя подготовленной для вступления в Иране в открытую экономическую борьбу с Англией. Россия опасалась потерять свое монопольное положение на экономически развитых рынках Северного Ирана[157]. Помимо того, отказ России от строительства железных дорог в Иране диктовался и стратегическими соображениями. Следует отметить, что Англию также вполне устраивало такое положение вещей. Английская дипломатия, была призвана блюсти безопасность Британской Индии и охранять ее от возможных посягательств со стороны России.

В 1890 г. английский майор Дж Тальбот получил от шаха монопольное право на скупку, переработку и продажу табака по всему Ирану сроком на 50 лет. Затем он продал эту концессию синдикату, основавшему «Имперскую табачную корпорацию Персии». От табачной монополии пострадали не только производители табака — крестьяне, но и иранские предприниматели. Она вызвала негодование широких кругов населения, которое было поддержано и шиитским духовенством. Начались открытые выступления за отмену табачной монополии[158]. Опасаясь дальнейшего роста всенародного гнева, в 1892 г. шахское правительство было вынуждено аннулировать эту концессию. Отмена концессионного соглашения обязала Иран выплатить неустойку в 500 тыс. ф. ст.[159]

Таким образом, политическая самостоятельность Ирана базировалась не столько на власти шаха, сколько на соперничестве двух главных колониальных держав в этом регионе. Отсталость Ирана в экономике отражалась и в политической жизни страны. В стране царил административный произвол, взяточничество, продажа должностей.

Немаловажно, что, по мнению западных историков, Англия пыталась вывести из кризиса национальную иранскую экономику, которая находилась в длительной изоляции, а также обещала независимость, однако Россия чинила препятствия и пагубно влияла на проведение реформ путем активного вмешательства и воздействия русских офицеров казачьей бригады на политическую жизнь страны[160]. На наш взгляд, это мнение является спорным, так как, стоящий на порядок ниже в социально-экономическом отношении Иран, не мог противостоять и объективно отдавать приоритеты какой бы то ни было державе. Россия, сообразуясь со своими возможностями, в отличие от Англии, положительно влияла и укрепляла центральную политическую власть, не пытаясь добиться разобщения многонационального государства.

В противовес Англии и России, с начала XX в. на арену мировой борьбы за первенство появился новый конкурент в лице молодой, стремительно развивавшейся Германии. Наличие общего врага вынудило Англию и Россию изменить свою традиционную политику в отношении друг друга. Однако Шитов Г. В. сообщает любопытные сведения о том, что «Россия оказывала помощь немцам на севере Ирана изгнать англичан, а последние то же самое делали против русских на юге Ирана»[161]. Рост экономической конкуренции Германии, ее стремительное проникновение на рынки Малой Азии и Ирана угрожали России потерей завоеванных ею позиций. Укрепление политического влияния Германии в Турции, предпринятая постройка Багдадской железной дороги, имевшей не только экономическое, но и стратегическое значение, и ее вмешательство в иранские дела становились угрозой для дальнейшей экспансии русского империализма.

Сближению Англии и России способствовала также их общая боязнь развития национально-освободительного движения на Востоке, о чем еще в 1896 г. неоднократно предугадывал полковник В. А. Косоговский[162]. Развитие революции в Иране показало необходимость англо-русского сближения, а затем дальнейшего сотрудничества в период первой мировой войны[163].

Иностранное влияние, патриархальный государственный строй, тяжелые условия жизни крестьянства послужили причиной революции 1905–1911 гг. в Иране. Эти причины выделяют практически все западные и отечественные историки. Фактически это было конституционное движение, принявшее массовый характер, ограничиваясь при этом экономически развитыми северо-западными провинциями Ирана[164]. Однако среди исследователей вопросов иранской революции возникает спор о движущих силах. Ведущий иранист М. С. Иванов, в отличие от своих предшественников, в качестве движущей силы выделяет многочисленное крестьянство и зарождавшийся рабочий класс[165]. Большинство западных востоковедов, в том числе и первые советские исследователи С. Иранский и Н. Лавров приходят к выводу, что против шахской власти, в первую очередь, восстали купечество и ремесленники, помещики и духовенство[166]. На наш взгляд, сложно отдать преимущество какому бы то ни было слою населения, принимая во внимание тот факт, что в хозяйственном развитии Ирана наблюдалась резкая неравномерность. В зависимости от территории, был и разный тип ведения хозяйства. Противоречие интересов безоружного оседлого земледельческого и вооруженное состояние кочевого населения, с одной стороны, и наращивание темпов товарного и еще стойкое натуральное хозяйство, с другой стороны. Учитывая также разноплеменность населения (собственно персы составляли около 60 %)[167], сильное иностранное влияние, а также открытое иностранное вмешательство во внутренние дела Ирана (например, русское посредством деятельности казачьей бригады) — все это послужило причиной того, что иранская революция, несмотря на свое бурное начало, не распространилась ни вширь, ни вглубь и не вызвала существенных социальных сдвигов в иранском обществе. Иранская революция получила свое разрешение в формальном моменте — введении конституции по европейскому образцу. Конституция представляла собой компиляцию из различных европейских кодексов[168]. Заметим, что применение, либо элементарное соблюдение законов, не приспособленных для местных условий, представляло непреодолимые препятствия. Конституция ограничила самодержавие шаха, декларировала гражданские свободы. В сентябре 1906 г. был учрежден парламент (меджлис), уволены некоторые министры. В стране создавались выборные комитеты (энджумены), осуществлявшие контроль над деятельностью шахских властей[169]. Конституция стала почти немедленно нарушаться правительством и его чиновниками, и революционное движение продолжало нарастать.

Новым фактором явилось англо-русское соглашение о разграничении сфер влияния в Иране, которое было заключено 31 августа 1907 г. Иран по этому соглашению делился на 3 части: северный Иран (наиболее населенный и богатый) оставался в сфере русского влияния; центральный был объявлен нейтральным (и теоретически открытым Германии); южный Иран, богатый нефтью и прикрывавший доступы к Индии и Персидскому заливу, признавался сферой влияния Англии[170].

Весной 1909 г. борьба за восстановление попранной конституции вспыхнула с новой силой. Из Гиляна начали наступление на столицу отряды революционных волонтеров — «фидаев». Бахтиарские племена выступили со стороны Исфахана. 13 июня Тегеран был взят. Шах Мохаммед-Али вынужден был отречься от престола в пользу своего 10-летнего сына Ахмеда, при котором было учреждено регентство. Регентом стал старейший Каджарский принц Азад-оль-Мольк. Конституция 1906 г. была восстановлена, и был созван второй меджлис. Новое иранское правительство состояло из умеренно-либеральных деятелей, представлявших интересы крупной торговой буржуазии и помещиков. Правительство возглавлял Сепахдар, который вернулся к прежней практике заключения иностранных займов и введения новых налогов на транспортные средства, соль и др.[171]

Правительство Сепахдара не в состоянии было преодолеть экономический и политический кризис, переживаемый Ираном. В 1911 г. в Иран прибыли из США финансовые советники во главе с М. Шустером, который, в свою очередь, получил право контроля над финансовыми делами, концессиями, займами, поступлением налогов, государственным бюджетом и т. д. Вполне справедливо Шустер считал Россию и ее позиции главным препятствием для проникновения США. Россия и Англия предъявили Ирану ультиматум, где потребовали дать отставку главному казначею, возместить расходы на содержание войск в Иране, а также не приглашать советников без ведома сторон. Меджлис отверг ультиматум, в ответ Россия и Англия ввели дополнительные войсковые части в Иран[172]. В итоге меджлис снова был распущен, а Шустер выдворен из страны[173].

Иранские события в России обсуждались на «Особых совещаниях по персидским делам» в 1906–1911 гг. с участием председателя Совета Министров, министров иностранных дел, финансов, военного с приглашением наместника на Кавказе, посла в Персии и др. На совещаниях рассматривались важнейшие вопросы внешней политики России, о чем свидетельствуют обширные по содержанию «Журналы совещаний по персидским делам»[174]. При этом предусматривалось: полное невмешательство во внутренние дела страны и воздержание от мер военного характера, допуская, однако, меры к его ограждению в случае надобности, согласованный образ действий в персидских делах с правительством Англии и т. д.[175]

Революция 1905–1911 гг. оказалась незавершенной. Каджарская династия сохранилась, остались в неприкосновенности привилегии и сепаратизм ханов и вождей племен. Внутренняя контрреволюция подавила революционное движение с помощью казачьей бригады и русских войск на севере и английских на юге. Однако главная цель революции — введение конституционных рамок была достигнута. В период революции впервые на политическую арену вышли представители торговой буржуазии и, ведущие производство на рынок, землевладельцы. Подавление революции привело к тому, что иранское правительство официально признало англо-русское соглашение 1907 г.[176] В 1912–1914 гг. от Англии и России были получены новые займы (2 млн ф. ст. и 14 млн руб. соответственно). Англия приступила к расширению работ по разведке и эксплуатации южноиранской нефти. Были вложены огромные инвестиции в нефтяные промыслы Д’Арси[177]. Русские и английские войска не были эвакуированы с территории Ирана.

Следует добавить, что накануне первой мировой войны позиции Германии укрепились. Германия занимала третье место во внешнеторговом обороте после России и Англии, а в морских перевозках по Персидскому заливу — второе место после Англии. С 1901/2 по 1913/14 гг. товарооборот Германии с Ираном увеличился с 2,5 млн кран до 33 млн кран[178]. В это же время Германия принимала меры к тому, чтобы завоевать себе определенные позиции в Иране и противодействовать влиянию России и Англии на Востоке.

В первой мировой войне Иран не участвовал, заявив о своем нейтралитете, однако его территория стала ареной военных операций и политической борьбы между силами германо-турецкого блока с одной стороны и англо-русского с другой. Столкновения коалиций происходили в западных районах Ирана — в иранском Азербайджане, Хузистане, Хамадане, Керманшахе и др.[179] В марте 1915 между Россией и Англией было заключено очередное секретное соглашение о разделе нейтральной зоны Ирана. По условиям соглашения, в обмен за обещание Англией Константинополя и проливов российскому правительству, последнее согласилось на присоединение к английской сфере влияния нейтральной зоны, за исключением территории по линии Исфахан-Йезд.

Германия, в свою очередь, опасаясь ослабления собственных позиций, направляла большое количество агентов, которые, действуя под руководством германской миссии и консулов, разворачивали антирусскую и антианглийскую пропаганду, подкупали чиновников, широко кредитовали купцов, привлекали учащуюся молодежь в свои школы и университеты. Накануне войны, в 1912 г. при активном участии агентов, в Иране возникла панисламистская организация «Эттехад-е ислам», во главе которой встал мирза Кучек хан[180]. Была создана также прогерманская партия демократов[181]. Третий меджлис, созванный в первые годы войны, играя на противоречиях Великобритании и России, высказался за поддержку германо-турецкого блока, в итоге под давлением союзников Антанты Ахмед-шах дал отставку правительству Мустоуфи-оль-Мамалека и распустил германофильский меджлис. Вполне очевидно, что власть шаха была формальной. Иран являлся лишь плацдармом для противостояния великих держав за господство в этом регионе.

После выхода России из войны, территория Ирана в начале 1918 г. оказалась почти полностью оккупированной английскими войсками, готовыми незамедлительно начать вооруженную интервенцию против Советской России, а также для подавления поднимавшегося освободительного движения.

В конце войны страна была разорена, экономика ее расстроена. Меджлис был распущен, происходила частая смена правительственных кабинетов. В нарушение конституции, без ведома меджлиса, Восуг-эд-Доуле, глава англофильского правительства, образованного в августе 1918 г., подписал 9 августа 1919 г. «Соглашение о британской помощи для содействию прогрессу Персии». Это соглашение отдавало под контроль английских советников и инструкторов иранскую армию, финансы, дорожное строительство, внешнюю торговлю и другие области общественно-экономической жизни страны. Фактически это означало установление английского доминирования.

Резюмируя все вышеизложенное, следует добавить, что, по мнению американского исследователя Н. Кеддие, иранская революция могла быть успешной только в том случае, если бы имела в качестве поддержки сильную, дисциплинированную, национальную армию. При этом недостаток сплоченности между народными массами также негативно отразился на результатах революции[182]. На наш взгляд это утверждение является вполне убедительным, так как регулярная армия не спасла шахский трон, не выступила на стороне революционных масс как единая организованная сила, в этот период смуты она практически развалилась. Любопытно отметить, что в исламской революции 1979 г. ситуация аналогичным образом повторилась, когда иранская армия, хотя в теории и была важнейшим институтом государства, не смогла претендовать на особую роль в формировании новой государственности. Она была лишена голоса при выборе путей дальнейшего общественного развития страны[183].

Большинство западных иранистов сходятся во мнении, что введение конституции, созыв парламента, провозглашение демократических свобод — заслуга Англии. Россия же охраняла консервативные начала и всячески мешала реформировать экономику и проводить финансовые мероприятия по оздоровлению хозяйственной жизни страны. Деятельность казачьей бригады практически была непреодолимым препятствием для Англии и эффективным орудием России[184]. М. С. Иванов говорит об империалистической политике закабаления Ирана со стороны обеих держав, как о негативном влиянии на угнетенный иранский народ[185]. Как нам представляется, иранский народ был более угнетаем собственным правительством и сложившейся многовековой системой взаимоотношений внутри самого общества и его взаимодействием с государством как таковым.

Итак, проникновение мировых держав в Иран с 70-х гг. XIX в. способствовало его дальнейшему экономическому развитию и политической эволюции. Великобритания и Россия активно расширяли сферу своих интересов, главным орудием данного процесса являлись концессии. Следует заметить, что мероприятия мировых держав были довольно успешными, о чем свидетельствует подавление революционного движения силами казачьей бригады и официальное признание Ираном всех соглашений, заключенных между Россией и Англией, а также внедрение иностранных советников в государственный аппарат и армию и решительное укрепление российского влияния на севере, а английского на юге Ирана.

Глава 2

Состояние вооруженных сил Ирана в конце XIX — начале XX века

2.1. Иррегулярное войско Ирана последней четверти XIX века

Подробное изучение вооруженных сил и вообще исследование всего Ирана, как ближайшего соседа России, его территории как возможного театра военных действий между противоборствующими державами, — задача для русских представителей была настолько обширной и сложной, что справится с ней в полном объеме было возможно, лишь при наличии достаточного количества необходимых сведений. Выполнение задачи осложнялось тем, что в Иране отсутствовала точная система, в какой бы то ни было отрасли администрации[186], отсутствие метрических и кадастровых книг, а также затворнический мусульманский быт не позволяли также провести возможно точную перепись населения[187]. Важно отметить, что изучение данного вопроса могло производиться не иначе, как на месте и притом не отдельными офицерами, путешественниками или корреспондентами, действовавшими без всякой взаимной связи и системы, не имевшими, как правило, соответствующей подготовки, без знания языка, обычаев и нравов. Эти проблемы требовали глубокого изучения на месте людьми, заранее подготовленными и пользовавшимися известной степенью доверия и занимавшими соответствующее положение в стране. Это прекрасно понимало Российское военное ведомство, поэтому решение данной задачи в полном объеме было возможно, лишь при постоянных разведках военных агентов и сведений, регулярно представляемых офицерами русской военной миссии[188].

Исследователи и современники подразделяли вооруженные силы Ирана на две части — иррегулярную и регулярную. Вплоть до начала XIX в. регулярной армии не существовало и все войско состояло из провинциальных ополчений, собираемых ханами или старшинами, и призывалось в случае крайней необходимости шахом[189]. Такая структура иррегулярной армии практически не менялась в течение всего XIX в. Ополчение это, называемое «севар», т. е. верховой, состоявшее, главным образом из конницы, выставлялось кочевыми племенами. Постоянных определенных штатов и списков не существовало. В случае войны сбор ополчения происходил по шахскому фирману, в котором обычно указывалось, сколько конных и пеших воинов должно выставить лицо, получившее фирман, и куда следует явиться с ополчением[190]. Учитывая обширную территорию государства, вся масса иррегулярного войска могла быть собрана только в течение нескольких месяцев после получения фирмана. По окончании войны, правительство, не способное содержать войско, из опасений беспорядков, распускало всю эту недисциплинированную массу, оставляя только необходимое количество дня мирного времени[191]. Косоговский характеризует персидское иррегулярное войско как «темную силу, которую нужно рассматривать как материал, который мог бы сыграть ту или иную роль в зависимости не столько от политической обстановки, сколько от того, в какие руки попадет этот разнохарактерный и нервный элемент»[192].

Значительное место в иррегулярном войске Персии занимало также территориальное ополчение, обозначаемое русскими офицерами как милиция. Милиция набиралась и содержалась всеми пограничными округами и городами для собственной защиты. Для обозначения милиции встречаются такие термины, как «тофангчи», «шамхалчи», и «джезейльчи», т. е. стрельцы. Конная и пешая милиция комплектовалась по территориальному принципу и была предназначена для несения службы на местах. Номинально — это огромная сила, призываемая к службе при крайних обстоятельствах, а фактически «ничтожное и презренное сборище людей, вооруженных устарелым оружием и с отвращением выполняющих обязанности местной стражи»[193]. Милиция постоянной организации не имела. Никакого обучения не производилось. К исходу XIX в. на постоянной службе состояло не более 10 тыс. милиционеров[194]. Милиционеры жалования не получали, этим и объясняется их состояние. По мнению современника — полковника Вышинского, персидскому правительству целесообразно было бы официально содержать милицию, так как грабежи и беспорядок в итоге причиняли урон на большую сумму[195]. Начальники областей со своими конными и пешими солдатами всегда принимали участие в усмирении и отражении набегов кочевников, но, по мнению Косоговского, никогда не были искренно преданы делу и только показывали вид, что готовы оказывать услуги шаху[196]. Они были непримиримыми врагами всякого порядка и общей безопасности страны и были убеждены, что только при беспорядках и смутах могли достигать своих корыстных целей.

Говоря о комплектовании иррегулярной конницы, необходимо отметить этнический состав племен, населявших Иран. Состав народонаселения Персии был чрезвычайно разнообразен. Не только целые народности, но и отдельные племена имели свою историю, свои физические и нравственные свойства и отличия. Они неизбежно проявлялись и в армии, влияя в большей или меньшей степени на характер и, отчасти, на боевую готовность отдельных ее частей. Наиболее многочисленной была иранская группа, заселявшая горный Загрос на западе, включая Фарс, прикаспийские области на севере, Мекран и Белуджистан на юге, отдельные области Восточного и Центрального Ирана. В середине XIX в. завершился процесс этнического формирования многих этносов ираноязычной группы — луров, бахтиар, курдов, и др., которые были противниками централизованной политики и неоднократно выдвигали из своей среды претендентов на шахский престол. Но их политические запросы встречали сопротивление иранцев-шиитов, чья этнополитическая значимость постепенно усиливалась. Этот этнос современники именовали «персами» или «фарсами», который составлял 60 %[197]. Вторым по численности было население тюрко-монгольского происхождения, занимавшее преимущественно северо- запад страны, хотя отдельные тюркоязычные группы (кашкайцы, афшары) проникли далеко на юг, юго восток и восток. Косоговский называет эту группу тюрко-татарами (29 %)[198]. Сравнительно малочисленной была арабская группа населения, в основном сосредоточенная на юге Хузистана и по побережью Персидского залива. Здесь многие арабы, сохранившие черты бедуинского образа жизни, вели нескончаемые войны из-за земель с соседними луро-бахтиарскими и курдскими кочевниками, и их взаимные распри во многом определяли политическую обстановку в юго- западном Иране[199]. Как пишет В. В. Трубецкой, «племена были источником постоянных смут и усобиц в истории Ирана, олицетворяя основные центробежные силы, противостоящие процессу образовании централизованной феодальной империи»[200].

Лучшие по качеству иррегулярные кавалерийские части выставлялись курдами на северо-востоке и северо-западе, тимурисами — на востоке и различными кочевыми племенами на юго-западе. Конница не имела никакой правильной организации. Количество воинов зависело от числа палаток или семей в округе или племени, причем число выставляемых всадников довольно часто подвергалось значительным изменениям. Каждое кочевое или полукочевое племя имело своего вождя — амира, ильхани, ильбеги или шейха, с которым приходилось считаться центральному правительству. Ему правительство обычно жаловало чин «сертипа» генерала или «серханга» полковника, в зависимости от числа, состоящих под начальством каждого всадников[201]. Прочие офицеры имели название «юзбаши» — начальник сотни, «панджабаши» — начальник пятидесяти или же «наиба» — поручика. Данные воинские звания находились в строгой субординации, но, вместе с тем, число воинов под командой того или иного лица не соответствовало ни воинскому званию начальника, ни штатному составу, деление ополчения на сотни и десятки часто носило номинальный характер.

Как показал анализ архивных материалов, единственной крупной боевой единицей иранского ополчения был «дасте», т. е. отряд. Командование дасте находилось в руках племенной знати[202]. Контингент дасте не был четко определен, так как их размер зависел от численности племени. Командование ополчения возлагалось на опытного хана, которому присваивалось звание «сердара», т. е. полководца. Сердар командовал всеми вооруженными силами провинции. Звание сердара считалось весьма почетным.

Как известно, кочевым племенам были пожалованы шахом земли, пастбища, право пользоваться которыми обуславливалось несением воинской службы. Весной, во время празднования ноуруза — нового года, из Тегерана вождям племен отправляли гонцов с уведомлением о времени и месте ежегодного смотра. Ополчение собирали в Хорасане, иногда в Фарсе, но чаще всего в Персидском Ираке. На смотре ополчения, нередко присутствовал сам шах[203]. Вождь племени был обязан по требованию шаха выставить определенное количество всадников, вооружить и снарядить которых, должно было само племя. Когда кавалерия кочевников подключалась к боевым операциям, государство назначало каждому всаднику жалование Среднее составляло 18–20 туманов в год и 5 мер фуражного довольствия ячменя и пшеницы. Материально-финансовое обеспечение ополчения, как следует из ряда источников, ложилось тяжелым бременем на государственную казну. По этой причине часто содержание ополчения целиком возлагалось на ту или иную провинцию. Из-за нехватки продовольствия и жалования ополченцы часто грабили население «…сии защитники отечества производят ужасный грабеж в тех селениях, кои охранять они долженствуют»[204]. Выдаваемого фуража было бы вполне достаточно для лошади, но кавалеристы часть его продавали, причем местному же населению, увозя с собой деньги[205]. По этой причине лошади были очень худы, но, благодаря выносливости породы при постановке на хороший корм, они быстро поправлялись[206]. Нагрузка лошади была очень значительна, к тому же всадник имел громоздкий обоз и, соответственно, большое число вьючных животных значительно ограничивали маневренность ополчения. Тем не менее, переходы в 6–7 фарсангов (от 24 до 30 км) по трудной для передвижения местности делались без особого напряжения. Обычно поход начинался на рассвете, в полдень делали привал. В жаркие летние месяцы передвигались только в ночное время. В целях отражения внезапного нападения противника выделялся «каравол», т. е. авангард в составе одного дасте, который шел впереди главных сил.

Снаряжение и вооружение ополченцев было весьма разнообразным[207]. Вооружение всадника состояло из старой прямой сабли, карабина местного производства и пистолета устаревшей системы. Достаточно редко попадались разнозарядные ружья и револьверы[208]. Несмотря на жалкое вооружение и плохие качества лошадей, всадники эти, предки которых разбивали римские легионы, сражались под знаменами Тамерлана и перешли Инд с Надар-Шахом, составляли прекрасный и благодатный материал, с которым при правильной организации и соответствующем обучении, по единодушному мнению русских офицеров, пришлось бы серьезно считаться[209]. Но, на рубеже веков, эти разрозненные контингенты всадников, состоявшие из ненадежных и беспокойных элементов, представляли большую опасность для самого Ирана, чем для иноземного завоевателя. Например, в архивных материалах мы находим интересные сведения относительно бахтиарских племен. Бахтиары обязаны были выставлять несколько сотен всадников, тогда как известный Гусейн-Кули хан предлагал Насер-эд-Дин шаху выставить в случае надобности 35 тыс. всадников, вооруженных винтовками системы Мартини, многозарядными ружьями Макензи, пушками, горными орудиями и прочими новейшими системами, полученными от англичан[210]. В итоге, Насер-эд-Дин шах, испугавшись могущества своего талантливого и предприимчивого подданного, приказал своему сыну принцу Зель-Султану задушить его, что и было выполнено в Исфагане в мае 1882 г.[211] Но опасность для внутреннего спокойствия Ирана не миновала, в 1886 г. 12 «диких и неукротимых» бахтиарских племен, находились уже под властью сына Гусейн-Кули хана Исфендиар хана, унаследовавшего способности, энергию и властолюбие своего отца. Исфендиар хан прямо заявил командиру казачьей бригады, что «не намерен подчиняться гнилому Персидскому правительству»[212]. Молодой хан не сомневался в распаде государства и, требуя гарантий со стороны России, подготавливал почву для признания в будущем независимости бахтиарских племен от англичан[213]. Англичане, в свою очередь, стремились охватить Луристан и Бахтиарию кольцеобразной шоссейной дорогой, которая могла послужить для опорных пунктов. Исфендиар хан, понимая замыслы англичан, по всей видимости, добился того, что концессии ими на строительство этой дороги не были получены. Это можно объяснить тем, что бахтиары имели уже 40 тыс. хорошо вооруженных всадников и при слабости центральной власти с негодной армией, могли стать центром тяжести военной силы. К тому же персидское правительство признало Исфендиар хана «сардаром», т. е. командующим войском провинции и назначило его губернатором Бахтиарии и Арабистана[214]. Заметим, что звание «сардара» считалось весьма почетным, на этот пост назначались, как правило, принцы.

Интересно, что слабое и неавторитетное персидское правительство в своих реестрах «дислокации персидской конницы» не упоминает о кочевых племенах провинций Фарс и Арабистан, а также о некоторых тюркских племенах, считая их неспособными для несения персидской государственной службы. Тогда как, по мнению Косоговского, не только бахтиары, но и другие ханы арабских и тюркских племен могли выставить несколько десятков тысяч прекрасных всадников на арабских лошадях[215].

Набеги другого, довольно крупного племени шахсевенов, кочевавшего на севере Ирана, под командованием Мамед-Кули хана, на рубеже веков участились до угрожающих размеров. Войско шахсевенов, достигшее 4 тыс. человек, было вооружено трехлинейными винтовками и ружьями французского завода Шательро. Русские офицеры — военные агенты подмечали умение шахсевенов владеть прицелом, так как «пули ложились правильно по намеченным целям, чего не наблюдалось раньше»[216]. Районы Ардебильской провинции Сераба, Миане и Хоштаруда были заполнены шайками шахсевенов, предводители которых выражали непокорность местным властям[217]. Положение дел на границе в районе, подконтрольном Мамед-Кули хана, еще одного претендента на власть, было весьма серьезным и заставляло шаха с опаской относиться к этой угрозе.

Провинция Курдистан, граничившая с юга с Керманшахом и Хамаданом, а с севера с Иранским Азербайджаном, принадлежала к числу наименее исследованных военными агентами областей Персии. Однако было известно, что численность курдов составляла 13 тыс. семейств и представляла для Персии весьма значительную силу и от направления этой силы во многом зависела судьба пограничной с Турцией полосы[218]. Вопросы территориального разграничения между Персией и Турцией стояли очень остро и в течение долгого времени не находили разрешения. Поводом к взаимным претензиям между двумя исламскими государствами служил так называемый «армянский вопрос». В архивных материалах содержатся сведения о беспорядках, учиненных племенами курдов на турецко-персидской границе в отношении армян в 1897–1898 гг. Следует уточнить, что армяне-христиане в количестве 7–8 тыс. человек, угнетаемые в Турции, переселялись в Иран в провинции Урмия и Хой, где для них были устроены лагеря[219]. Это переселение послужило поводом к пререканиям между государствами. Вдобавок ко всему, с местным курдским населением у армян возникали постоянные столкновения, выражавшиеся во взаимных грабежах, насилии и массовой резне. Вообще, как турецкие курды, так и персидские, которые совершали действия, направленные против Турецкого правительства, заявляли, что они персидские подданные, и наоборот, когда курды выступали против Персии, говорили, что они подданные турецкие. Курды вели себя достаточно враждебно и, вследствие беспорядков, ими учиняемых, на всей турецко-персидской границе царила полнейшая анархия, и никто не мог поручиться за собственную безопасность[220]. Армяне урмийские и хойские находились в очень тяжелом положении, однако местная администрация провинций Азербайджан, Урмия и сам шах в отношении этой проблемы никаких действий не предпринимали. Определить количество курдов, разбиваемых на алаи (полки) и их боевые качества — составляло специальную задачу для русского военного агента. Анализ участия курдских племен в русско-иранских и русско-турецких войнах показал, что курды при малейшей неудаче персов или турок, начинали грабить их же собственные обозы. На боевые операции курды шли, главным образом, не из фанатизма, хотя последний у них искусственным образом подогревался, а, главным образом, по суждению русских офицеров, из-за жажды наживы. Однако и фанатизм курдов не был опасен. Об этом свидетельствует тот факт, когда в 1880 г. шейх Абдулла призвал курдские племена завоевать собственную независимость, но все дело кончитесь ничем, так как вместо согласованных действий, курды принялись грабить все, что можно, не слушая своих вдохновителей о создании суверенного курдского государства. «У курдов, — по замечанию секретаря русского консульства в Энзеруме Никольского, — нет решительно стойкости и способности на длительные сопротивления, не говоря уже о том, что они готовы пожертвовать чем угодно, ради наживы»[221]. Курды чувствовали свою безнаказанность, уходя в случае опасности в горы в родные кочевки, куда практически не имели доступа регулярные войска. По отзывам специалистов — офицеров Генерального Штаба — Аверьянова, Карцова и Маевского, курды большой храбростью не отличались, хотя по внешнему виду казались настоящими воинами. Они обычно открывали ружейный огонь с дальнего расстояния, стреляя без прицела, о котором не имели и понятия. Холодным орудием курды пользовались только тогда, когда им приходилось нападать на беззащитных армян, но при первом же столкновении с сильной кавалерией натиска не выдерживали, впадали в панику и обращались в бегство. Однако, зная местность, мелкими группами заходили в тыл регулярным войскам, тем самым наносили им урон. Ни о каком горячем патриотизме, в понимании русских офицеров, не могло быть и речи[222]. Данное положение подтверждается Косоговским, который объясняет панику и неустойчивость большой степенью суеверия всех кочевых и полуоседлых народностей Персии. В целом, представители персидской конницы были «чрезвычайно нервны и впечатлительны: быстро воспламеняются и, в момент запальчивости и подъема духа, имея во главе талантливого или хотя бы решительного вождя, — нередко просто головорезы, готовые на подвиги. Но при неудаче, также быстро выдыхаются, падают духом и, будучи подвержены самым крайним переменам душевного настроения, изумляют своими внезапными скачками, от бешеных порывов, до самой неожиданной и необъяснимой паники»[223].

Итак, отношения между Персией и Турцией отличались постоянной натянутостью, причины которой крылись не столько в племенной и религиозной вражде, сколько в отсутствии определенной границы между этими государствами. Все пограничное пространство от Арарата до Шат-эль-Араби было населено племенами, начальники которых, как было сказано, пользовались существовавшими между обоими правительствами раздорами для удовлетворения своих «хищнических инстинктов»[224]. На основании Энзерумского трактата 1847 г., Россия и Великобритания принимали на себя посредничество в делах мирного разрешения пограничных споров. Но естественные условия сами по себе исключали возможность примирения двух мусульманских государств. Заметим, что данного примирения Россия не имела особенных причин желать, так как натянутость отношений между Персией и Турцией оказывалась благоприятной для России, например, во время русско-турецких войн.

Неспокойно было и на северо-востоке Ирана в Астрабадской провинции, где проживали кочующие туркменские племена, состоявшие из 12 тыс. семейств[225]. Племена по своему образу жизни подразделялись на две категории: 1) Чарва, которые занимались скотоводством и кочевали преимущественно по берегам реки Атрек и 2) Чемур, занимавшиеся земледелием и кочевавшие по берегам Гюрчена. Эти племена издревле подчинялись Астрабадским ханам, которые, в свою очередь, служили посредниками между племенами и губернаторами персидского шаха. Все вмешательство персидских властей выражалось в сборе податей. Операция эта принимала обыкновенно характер военного похода, но сборщики податей редко решались выходить далеко в степь. Подати платили обыкновенно только ближайшие аулы. Так как обязанность сбора податей официально нельзя было возлагать на местных туркменских ханов, чтобы не лишиться уважения и популярности у своих соплеменников, эту роль брали на себя представители соседних провинций.

В архивных материалах содержится подробное описание месторасположения, состава и численности туркменских племен, составленное персидским офицером казачьей бригады Гулям-Гусеин ханом во время его командировки по заданию В. А. Косоговского. Губернатор Астрабада, имея в своем подчинении соседние племена, учитывая обширность территории и численность подчиненных ему племен, обязан выставлять определенное число всадников и пеших команд не только для службы шаху, но и для охраны районов от набегов туркменских племен. Но астрабадцы, находясь в лагерях и состоя помощниками военачальников персидских войск и делая вид, что они готовы жертвовать всем ради службы, передавали бунтующей стороне все планы и тайные распоряжения начальников. В проведении боевых операций они оказывались нерешительными и всячески уклонялись от серьезных стычек с туркменами. Например, в 1884 г. шахским войскам нужно было усмирить бунтующие племена Икдир и Кан-Йохмаз в окрестностях города Гамбеде-Карус, но, по прибытию на место, выяснилось, что племена заранее были уведомлены гонцами, сопровождавшими губернатора Астрабадской провинции, успели собрать все свое имущество, семейства, скот и уйти[226]. Иногда туркмены устраивали засады и нападали на персидскую кавалерию. В связи с этим, шах обычно присылал подкрепления уже из пехоты, как правило, вооруженной. Только в этом случае удавалось усмирить и наказать непокорных кочевников. Туркмен грабили, брали в плен для того, чтобы обложить податями и налогами. Следует отметить, что подобные мероприятия проводились, только в том случае, если шахский двор располагал достаточной силой. Племена насильно дробились и расселялись по разным районам страны, как это делали в свое время в гораздо более крупных масштабах шах Аббас I и Надир-шах. Несмотря на то, что центральная власть временами прибегала к таким крутым мерам для подчинения непокорных племен, она всегда проявляла особую осторожность в отношениях с кочевниками. Шахский двор избегал раздоров с вождями племен, так как только в случае их благорасположения племя предоставляло шаху свою военную силу. Особенности организационной структуры делали племя постоянно боеспособной силой. Именно поэтому военную службу в государстве на протяжении веков в основном несли кочевники.

Таким образом, с одной стороны, шахское правительство стремилось усмирить края, где обитали кочевники, обеспечить безопасность государства и обложить налогами население. С другой стороны, сама милиция — местная стража, этого не хотела, так как нападения на племена — это очередной грабеж, в чем были заинтересованы солдаты, не получавшие жалования и вынужденные сами обеспечивать свое существование. Отметим, что в начале XIX в. зачастую само персидское правительство санкционировало грабежи и набеги кочевников на территории России — в Карабахе[227].

Туркменские племена, чтобы разорвать этот замкнутый круг, часто соглашались со всеми требованиями персидского правительства, но не надолго. И после ухода шахских войск продолжали совершать набеги на Астрабадские селения. Об этом ярко свидетельствуют архивные материалы. Характерный случай описан в «Записке о племени Даз» от 7 марта 1898 г.[228] Даз — одно из многочисленных туркменских племен, обитавшее на восточной окраине Астрабадской провинции, численностью до 1 тыс. семейств[229]. Не надеясь на правительственную помощь, почти каждая деревня в Астрабаде была обнесена рвом, через который имелся лишь один вход. Жители, будучи не в состоянии оказывать открытого сопротивления и удерживать грабителей, тем не менее, устроили засаду, укрыв там лучших стрелков. Когда туркмены с награбленным имуществом возвращались из деревни, из засады было сделано несколько залпов, убит при этом 27 человек, в том числе и предводитель. Туркмены бежали, бросив добычу, но по пути напали и ограбили другую деревню[230]. У туркмен, как и у других кочевников, не существовало нравственных категорий, в европейском значении этого слова. Косоговский приводит в качестве подтверждения туркменскую пословицу, которая гласит: «Если сильнейшие тебя, грабят кибитку твоего отца, то присоединяйся к грабителям, ибо в каждом грабеже ты должен иметь свою долю»[231]. Руководствуясь этим положением, кочевники, как правило, сводили счеты между собой, преследуя единственно доступную для них цель — получение наживы путем грабежа. Однако безусловными объектами признания и отчасти поклонения, для кочевников являлись два главных импульса: преклонение перед сильнейшим и «кесмат», т. е. судьба, предопределение.

Ситуация в регионе осложнялась в связи с присоединением к России Туркестанского края, и превращением его в Закаспийскую область, через которую уже проходили российские железные дороги. Вопрос о туркменских племенах ямутов, населявших Мерв и берега Теджена, стоял достаточно остро[232]. Существовавшее в юго-западной части Закаспийской области положение было сопряжено с большими неудобствами, по причине периодических перекочевок ямутов из области в пределы Ирана, где находились их зимние стойбища и пахотные земли и обратно. Этими перекочевками ямуты пользовались, чтобы уклониться от уплаты российским властям податей, и, вместе с тем, во время своего пребывания на персидской территории, они совершали набеги на оседлое население Астрабадской провинции. Будучи не в силах обуздать своеволие туркмен, астрабадские власти, после перехода кочевников в российские пределы, обращались к закаспийскому начальству с требованиям и о возвращении награбленного имущества. Кочуя в степях до самого Атрека, составлявшего границу между Россией и Персией, но не составлявшего границы для туркменских племен, свободно передвигавшихся по территории и получивших название «двуданников»[233]. Помимо этого, персидское правительство предъявляло претензии по поводу другого туркменского племени гоклан, ранее оттесненное за реку Атрек, которое возвращалось на прежнее место жительства и поступало в российское подданство. В этих переходах персидское правительство усматривало явное нарушение конвенции 1845 года о переселении, заключенной между Россией и Персией[234]. К тому же, 4 влиятельных хана и 16 старшин различных мервских племен неоднократно присылали прошение русскому посланнику в Тегеране, в котором ходатайствовали о принятии мервского населения под покровительство России, и обязывались подчиняться русским распоряжением[235]. К концу XIX в. эти вопросы не были разрешены, что являлось объектом разногласий между двумя государствами.

При формировании иррегулярных частей, главным тормозом реформирования являлись сильные патриархально-родовые начала, освободиться от которых стремились практически все правители Персии XIX в. Ни одной из иррегулярных частей правительство не могло по своему желанию или расчету назначить начальника из другого племени. Часто во главе подобных иррегулярных частей числились дети или люди, совершенно не подготовленные и не имеющие никакого отношения к службе. Большинство из которых «вообще ни к чему не способные, непокорные и враждебно настроенные против правительства»[236]. Особенно жестко патриархально-родовые начала почитались среди тюркских племен Иранского Азербайджана и Мазандерана. Они ни при каких обстоятельствах не допускали к себе в качестве начальника человека из другого племени.

Характеризуя иерархию подчиненности среди тюркских и курдских племен, Косоговский отмечает, что они, признав только одного старшего начальника, в большинстве случаев, всецело ему повиновались, служили сравнительно охотно[237]. При этом, однако, промежуточной иерархии или вовсе не признавали, если же, в силу обстоятельств, признавали весьма условно и неохотно. В глазах племен существовал только один старший «ага», т. е. господин. Местные начальники, в свою очередь, употребляли все усилия для поддержания собственного авторитета и повиновения подчиненных.

Отсутствие привязанности, почитания и признания центральной власти в лице шахского правительства иррегулярной частью войска объясняется тем, что в Иране зачастую смена правителя — это не торжество той или иной личности над другой личностью, а дворцовый переворот, узко отражавший приоритеты той или иной группировки, не предполагавший коренных государственных преобразований. Солдаты твердо знали только одно, что если для них есть что-либо неизменное, то это их командиры[238]. В руках командиров сосредотачивался весь их экономический и домашний быт. У племен, населявших Иран, привязанность не распространялась дальше горной долины или котловины, т. е. к месту проживания. Поэтому европейских представлений об обязательствах к государю, престолу, либо отечеству у них не было[239]. Однако общность религии сглаживала и отчасти возмещала у племен отсутствие этих понятий. Шиизм — доминирующая в Иране форма ислама, а шиитский фанатизм как бы заменял собой мало развитый патриотизм. Кочевники и горцы были воинственными, часто агрессивными, но, в общем, по замечанию русских офицеров, несравненно честнее и благороднее оседлого земледельческого населения. Исключение составляли курды — сунниты, о преданности которых кому бы то ни было, говорить не приходилось, так как племена и роды, которые вели кочевой образ жизни, вообще не признавали над собой никакой власти и часто игнорировали государственные границы, признавая за собой господствующее положение в регионе[240].

Итак, в последней четверти XIX в. иррегулярное войско Ирана состояло из иррегулярной конницы кочевых племен и территориального ополчения или милиции провинций. Государство Иран представляло собой собрание разобщенных провинций, с плохо развитыми путями сообщения. Происходящая отсюда значительная независимость власти ханов кочевых племен представляла постоянную опасность для шахской власти, учитывая тот факт, что предводители племен могли выставить до 150 тыс. всадников[241]. Иррегулярное войско сохраняло традиционную организационную структуру, ополчение подразделялось на тысячи, сотни и десятки. Однако такое деление войска носило условный, номинальный характер. Боевой единицей в иррегулярном войске был дасте, то есть отряд, во главе которого стоял сертип или серханг. По своим боевым качествам кавалерия кочевников качественно выделялась из всего войска, но собирать ее было очень трудно. Несмотря на то, что ополченцам со стороны государства было назначено определенное жалование и довольствие, которого, в большинстве случаев, они не получали. Лишенные жалования и довольствия ополченцы занимались грабежом собственного населения. Не неся постоянной государственной повинности, служа исключительно личным интересам, ханы могли собирать, либо распускать военную силу по своему усмотрению, зачастую в ущерб правительственным нуждам. После создания регулярной армии, численность иррегулярной кавалерии заметно сократилась. Кавалерия кочевников не прекратила своего существования, однако надежду на помощь со стороны кавалерии кочевников шахское правительство могло реализовать только в случае их сочувствия войне.

2.2. Характеристика частей регулярной армии Ирана в конце XIX века

Регулярные части начали создаваться в начале XIX в. принцем Аббас-Мирзой, который убедился в полной непригодности ополчения, по ряду столкновений с русскими отрядами, несмотря на численное превосходство. Аббас-Мирза решил создать армию по образцу регулярных западноевропейских войск[242]. Но, позаимствовав у европейских государств новую организацию, введя во вновь созданные части европейский строй и обучение, реформатор в корне не изменил системы комплектования, управления и командования армией[243]. Этим и объясняется, что дело преобразования армии не пережило своего творца и иранская армия к концу XIX в. была все та же, что и в начале века.

Состояние регулярной армии Ирана в последней четверти XIX в. было таковым, что она не представляла сколь-либо существенной силы. Она формально состояла из кавалерии, артиллерии и пехоты, которые были снаряжены, одеты и обуты в какой-то степени по европейскому образцу. Согласно мобилизационным реестрам иранского правительства, численность регулярной армии составляла 150–200 тыс. человек[244]. Однако, по оценкам российских военных специалистов, которые опирались на свои полевые исследования, действительный наличный состав кавалерии, пехоты и артиллерии, составлял не более 50 тыс. человек[245].

Регулярная кавалерия — гвардия голямов являлась особым военным подразделением, призванным охранять шаха. Создание гвардии голямов было вызвано тем обстоятельством, что иррегулярное ополчение собиралось только временно, и не всегда оно было надежным и боеспособным. Шахские голямы составляли наиболее привилегированную часть иранской армии. Голямы пользовались большими правами и уважением, из-за чего, со временем, в большинстве случаев их ряды пополнялись уже выходцами из влиятельных семей. Гвардия голямов была в материальном отношении наиболее обеспеченной частью иранской армии. Помимо жалования, голям имел и другие, дополнительные источники дохода, в частности, фиксированное вознаграждение, которое он получал за доставку подарков, во время сбора податей или же за исполнение различных поручений. Таким образом, кроме исполнения военных функций, голямы исполняли и определенные функции, связанные с гражданской службой. Конные голямы в течение долгого времени считались одной из самых боеспособных и верных воинских частей, до тех пор, пока не была организована казачья бригада. Вот как описывает смотр голямов, произошедший 29 декабря 1880 г., первый командир казачьей бригады А. Домантович: «Кавалерия в числе около тысячи человек была расположена в одну линию, состоящую из рядом стоящих всадников с произвольным интервалом (от двух до пяти шагов). В этой линии можно было заметить некоторое деление на части, неодинаковой численности, отличающееся мастью и качеством лошадей. Люди большей частью молодые, здоровые на вид. После объезда шахом всей линии, кавалерия по частям была пропущена в карьер (так в оригинале. — О. К.), в частях не было заключено никакого порядка: некоторые скакали более или менее сплошной массой, другие же узкой растянутой линией. Были слышны громкие разговоры»[246]. Личный конвой нового шаха Мозаффар-эд-Дина, сопровождавший его в 1896 г., по замечанию В. А. Косоговского, «образец отрицательной воинской дисциплины»[247]. Во время проезда по городу, голямы сопровождали шаха, но едва Мозаффар эд-Дин выехал за пределы города, конница тотчас рассыпалась по сторонам, учиняя безобразия и поборы среди мелких торговцев и лавочников, действуя совершенно свободно и безнаказанно. Вероятно, к концу ХIХ в. данные всадники и составляли общее число голямов, которые представляли собой довольно слабую и незначительную военную силу, не выполнявшую адекватно даже свою прямую обязанность.

Артиллерия «топхане» в последней четверти XIX в. также представляла самое слабое звено иранских вооруженных сил и сохраняла старую, громоздкую организационную структуру. Личный состав артиллерии по официальным сведениям состоял из 15 батальонов и 34 полков, из которых большая часть только на бумаге[248]. Она была вооружена устаревшими, пришедшими в негодность орудиями разного образца и калибра, что значительно ограничивало возможность их использования. Отливались пушки на литейных заводах в Исфагане, Ширазе, Тавризе и Мешхеде. Арсеналом или артиллерийским парком управлял топчибаши, артиллеристы именовались топчи («топ», т. е. мяч, ядро). Говоря об артиллерии и ее месте в иранской регулярной армии, необходимо помнить, что она выполняла лишь вспомогательные функции и не могла решать самостоятельные боевые задачи. Чаще всего она использовалась при осаде или защите крепостей. Как правило, пушки составляли необходимый атрибут каждого крупного города и крепости. В иранском войске был распространен род малокалиберных пушек — фальконетов (замбурак), которые устанавливали на спинах верблюдов. Для производства выстрела из этой экзотической и антикварной для конца XIX в. пушки, по команде пушкарей верблюды ложились на землю, после чего пушкари производили выстрелы из своих фальконетов. С артиллерией был связан и курхане, т. е. арсенал, в котором изготовляли порох, ядра, снаряды и т. д.

Вот как описывает артиллерию и тегеранский арсенал в конце XIX в. путешественник, бывший тогда слушателем курсов восточных языков Н. П. Мамонтов (цитирую на языке оригинала. — О. К.): «Артиллерия имела всего около 200 орудий, как правило, бронзовых, заряжаемых с дула; лафеты, передки, колеса, все находилось в плачевном состоянии. Начиная со старинных гладкоствольных медных орудий, упавших на землю со своих прогнивших и разломавшихся лафетов, продолжая рядом бронзовых орудий, подаренных Персии Екатериной II, стоящих на той же площади на каменном постаменте, и заканчивая бронзовыми орудиями Ухациуса, австрийской модели, заключенными в складах и арсеналах. Вся персидская артиллерия была непригодна к боевой стрельбе. С другой стороны, в арсеналах хранилось до 48 скорострельных полевых и горных орудий Шнейдер-Крезо, системы Канне, с полным боевым комплектом, со сбруей, всеми запасными частями, эшелонами зарядных ящиков (совершенное вооружение того периода). Однако среди личного состава артиллерийских команд не было ни одного человека, кто мог бы помочь разобрать всю эту технику, сваленную в хаотическом беспорядке, без номеров на ящиках прямо во дворе Тегеранского арсенала, который располагался в центре города. Арсенал занимал достаточно большую площадь, огороженную валом и глубоким рвом. Повсюду в беспорядке кучами были свалены друг на друга деревянные ящики с оружием. В сухом амбаре на каменном полу складировали ящики с порохом со снарядами для старой и новой артиллерии. В другом амбаре находился целый артиллерийский музей — тянулись столы с картечью, лежали грудами чугунные шаровые бомбы, свалены ружья всех систем мира и ящики патронов. В этом хаосе не смог бы разобраться даже подготовленный человек, и тем более не в состоянии были этого сделать офицеры и солдаты регулярной иранской армии. Отчетность велась очень аккуратно, но довольно бестолково, при выдаче патронов в полки, что было крайне редко, пересчитывались патроны поштучно, даже если они были запечатаны в упаковке. При этом часть патронов утаивалась и затем продавалась на базаре. В отношении хранения и безопасности арсенал не отвечал соответствующим требованиям безопасности: слабый караул, единственная деревянная дверь с навесным замком, сторожа гуляли с курительными трубками рядом с пороховыми ящиками»[249]. Только везение и случайность позволяли избегать крупных происшествий на арсенале. Причиной сложившегося положения вещей являлось всеобщее невежество офицерского и рядового состава.

Косоговский упоминает о том, что на вооружении персидской армии имелся броненосец «Персеполис». Первоначально командиром был немецкий офицер, но в 1893–1894 гг. он уехал, сдав командование сертипу Ахмед-ага. С командиром немцем уехали и его подчиненные, остался только инструктор-машинист. Экипаж «Персеполиса» состоял из команды 80-ти матросов, 40 артиллеристов, на вооружении имелось 8 пушек. В военных целях броненосец не применялся, но персидское правительство нашло ему довольно оригинальное употребление, используя для взимания податей с островов в Персидском заливе[250]. В том случае, если остров был «защищен» песчаной отмелью, «Персеполис» прибегал к шрапнели, и непокорные жители мгновенно покорялись[251]. Военного флота на Каспийском море Персия, согласно Гюлисанскому договору 1813 г., не имела права содержать[252].

Комплектование регулярной пехоты — «пийаде» основывалось на территориальной системе. Хотя существовал шахский фирман, по которому в регулярную армию можно было брать 2 % населения[253], в действительности, наборы производились по провинциям, округам, городам и селениям совершенно произвольно, не сообразуясь с количеством населения. По этой причине тягость воинской повинности распределялась неравномерно, некоторые округа выставляли большее, другие — меньшее количество рекрутов, чем следовало бы при правильной разверстке, принимая во внимание количество вносимых податей[254]. Вся исполнительная часть по призыву новобранцев лежала на губернаторах округов. При объявлении призыва повсюду раздавались жалобы, так как судьба сарбаза — персидского солдата, как правило, была непривлекательна. Обычно община решала, кому идти на службу. При этом члены общины вскладчину платили вознаграждение рекруту или его семье. Эта плата — ханевари составляла от 3 до 20 туманов в год, средней величиной являлось обыкновенно 8-10 туманов[255]. Однако сарбаз не мог быть полностью уверен, что получит причитавшуюся ему сумму, так как община в большинстве случаев переставала платить. Хотя по закону срок воинской службы считался двенадцатилетним, фактически сарбаз нес службу пожизненно в случае, если ему не удавалось накопить денег на покупку увольнения у своего командира или найти себе замену[256]. В результате, в армейских рядах одновременно находились подростки и старики. Не подлежали призыву на службу представители маргинальных для Ирана конфессий — христиане и евреи, а также возделыватели казенных земель[257].

Персидская регулярная армия состояла из 10 тумани — дивизий, каждая под командованием эмир-тумана. Каждая дивизия делилась на 10 фоуджей — полков по 800 человек[258]. Теоретически, в течение трех лет, каждый сарбаз должен был проводить два года на службе и один год в отпуске. В действительности же, более половины полков были распущены по домам, а находившиеся на службе, имели от 1/4 до 1/3 положенного состава. Однако отпуск не следовало понимать в его истинном значении. По замечанию Косоговского, «в Персии это не отпуска, а смена, или временное увольнение воинских частей от действительной службы, в полном их составе, то есть и командир, и офицеры, и штаб, и нижние чины»[259]. Фоуджами, как правило, командовали главы или члены наиболее влиятельных и богатых семей. Должность полкового командира передавалась по наследству. Очень редко в качестве командира был «чужак», и если это случалось, то его командование было непродолжительным. Очевидно, «что персидский солдат не мог отделить понятия о своем строевом командире, и от одновременного представления о своем помещике: с ним он на службе, с ним он и возвращается к своему домашнему очагу, где будет продолжать подчиняться и работать на него также, как это делал на службе»[260]. Таким образом, в понимании и видении обстановки, для сарбаза происходила лишь перемена места, но не личной зависимости. Учитывая наследственность должности полкового командира, иногда фоудж вверялся в командование ребенку. Неоднократно отмечалось, что офицерами были 11-12-летние мальчики.

Необходимо принять во внимание тот факт, что главным пороком персидской системы управления была сохранившаяся продажа чинов и должностей. Помимо наследования офицерских должностей, звания можно было также приобрести. Ни одно назначение, ни одно повышение офицера по службе не обходилось без взятки. При этом чины в персидской армии получались своеобразно: от наиба (прапорщика) до султана (капитана) жаловал чины сертип (генерал); от султана до сертипа — Наиб-ос-Султан (военный министр), а генеральские чины жаловались самим шахом. Высокое звание сертипа, например, обходилось в сумму от 2 до 10 тыс. рублей[261]. В связи с тем, что поощрение и производство в чины находилось в руках у полкового командира, эта должность была доходной и покупалась очень охотно. Вследствие этого часто случалось, что место покупалось человеком, никакого отношения к военной службе не имевшим. Право командования фоуджем, а часто и несколькими одновременно, обходилось недешево. Затратив крупную сумму при вступлении на должность, командир полка должен был позаботиться запас для новых взяток. Упомянутое выше увольнение нижних чинов в отпуск являлось самым крупным и верным источником доходов. Сарбаз, в свою очередь, вносил несколько туманов за возможность предоставления отпуска и вынужден был оставлять все причитавшееся содержание в пользу командира. Произвол, предоставленный командирам фоуджей, разрешатся и младшим офицерам. Младшие офицеры также увольняли за деньги известное число чинов и удерживали в свою пользу большую часть казенного содержания. Итак, высшие должности, ввиду их наследственности, по большей части оставались в руках персидской знати, а низшие должности обыкновенно замещались людьми среднего или низшего сословий. Само персидское правительство по причине неудовлетворительного финансового обеспечения регулярной армии вынуждало командиров увольнять солдат, нередко целыми частями.

По мнению большинства русских офицеров, командный состав персидских войск находился, на довольно низком уровне развития и образования, как общего, так и военного. Персидский командный состав не был знаком не только с военной наукой, но зачастую с грамотностью[262]. От него требовалось лишь знание команд и ружейных приемов. Храбрость и заслуги почти никогда не вознаграждались, отчего армия была полна неспособными офицерами, лишенными, по замечанию русских офицеров, энергии и воинского честолюбия. В армии не наблюдалось прогресса и развития. Однако в Персии все же имелись две военные школы для подготовки офицеров, но в них не было определенной программы преподавания и все зависело от вкуса преподавателя. Иранское правительство так и не смогло организовать подготовку военных специалистов в училище Дар-оль-Фонун, более чем за 20 лет училище не дало армии ни одного офицера. Несмотря на то, что обучение было поставлено солидно и основательно, оно не отразилось на составе персидских офицеров. Выпускники, окончившие училище, поступали на службу в различные ведомства, за исключением военного[263]. Но нужно было отдать справедливость Наср-эд-Дин шаху и его сыну, имевшего должность военного министра, что с их стороны были предприняты усилия поднять образовательный уровень офицеров посредством правильно организованного обучения. С этой целью шахом после путешествия в Европу в 1878 г. была учреждена королевская школа, по образцу французского лицея, с военным отделом, в котором военные науки преподавались двумя прусскими офицерами[264]. В начале 80-х гг. в артиллерийском классе было 30 кадетов, а в пехотном — 45. Неудовлетворенный этим учреждением, Наиб-ос-Султан в 1885 г. учредил также штабную школу (Staff College) со 150 кадетами, выпускники которой получали звание полковника и право командовать батальоном[265]. В данных учебных заведениях занимались дети самых знатных фамилий, чтобы быть впоследствии деятельными и полезными офицерами. Но недостаток системы и дурное преподавание постоянно меняющихся учителей мешали достигнуть намеченной цели. Даже часто располагая хорошими инструкторами, персидское командование, по убеждению современников, в силу личных счетов и самолюбия, не желало отдавать сарбазские войска под командование иностранцам, и тем самым закрывали себе выход к военному развитию. Путь пополнения офицерского состава за счет предоставления возможности сарбазам дослужиться до офицерского звания полностью исключался. Учитывая обстановку, когда большая часть личного состава фоуджей находилась в официальном или неофициальном отпуске, сама мысль об организации обучения в армии представлялась нереальной. Из шести военно-учебных лагерей, которые были расположены в: 1) Тегеране, 2) Азербайджане, 3) Персидском Ираке, 4) Хорасане и Сеистане, 5) Горгане, 6) Фарсе, Кермане и Исфагане, обучение сарбазских частей проводилось только в Тегеранском лагере и только в летние месяцы, так как только там находились инструкторы. Для обучения в лагере отводилось 2 часа в день. Вместе с тем солдат не обучали в праздничные дни, по пятницам и понедельникам, а также в ненастную погоду. Однако если назначались какие-либо смотры или маневры, то сарбазы предпочитали для этого именно пятницу, так как в этот день они не торговали на базаре, не меняли денег и потому «не теряли драгоценного времени»[266]. Если же смотры назначались в торговые или рабочие дни, то можно было наблюдать, как сарбазы по одиночке весьма искусно уходили с места смотра. Такая система обучения была недостаточной и поверхностной. Очевидно, что данная система военной подготовки желаемых позитивных результатов не приносила.

Не менее серьезным недостатком персидской армии необходимо признать разнородность и разнокалиберность вооружения. Так, например, на вооружении у сарбазов в это время находилось 8 тыс. ружей системы Шапсо, 30 тыс. нарезных, устаревшего образца, переделанных позднее по системе Шнайдер; 20 тыс. нарезных французских ружей системы Минье и 20 тыс. гладкоствольных ружей Бердана разного калибра. Меньшая часть сарбазских войск была вооружена новыми ружьями, у остальной части на сооружении были нарезные и гладкоствольные, кремневые и оснащенные ударным механизмом ружья старого образца[267]. Сарбазов не обучали владению оружием, в результате чего большинство ружей выходили из строя. Сарбазы не занимались огневой подготовкой, не разбирали и не собирали табельного оружия, не чистили его и не умели использовать. Стрельба, ввиду экономии и неумения пользоваться оружием, не производилась; о каких-либо маневрах не могло быть и речи, так как часто присутствовала всего лишь четверть наличного состава фоуджей, а иногда и меньше. Дисциплина в войсках была очень слабой и рядовые сарбазы, по мнению Н. П. Мамонтова, как правило, смотрели на своих командиров враждебно. На действительной службе войска скорее развращались, чем приобретали военные навыки, были очень распущены.

Финансовое управление армией фактически было подчинено произволу и беззаконию. Материальное обеспечение являлось одной из самых плачевных характеристик персидской армии. Выдача жалования представляла собой довольно сложный и бюрократически запутанный процесс. Военный министр с определенным числом чиновников вел ведомость денежных окладов каждого офицера с подчиненным ему полком. Выдававшиеся квитанции на получение жалования представлялись военным министром на утверждение шаху. Шах, в свою очередь, указывал, из какого источника следовало получить денежные суммы. Каждая из данных квитанций должна была быть снабжена печатями 14-ти высших сановников и представлена главному казначею, который старался погасить квитанции как можно позднее, чтобы получить проценты от казенных сумм, отдавая их в рост ростовщикам[268]. Только лишь за значительную взятку казначей своевременно мог выдать причитающуюся сумму военному ведомству. Эти взятки затем последовательно брались всеми чинами управления. Когда же остатки сумм доходили до полковых командиров, те, в свою очередь, деньги присваивали себе, а сарбазам выдавали продовольствие в виде овощей, реже пшеницы[269]. Таким образом, жалования, пайков и предметов обмундирования персидский солдат практически не получал вовсе, и был вынужден сам зарабатывать себе на пропитание, даже состоя на действительной службе[270]. Летом, как правило, 3/4 сарбазов, из числа призванных на действительную службу, находились в отпуске или самовольной отлучке для добывания себе средств к существованию. Они участвовали в полевых работах, мелкой торговле и т. д.[271] Заметим, что не только офицерство, но и нижние командные чины старались присвоить себе как можно больше тех средств, которые отпускались на армию. Сарбаза редко можно было встретить в полном обмундировании. По положению каждому солдату следовало выдавать ежегодно 2 комплекта верхней одежды из хлопчатобумажной материи и сукна, 2 пары сапог, каждые 2 года. При роспуске полка по домам, полагалось выдавать 6-месячное содержание на поправку хозяйства в деревне[272]. Однако на практике обмундирование выдавалось крайне редко, а содержание никогда. Обычная невыдача форменной одежды пополнялась собственной, притом подбираемой самим сарбазом. Довольно комично описывает полковник Косоговский выдержку из ordre du jour (распорядок дня) сарбазов по случаю приезда генерала Куропаткина в Иран в 1895 г.: «не надевать по трое и четверо штанов, а под мундиры — пестрые сардари (национальная одежда), длиннее мундиров…От каждой части наряжается по одному взводу из наиболее видных и чисто одетых. Носить короткое платье считается неприличным, поэтому мундир австрийского образца, да еще с пригонкой в талии между поясницей и лопатками, обнажая сзади грязное белье… возбуждает насмешки жителей и особенно духовенства. Чтобы уничтожить подобное неприличие, сарбазы сшивают фалды своих мундиров белыми суровыми нитками, а под мундиры поддевают разноцветные пестрые сардари»[273]. Между рядовыми чинами царили недоверие и разногласия. Когда солдаты отлучались из казарм, то надевали на себя все те вещи, которые у них имелись (как то: жилеты, фуфайки, куртки, 3–4 пары штанов и др.) из-за боязни того, что товарищ может украсть что-то и продать. Одетые в «изодранную фантастическую форму», в таком виде сарбазы вызывали издевки у местных жителей[274]. Принимая во внимание дискомфорт, испытываемый сарбазами, говорить о боеспособности, силе и мощи такого войска не было оснований.

Сарбазы, в свою очередь, чувствовали безнаказанность и отсутствие над ними контроля. Все это выливаюсь в безобразия на базарах, улицах и других общественных местах. На базарах, проходя мимо лавок, сарбазы хватали зелень, фрукты и другие мелкие товары. Лавочники не пытались жаловаться, зная, что положительного результата не будет[275]. Поход или продвижение из одного гарнизона в другой являлось настоящим набегом сарбазов на местные деревушки. Вот как описывает передвижение сарбазов Н. И. Березин: «Погрузив свои никуда негодные ружья на мулов, солдаты рассыпаются по сторонам дороги и просто-напросто грабят сады и огороды, останавливают проезжих, требуя табак, гашиш, деньги. Завидев это воинство издали, все спешат свернуть подальше с дороги, а несчастные крестьяне беспомощно стоят и спокойно смотрят, как плоды их труда топчут и суют в мешки»[276]. Это происходило потому, что запаса продовольствия не было, и сарбазы питались кто как мог, в большинстве случаев посредством грабежа местных жителей, которым, вследствие этого, войска были ненавистны. Известны случаи, когда крестьяне, чтобы не допустить войска на свою территорию, разбирали мосты[277]. Вообще сарбазы на современников производили впечатление тяжелое и жалкое.

Однако нелестные, подчас комичные оценки боеспособности персидской армии никоим образом не относились к личным качествам сарбазов как воинам. О персидском солдате знатоки дела отзывались с величайшей похвалой: «Он прекрасно сложен, ловок, терпелив и вынослив; воздержание в пище — одна из его добродетелей, находчивость и наблюдательность часто поражали европейцев Персидский солдат обладал ценными для пехотинца качествами: он легко переносил всевозможные лишения, продолжительные переходы и не поддавался усталости. И, несмотря на все это, персидская армия всех времен так же легко обращалась в бегство, иногда даже перед самым ничтожным греческим или арабским полком, как и храбро сражалась»[278]. По неоспоримому мнению русских офицеров, персидская регулярная армия комплектовалась прекрасными рекрутами, из которых при способных офицерах и небольших усилиях со стороны администрации можно было бы создать за короткое время отличные войска. Всякая попытка приступить к основательной организации вооруженных сил парализовывалась отсутствием организации отбывания воинской повинности, бессилием центрального правительства в Тегеране по отношению к самостоятельности различных провинций и, наконец, хроническим недостатком денежных средств.

Если говорить об отношении войск и власти, то отчетливо было видно, что преданность шаху не только сарбазов, но и голямов была более чем сомнительной: им было безразлично, кто сидел на престоле и существовал ли такой вообще.

В. А. Косоговский в своем секретном донесении в Генеральный Штаб в 1897 г. сообщает о сборе пехотного лагеря, инициированного персидским военным министром Фарман-Фармой. Донесение позволяет наглядно представить степень боеспособности и боеготовности регулярной армии. Пехотный лагерь, собранный впервые после многих лет, разбили в 8–9 верстах от Тегерана. Место, выбранное для лагеря, было неровным, каменистым, и, учитывая время проведения мероприятия — август, находилось на самом солнцепеке Вода, проведенная к лагерю, была мутной и грязной. Сарбазы помещались в палатках, размещаясь прямо на земле[279]. В лагере находилось всего лишь 3 фоуджа, остальные войска были стянуты лишь ко дню шахского смотра (7 августа 1897 г.). Фарман-Фарма хотел стянуть в лагерь весь Тегеранский гарнизон, но сарбазы наотрез отказались идти в лагерь до тех пор, пока им персидское правительство не выплатит задолженность. Упомянутые фоуджи Фарман-Фарма заставил придти, прибегая к следующим уловкам: фоудж Харагани прибыл потому, что его командиром был адъютант начальника Главного Штаба Баши-Везир-Низам. Фоудж Фарагани пришел потому, что командиром его являлся сын друга Фарман-Фармы. Фоудж Ардебиль-Мяшкин прибыл из Ардебиля в Тегеран, и ему было сравнительно легче подняться из города в лагерь, чем другим фоуджам, окончательно обосновавшимися в Тегеране[280]. Однако и этот фоудж был привлечен в лагерь хитростью военного министра: фоудж Ардебиль был назначен в составе гарнизона города Кермана, Фарман-Фарма предложил на выбор — или перемещаться в Керман в августе по невыносимому зною раскаленных пустынь, или же идти осенью, когда будет прохладно, но за это отбыть в лагерь. Ардебильцы предпочли последнее. Даже конница голямов не пожелала выйти из города в лагерь, в связи с неуплатой содержания и недостатком снаряжения, но все же была выведена из Тегерана лишь накануне шахского смотра.

Самыми упорными оказались артиллеристы, подстрекаемые самим начальником артиллерии сардаром Амин- Низам-Амир Топхане, имевшим личные счеты с Фарман-Фармой. Артиллеристы категорически потребовали выплаты всей задолженности, в том числе и су точных — «джире», никакие уговоры и торги военного министра не подействовали[281].

В лагере не было организовано централизованного питания, сарбазы, получая суточных 5 шаи (0,5 копеек) в день, да и то нерегулярно, жили впроголодь, питались преимущественно фруктами и зеленью. При этом утром и вечером, по 8 часов в сутки, персидские офицеры проводили занятия, заставляя полубосых сарбазов, в зимних мундирах, ввиду отсутствия летней формы, маршировать по камням. Сложились такая ситуация, при которой сарбазы не только не получали причитавшегося им жалования, но и не имели возможности заработать себе на пропитание.

Результат подобного отношения был более чем очевиден: массовые болезни сарбазов, без получения какой бы то ни было медицинской помощи, и в итоге повальная лихорадка, которая спровоцировала распространение эпидемии брюшного тифа, о котором ни шах, ни посетители европейцы не подозревали[282]. Плюс ко всему холодные ночи, следовавшие за знойными днями, уносили из сарбазского лагеря не менее трех человек в день. При этом хоронили умерших солдат в окрестностях лагеря, не соблюдая мер предосторожности.

Накануне и в день смотра, к лагерю начали стягиваться длинной, нестройной вереницей сарбазы из Тегеранского гарнизона. Не только офицеры, но и многие командиры частей, приезжали и уезжали на ослах и мулах, сидя, как иронически подметил Косоговский, по чинам в 1, 2 и даже 3 класса, т. е. по одному, по двое и по трое на одном животном[283]. Заметим, что животные для горной артиллерии «топхане-кухестани», были наняты лишь на время смотра, прямо на базаре у погонщиков вьючных животных. Во время самого смотра шаху был продемонстрирован церемониальный марш, который, по замечанию Косоговского, не выдерживал никакой критики. После этого Фарман-Фарма представил шаху в качестве новинки гимнастические упражнения, которые включали в себя следующие упражнения (передается язык и стиль оригинала. — O. K.): «лазания по шатающимся столбам; прыжки через деревянную кобылу, на которую, за неимением подъемных приспособлений, клали по 4 сарбаза, прыгали также через верблюда; неумелое фехтование на ружьях; перемещение на ходулях; живые пирамиды из 15–20 человек»[284]. Важно заметить, что среди гимнастов сарбазов не было, это были переодетые воспитанники военного училища. Итак, данный пехотный лагерь олицетворял собой общее состояние не только регулярной армии, но и всей государственной структуры Ирана. Заметим, что выделенная часть денег для смотра, на 9/10 была присвоена Фарман-Фармой и, естественно, не дошла до назначения. В результате, шах отстранил Фарман-Фарму от должности военного министра[285].

Таким образом, в персидской регулярной армии повсюду была видна беспорядочность: при комплектовании, в обеспечении оружием, обмундированием и снаряжением, в службе, назначении на должности, в учреждениях и в администрации. При данных условиях невозможно было требовать, чтобы поведение войск не являлось таковым. Понимая и предвидя последствия данной ситуации Наср-эд-Дин шах в 1879 г. выразил желание и предпринял попытки к преобразованию персидской армии[286]. На аудиенции, данной шахом высшим сановникам государства, был приглашен инструктор казачьей бригады А. Домантович. Шах признавал недостатки в управлении всем государством, в том числе и о полном разладе, существовавшем в войсках. «Всеми иностранцами признается, — говорил он, — нами же в особенности, отсталость Персии как в гражданской, так и военной жизни, отсутствие определенных правил, законов, устанавливающих всякие служебные отношения, есть существенная причина этого. Поэтому имеется крайняя необходимость заняться приведением всего в порядок, созданием кодекса, определяющего действия на всякий случай. Но сразу переделать все нельзя, а потому, оставляя пока в стороне гражданскую часть, приказываю назначенной комиссии сановников разработать все вопросы, касающиеся армии, и выработать основы для организации ее, определить точные правила для всякого рода деятельности, всех ее чинов, начиная с военного министра и до рядового. Одним словом, все это необходимо для издания полного военного кодекса»[287]. Организационной комиссии было назначено собираться для заседаний 3 раза в неделю по 6 часов в день. На первом же заседании ее члены продемонстрировали непонимание целей, которые шах выдвинул в своей речи. Введенные в заблуждение названием «военного кодекса» и придавая узкое значение этому слову, персидские государственные деятели — члены комиссии думали сначала приступить к системе наказаний за служебные упущения. Затем в комиссии произошло осознание того, что наказывать служащих можно лишь тогда, когда им платят за службу. После этого комиссия перешла к определению денежных окладов разным военным чинам. Таким образом, увлекаясь несущественными деталями, прошли, по наблюдению А. Домантовича, 2–3 заседания. На одном из заседаний председатель комиссии выразил желание, чтобы русский офицер высказал свое мнение о предмете деятельности комиссии[288]. Мнение Домантовича было подано, получило всеобщее одобрение и представлено шаху, наряду с протоколами заседания комиссии. Следствием этого явился дестехат (собственноручное письмо шаха), круто повернувшее в другую сторону работу комиссии. Дестехат начинался словами: «Рапорт полковника Домантовича читал, перечитывал; заслуживает полного одобрения, очень хорошо и верно пишет… из протоколов же, представленных комиссией я ничего не понял и вижу, что она пошла по совершенно ложной дороге». Затем шах указал комиссии заняться решением основных вопросов, обратив первоначальное внимание на систему набора войск, срока службы и др.

Данный эпизод можно характеризовать двояко. С одной стороны, необходимость реорганизации регулярной армии была очевидной и реально постигалась не только шахом, но и всеми сановниками. С другой стороны, желание исправить ситуацию практически не имело положительного результата в связи с низким уровнем образованности и профессионализма высших государственных сановников. Общее осознание необходимости проведения военной реформы высказывалось даже консервативно настроенными лицами, в том числе и представителями духовенства. Персидские сановники, по мнению Домантовича, должны были быть лично заинтересованы в исполнении заветной цели Наср-эд-Дина, за которую он стоял достаточно последовательно в период всего своего правления. Действительно, постоянные попытки шаха достигнуть обновления армии, повлекли за собой наводнение Персии различными иностранными инструкторами, явно пользовавшимися незнанием и, соответственно, доверием персидских чиновников для достижения личных целей, не учитывавшими национальные особенности персов, но обладали большими амбициями. Высшим сановникам государства вменялось в обязанность доставать деньги для финансирования, по оценке А. Домантовича, «непрактичных манипуляций новаторов над персидскими войсками»[289]. Шах намеревался сделать ставку на национальный элемент. Однако, как свидетельствуют дальнейшие события, Наср-эд-Дину в итоге не удалось осуществить поставленную задачу.

Учитывая ситуацию, сложившуюся в Иране в последней четверти XIX в., и принимая во внимание особенности менталитета персов, А. Домантович в своей записке, представленной в комиссию, собранную Наср-эд-Дин шахом для преобразования персидской армии, дал нижеследующие рекомендации.

В первую очередь, военные законы, как и всякие другие по существу состоят из двух частей: 1) часть учредительная, т. е. собственно суть законов или обязательных требований и 2) часть, охраняющая эти учреждения или постановления, т. е. военный кодекс.

Создание военного кодекса в Персии в тех исторических условиях встречало определенные трудности. Во-первых, точные сроки службы нельзя было четко определить, так как их просто-напросто не существовало. В данном случае руководствовались обычаями и правилами, исторически сложившимися, которые даже не были отражены в каких бы то ни было законах. Устранить подобную практику, не меняя самой системы, не представлялось возможным. Во-вторых, сложившаяся иерархия подчиненности не позволяла формировать новые воинские части, основанные на иной организации, отличной от прежней. Таким образом, военным реформаторам необходимо было в точности знать старый порядок, или иначе — организацию существующей армии. Для выполнения данной задачи первостепенное значение имели сбор и обработка данных, относительно родов войск, существовавших в Персии, их число и состав.

Только опираясь на адекватную оценку ситуации в Персии, можно было разработать мероприятия, необходимые для выполнения осознанных целей по обеспечению внутренней и внешней безопасности государства. Поскольку почти половина набираемых войск оставалась при губернаторах провинций, это снижало численность воинских формирований, поступавших в распоряжение центра. По этой причине, Домантович предлагает исходить из того, что только половина существующих войск подлежит реорганизации в новую армию и должна быть в соответствии с требованиями, выработанными практикой армий европейских государств, обеспечена всем необходимым[290]. Определить количество войск можно было, сделав вывод из официальных статистических данных, которые в Персии отсутствовали. Общее мнение о необходимости проведения переписи для определения количества войск и способа его набора, указывало на несомненное значение этой переписи. С другой стороны реализация этого мероприятия, принимая во внимание огромную его трудность, вследствие уклонения жителей от контроля по причине замкнутого мусульманского уклада жизни, была невозможной. Выход из данной ситуации Домантовичу представлялся вполне очевидным. Общее количество существующих войск можно было определить, сообразуясь с большей или меньшей его надобностью в провинциях государства. Численность войск, исходя из данного подсчета, не превышала 50–60 тыс.[291], что и подтверждает данные, приведенные нами выше.

Еще одной трудностью для создания военного кодекса являлось всеобщее распространение воинской повинности. Один общий закон, примененный сразу ко всем провинциям и народностям, их населявших, неодинаково подготовленным к его исполнению, мог привести к беспорядкам и, как следствие, неисполнению. Чтобы установить единую систему набора, необходимо было собрать все имеющиеся сведения о провинциях, составить подробные правила относительно производства данных наборов, приема и сбора новобранцев, о распределении их по полкам, согласно распоряжениям военного ведомства и пр. Решение этой задачи представлялось также довольно затруднительным. Распространение всеобщей воинской повинности в Персии не применимо, да и было бы лишним, так как бюджет не выдержал бы.

Итак, к концу XIX в. в Иране регулярной армии, в ее истинном значении, не существовало. То, что носило это название, являлось не обученным, не подготовленным и совершенно неспособным нести воинскую службу. Такое состояние вооруженных сил вытекало непосредственно из всего государственного строя Персии. Грабеж казны и продажность военных чинов лежали в основании государственной системы. Практически не получая содержания, обираемые собственным начальством, персидские сарбазы влачили самое жалкое существование, вынужденные заниматься каким-либо ремеслом, мелкой торговлей, либо грабежом и разбоями. Массовые увольнения в отпуска сарбазов также не прибавляли боеспособности регулярной армии. На такой элемент персидскому правительству опираться было достаточно сложно. Для преобразования персидской армии были необходимы следующие элементы реформы: издание единого устава обучения, перевооружение по единому образцу, упорядочивание системы производства в чины и награждения, прочная организация регулярной пехоты, повышение уровня образования офицерского состава. Однако, в связи с тем, что в течение длительного времени на армию смотрели как на средство к обогащению, а не как на средство к защите государства, реорганизация регулярной армии представляла собой сложный и длительный процесс.

2.3. Русская военная миссия в Иране (1879–1917)

В последней четверти XIX в., когда иранская армия представляла собой феодальное ополчение традиционного типа, русские военные инструкторы, в отличие от всех иностранный военных миссий в Персии, сумели в короткий срок создать хорошо организованную и обученную воинскую часть, ставшую впоследствии единственным боеспособным соединением иранской армии, — т. н. Персидскую казачью бригаду.

Приглашение именно русских военных специалистов в Иран не было неожиданностью. Еще в 1878 г. по пути в Европу, шах проезжал через Ереванскую губернию, где он видел подразделения русской армии, расквартированные после окончания русско-турецкой войны 1877–1978 гг. Шах был впечатлен выучкой и доблестью русских казачьих формирований и принял твердое решение переформировать часть своих голямов (кавалерию) с помощью русских военных инструкторов.

Шах официально обратился к русскому правительству с предложением прислать военных инструкторов. К этому времени англо-русские отношения в Иране характеризовались обострением противоречий. Великобритания настойчиво стремилась к расширению своего влияния, и приглашение шахом русской военной миссии вызвало крайнее раздражение англичан. Российское правительство придало вопросу направления в Иран военных инструкторов большое значение, в виду того, что они, будучи агентами, обязаны были доставлять наиболее точные сведения о персидской армии[292]. Сведения о числе, составе, устройстве и расположении пехоты и кавалерии; о методах пополнения и усиления вооруженных сил, о снабжении оружием; о различных передвижениях войск, как произведенных, так и предполагаемых с объяснением истинных целей данных передвижений; о качествах и недостатках устройства и тактического обучения армии; о моральном состоянии войск; о деятельности иностранцев в Иране, в особенности же англичан[293]. Далее, в случае возможного конфликта Ирана с Турцией, на военного инструктора — агента возлагалось собирание сведений о числе войск, которое Иран мог выставить для наступательных действий[294] и т. д. Инструкция также указывала, что сведения необходимо собирать достаточно осмотрительно и тщательно избегать всего, что могло бы навлечь малейшие подозрения на русских инструкторов. Были установлены определенные сроки подачи и периодического обновлен™ секретных сведений по административным и политическим вопросам, заслуживающим особенного внимания.

Кандидатуру главы миссии выбрал сам великий князь Михаил Павлович — наместник царя на Кавказе. На что в скором времени последовало «высочайшее соизволение со стороны его величества»[295]. Миссию возглавил подполковник Генерального штаба Алексей Домантович, прослуживший 12 лет в казачьей кавалерии и хорошо знакомый с ее структурой, описавший впоследствии свое путешествие по Персии в ряде статей, напечатанных в историческом журнале «Русская старина». С целью уточнения функций военной миссии, ее прав и обязанностей, ознакомления с контингентом и разработки условий найма инструкторов, командование Кавказской армии сочло целесообразным направить подполковника Домантовича в инспекционную поездку в Иран[296].

В последних числах ноября 1878 г. Домантович вместе с казачьим урядником выехал из Тбилиси в Иран и 15 декабря прибыл в Тегеран[297]. Во время инспекционной поездки, Домантович не скрывал истинной цели своего прибытия, но избегал лишь упоминания о том, что состоит в Генеральном Штабе, и выдавал себя за казачьего офицера[298]. Через неделю, по заданию военного министра мирзы Хосейн-хана Сепахсалара приступили к подсчету сумм, необходимых на содержание каждого казака и воинской части в целом. А. Домантович оказался перед сложной задачей — не располагая официальными данными, он должен был исходить из расходов, предусмотренных для русской армии. Тем не менее, он успешно справился с поручением иранского военного министра. Русский офицер прекрасно понимал, что систему казачества нельзя было применять, не адаптировав ее. В среде мусульманского, фанатичного, ни в чем не пенящего свою жизнь народа, русская военная миссия находилась в состоянии постоянного напряжения. Малейшая оплошность, замедление офицеров в выполнении необходимых поручений, могли принести зло и неприятности. В Иране, не имеющим законов, даже высшие сановники только хитростью добивались своих целей, положение миссии, имевшей дело с народом, не признававшим никакой власти, было особенно щекотливым.

Почти двухмесячные переговоры по различным вопросам деятельности миссии завершились компромиссом — 7 февраля 1879 г. Домантович подписал контракт об условиях приглашения военной миссии[299]. Согласно контракту, заключенному с персидским правительством, русский инструктор с помощью трех офицеров и пяти урядников, в течение трех лет, должен был заниматься обучением персидской кавалерии, согласно существующего по данному вопросу русского регламента[300]. Впрочем, ссылка на имеющиеся в России правила, не должна была приниматься буквально. Для этого в Иране не существовало необходимых данных, а именно — отсутствие обязательной службы, ее сроков и военного устава. Но персидская кавалерия по своим боевым задаткам, бесспорно, подавала надежды на дальнейшее позитивное развитие.

Военная миссия в составе трех казачьих офицеров и пяти урядников, служивших в Кубанском и Терском казачьих войсках, 7 мая 1879 г. прибыла в Тегеран. Командиру бригады было предложено сформировать казачий конный полк в 400 человек[301]. Предварительно шах велел составить годовой бюджет полка с учетом жалования личного состава, питания, обмундирования, вооружения, снаряжения и содержания лошадей. Домантович определил необходимую сумму в 126 тыс. рублей[302]. Сюда не вошла сумма жалования персидским офицерам, размер которой не был четко определен и находился в зависимости от знатности племени, из которого он происходил. Шах утвердил бюджет и дал указания незамедлительно приступить к формированию казачьего конного полка. Однако возникли непредвиденные трудности. Еще во время инспекционной поездки Домантовича и Иран, как мы говорили, было решено организовать казачью часть на базе шахских голямов, но впоследствии шах изменил решение. По заключению полковника В. А. Косоговского, не последнюю роль здесь сыграли военный министр и командир корпуса голямов Ала од-Доуле, которые были против передачи голямов под командование Домантовича[303]. Вместо обещанных голямов командир бригады получил 400 мохаджеров. По мнению Домантовича, это было сделано с целью поставить новое дело в такие условия, при которых невозможно достижение успеха[304]. Мохаджеры — потомки известных мусульманских родов, переселившиеся с Кавказа во время русско-персидских войн. Они имели значительные привилегии по сравнению с другими народностями Ирана. Мохаджеры, не имея почти никаких воинских обязанностей, получали довольно большое жалование и были обязаны по первому требованию шаха выставлять определенное число всадников. Репутация их как самого неспокойного, в корне испорченного бездеятельностью войска, была небезосновательной. Все, не исключая самого шаха, были убеждены в полнейшей их негодности к службе, а так же невозможности подчинить их[305]. По замечанию Домантовича, «такого рода личности явились в полк с разными претензиями, в особенности же их офицеры, которые, за весьма редким исключением, ничем решительно не отличаются от простых всадников и столь же далеки от понятия о качествах, требуемых их положением»[306]. Следствием данного состояния являлось, что, с одной стороны, полк представлялся вполне устроенным с определенным порядком исполнения всех служебных полномочий. С другой стороны, неравенство в положении служило причиной, препятствующей подчинению их одному внутреннему распорядку. Русский инструктор понимал, что в Иране, где все преимущества основывались на материальных средствах, где возможность есть два раза в день плов, составляла прерогативу на неоспоримое более высокое положение в обществе, это неравенство служило большим препятствием к воинскому сплочению. Поэтому первое же жалование всадникам, если размер его не будет одинаковым, мог быть причиной беспорядков и дезертирства.

Согласно бюджету, разработанному Домантовичем, жалование было положено всем, довольно значительное, но одинаковое для лиц, занимающих одно и то же служебное положение. Однако было предусмотрено увеличение содержания при условии непрерывной службы в полку не менее трех лет[307]. 1 июля 1879 г. было заключено соответствующее соглашение между шахом и русским правительством о создании первой конной части[308].

9 июля 1879 г. недалеко от Тегерана, в селении Заргянде, вблизи летней резиденции русского посольства был разбит учебный лагерь[309], что изначально представляло задачу весьма нелегкую. Каменистая почва, недостаточное количество воды, а главное — невыносимо жгучее солнце, не позволяли располагать лагерь на открытой местности. Осенью полк был переведен из лагеря в город, где расположился в казармах в здании бывшего военного училища. Стоит заметить, что шах предлагал построить новые казармы, но Домантович по причине экономии времени и денег, отказался[310].

Как свидетельствуют архивные материалы, Домантович фактически за один месяц сумел обучить кавалерию мохаджеров. В одной из своих докладных записок А. Домантович писал: «…я обратился к его сиятельству Сепахсалар-Азаму с предложением устроить смотр полку. Желание отметить весьма быстрые успехи в обучении кавалерии, достигнутые в один месяц со дня сформирования полка»[311]. Военный министр удовлетворил просьбу Домантовича и назначил смотр на 7 августа.

В процессе работы командиру бригады приходилось постоянно преодолевать различные трудности. Так, например, мы находим сведения, указывающие на отсутствие в иранских вооруженных силах интендантской службы, что вынуждало Домантовича самому заботиться о снабжении полка. Русский инструктор обратился к тегеранским купцам с целью найти подрядчиков на поставку в полк всех предметов его содержания. Необходимость скорей приступить к делу, заставила Домантовича в первое время обслуживать полк по рыночным ценам и, несмотря на это, содержание его обходилось ниже цен, предусмотренных бюджетом[312].

В результате большой работы, в первых числах августа полк был готов к смотру. Мохаджеры были поставлены в такие условия подчиненности, что в течение последующих 14-ти месяцев они удивляли всех своей дисциплиной и отличным отбыванием службы. Выучкой и внешним видом полка Насер-эд-Дин-шах остался настолько доволен, что сразу же приказал увеличить состав полка до шестисот человек, то есть фактически создать два полка[313]. Однако все попытки включить в состав полка дополнительно еще двести мохаджеров окончились безрезультатно. Показателен случай, когда шах приказал прибыть 160 мохаджерам из Иранского Азербайджана для поступления на службу к русским инструкторам. Однако приказание выполнено не было. Тегеранские мохаджеры, опасаясь насильственного зачисления в бригаду, сели в бест в мечети Шах Абдоль Азима. Острая реакция мохаджеров вынудила шаха и Сепахсалара отказаться от формирования второго казачьего полка из мохаджеров. В итоге, второй полк был укомплектован добровольцами, чем была заложена основа казачьей конной бригады. Казаки поступали на службу из определенных местностей и племен Персии. Жители Тегерана принимались в бригаду в ограниченном числе и по особой рекомендации, по поручительству родственников и офицеров. Более половины казаков вербовались из числа горцев, чаще курдов-кочевников; остальные набирались из жителей провинций. Встречались также афганцы и туркмены. Вследствие такой разноплеменности, в бригаде смешались практически все наречия Персии. По установленному порядку, желающий быть зачисленным в бригаду, должен был сам позаботиться о своем вооружении и снаряжении[314].

Согласно статье седьмой контракта, русскому офицеру — командиру бригады предоставлялись большие права. Изначально он был подотчетен только иранскому военному министру. Огромную роль в становлении бригады сыграло то, что Домантович сумел взять в свои руки контроль над финансовой стороной дела, тем самым была исключена возможность хищения денежных средств со стороны внешних военных лиц бригады, сама же бригада была обеспечена твердым жалованием. Это, конечно, можно было считать большим достижением русской военной миссии, поскольку финансирование традиционно было самым неупорядоченным звеном персидской армии. Ежегодный бюджет бригады был определен шахом в 40 тыс. туманов. Следует отметить, что бюджет бригады пополнялся из государственных пенсий мохаджеров.

На исходе 1881 г. закончился трехгодичный срок контракта, и Алексей Домантович выехал в Россию в отпуск на четыре месяца. В итоговом отчете Домантовича, представленном 6 января 1882 г. в Генштаб содержатся подробные сведения о проделанной работе[315]. Казачья часть составляла бригаду в 650 человек, которая находилась в полной готовности выставить в конном строю 610 человек и 40 человек штатного количества для выполнения вспомогательных работ (закупка, хранение и раздача фуража, работа на кухне, а так же мастеровые различных ремесел и др.). Каждый казак был снабжен обмундированием и снаряжением. Домантович говорит о лестных замечаниях шаха и военного министра о постоянно опрятной и щегольской одежде казаков, как на парадах, смотрах и учениях, так и вне занятий и о приобщении их к умению обращаться с формой, что являлось очень важным приобретенным качеством, так как традиционно персидские солдаты отличались особой неаккуратностью.

Питание казаков было общим из расчета 8 шай в день на каждого. Домантович отмечает, что достаточно трудно было заводить общее довольствие для местных войск, но это мероприятие являлось необходимым для упрочения порядка в части. Так же были установлены правила заготовки фуража для лошадей.

Пристальное внимание было уделено строевому образованию казаков, что подготовило их к разносторонним требованиям военной службы. Казаки вполне усвоили все уставные правила конного строя, сторожевой службы, рубки, фехтования. В отношении же джигитовки они, по мнению русских инструкторов, не имели соперников. Важная отрасль строевого образования, квалифицированно поставленная русскими офицерами, получила полное позитивное развитие. Дисциплина и воинский дух, самые трудные стороны организации, достигались постоянным и неукоснительным соблюдением установленных правил. Точность в отбывании службы, блистательное, по отзывам начальствующих лиц, поведение казаков в походах, ставившее их на первое место между всеми войсками, служило залогом отличной, всесторонней подготовки бригады.

Содержание бригады обходилось в 173 тыс. туманов ежегодно[316]. За основание расхода денег на содержание бригады принимался бюджет, ежегодно представляемый Домантовичем с подробным обозначением всех статей содержания бригады. Важно отметить, что перерасхода в общей сумме бюджета не было, напротив, по некоторым отдельным статьям был излишек, достигаемый рациональным ведением хозяйства.

Как мы упоминали выше, казачьи части состояли из мохаджеров, людей, уже получавших до того времени довольно большое содержание. Поступив в бригаду, многие из них стали получать жалование гораздо меньше прежнего, тогда как их служебные труды стали значительнее. Добросовестное отношение мохаджеров к службе, достойное поведение дали возможность командиру бригады повышать некоторых из них на должности начальствующих лиц. Этим отчасти удалось устранить неравенство в размере прежнего и нового содержания. Второй полк уже в конце первого года был полностью укомплектован достойным офицерским составом. При этом, повышая жалование новым офицерам, Домантович не выходил за рамки, предусмотренные бюджетом. Экономия в других расходах позволяла высвобождать средства для вышеуказанной надобности.

Итак, исправная трехлетняя служба мохаджеров и волонтеров, под непосредственным руководством полковника А. Домантовича, вполне доказала свою прочность и целесообразность существования не только перед Россией, но и перед персидским руководством. Изначально сомнения русских инструкторов, вызванные составом формировавшейся бригады, еще более усилились при знакомстве с характером ее чинов. Однако в своем отчете Домантович сообщает, что «подозрительная былая нравственность, легкое отношение к казенной и вообще чужой собственности, попросту говоря, воровство, их, приводящая в отчаяние, небрежность в носке платья и оружия и полное непонимание требований чистоты, теперь покажутся невероятными при взгляде на безупречную внешность казака, также как и на всегда отменную чистоту казарменного помещения. Также, вспоминая первое время занятий с казаками, то малодушие, которое они выказывали на конных учениях, где, не слушая никаких запрещений, разбегались, при виде упавшего с лошади товарища, трудно поверить, чтобы эти, в настоящее время, отчаянные и ничем неудержимые наездники были одни и те же лица. Их лихость и беззаветная отвага, по праву дает им самое почетное место в ряду кавалеристов всех европейских армий. Наряду с этим, у них явилось гордое сознание достоинства своей части, уважение и доверие к своим начальникам и вообще все качества хорошо дисциплинированного войска»[317].

Таким образом, только благодаря профессионализму и компетентности русского офицера Алексея Домантовича, доказывая правильность и применимость к местным жителям приложенной организации, была заложена основа Персидской казачьей бригады.