Помоги проекту - поделись книгой:
В ночь с 1 на 2 марта началось восстание береговых частей полуэкипажа в Кронштадте и Гельсингфорсе. Восстал тот самый флот, которого очень боялась Германия. Россия обладала тогда на Балтийском море мощным флотом: четырьмя новыми линейными кораблями, новыми крейсерами, эскадренными миноносцами, новейшими подводными лодками. И этот флот был в полной готовности. Он стоял в Гельсингфорсе, в Кронштадте, подводные лодки базировались в Балтийском порту – ныне это Палдиски под Таллином. Всё было готово к весеннему наступлению на Балтике. Флот немцам надо было обезвредить до 12 апреля.
И началось восстание непонятно зачем и почему, но опять же не матросов на кораблях, не тех, кто участвовал в боевых действиях, а полуэкипажей, то есть тех, кто находился на берегу. Это или роты по обслуживанию кораблей, или те, кого готовили в матросы, но ещё не подготовили. Они не хотели идти под снаряды, не хотели тонуть от немецких торпед и мин, и они взбунтовались.
Восстание, начавшееся в ночь с 1 на 2 марта, продолжалось до 4 марта. За эти три дня было убито 120 кондукторов, офицеров, адмиралов и генералов флота, свыше 600 арестовано. Среди убитых – Главный командир Кронштадтского порта и Военный губернатор Кронштадта вице-адмирал Вирен, начальник штаба Кронштадтского порта контр-адмирал Александр Григорьевич Бутаков, командующий Балтийским флотом вице-адмирал Адриан Непенин. Руководство флота было всё уничтожено, убито бунтовщиками, а сопротивления не было. Матросы кораблей не встали на защиту своих офицеров. Никто не встал. Офицеров, как овец, вели через весь Кронштадт на заклание в овраг за Морским собором, и никто из нижних чинов не встал на их защиту. А достаточно было экипажа одного эскадренного миноносца, чтобы всё прекратить и бунтовщиков арестовать.
Вот как описывает молодой мичман Владимир Успенский то, что произошло в Кронштадте: «С нас были сорваны погоны (у меня с куском рукава), сорвали также кокарды с фуражек и куда-то повели. По дороге к нам присоединяли новые группы арестованных офицеров. Мне было очень больно идти из-за сильно ушибленного копчика (во время ночного избиения. –
1 марта в Твери, далеко от линии фронта, толпа солдат запасных батальонов и рабочих Морозовской мануфактуры ворвалась в губернаторский дворец, выволокла на площадь губернатора барона Николая Георгиевича фон Бюнтинга, требовала его смерти и в итоге его убила. «Толпа требовала смерти, – вспоминал очевидец этой ужасной расправы митрополит Вениамин (Федченков). – Губернатор спросил: „Я что сделал вам дурного?". „А что ты сделал нам хорошего?" – передразнила его женщина из толпы». Толпа глумилась над губернатором, избивала его, потом кто-то выстрелил ему в голову из пистолета, и труп ещё долго топтали ногами. «Так открылся первый день революции в нашей Твери…» Фон Бюнтинг, православный христианин, прежде чем выйти из дворца на верную смерть, успел по телефону исповедаться епископу Вениамину. Выстреливший в голову губернатору был, скорее всего, немецким агентом, но толпа-то была простых русских рабочих и работниц – вновь лютая ненависть к Императорской власти и убийство, делающее возврат к прежней мирной жизни уже невозможным. Всюду разыгрывается практически один и тот же сценарий, как будто из выученной методички.
Это всё 1 марта. Император не отрёкся, в России – Императорская власть. Народ бесчинствует, он не желает этой власти, и мы видим, что сразу взят курс не просто на какое-то конституционное изменение власти, а на максимальное кровопролитие. Предположим, офицеры в Гельсингфорсе были опасны немцам. Но немец по национальности, губернатор Бюнтинг вряд ли немцам был лично опасен, обычный чиновник. Но была ненависть к власти, и ненависть к этим генералам и офицерам, к адмиралам и губернаторам. Среди них были хорошие, их любили солдаты, матросы, но ненависть к институциям старой России – вот что её погубило.
Императору не удалось доехать до Царского Села. Около Малой Вишеры, в Любани (?) и Тосно железнодорожный путь был перекрыт мятежниками. Государь приказал прорываться на Царское Село через станцию Дно. Но на станции Дно дорога на север вновь оказалась перекрыта восставшей толпой. Вот поэтому Набоков и горько пошутил потом, что «путь пореформенной России (после освобождения крестьян) – это движение от станции Бездна до станции Дно». В селе Бездна (ныне – Антоновка) Казанской губернии было восстание крестьян, подавленное довольно жестоко в апреле 1861 года. А на станции Дно Императорский поезд вместо Царского Села повернул на Псков, где был штаб Северного фронта, которым командовал Николай Владимирович Рузский.
Николай Владимирович Рузский – в заговоре. Он передает Императору телеграмму генерала Алексеева с проектом Манифеста о создании правительства во главе с Родзянко, ответственного перед Думой. Это ещё не страшно. Но дело в том, что Родзянко уже никакой властью не пользуется в Петрограде. В столице пользуется властью Совдеп – Совет рабочих депутатов. Родзянко имеет авторитет перед интеллигентами, но восставшие солдаты, вооружённые уже рабочие – это Совдеп. Поэтому что тут делать?
Император записывает в дневник вечером 1 марта: «Стыд и позор. Доехать до Царского не удалось, а мысли и чувства всё время там. Как бедной Аликс, должно быть, тягостно одной переживать все эти события. Помоги нам, Господь». В Петрограде уже вовсю льётся кровь, а Государь всё думает о том, как бы доехать до Царского, как там плохо бедной Аликс. Императрица телеграфирует ему: «Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или ещё какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать?.. Может быть, ты покажешься войскам в Пскове и в других местах и соберёшь их вокруг себя? Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в каком случае не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом».
Императрица, надо признаться, мыслит более государственно, чем её супруг. Они как бы поменялись ролями. Государь думает о семье и жене, Императрица – о судьбе России и Династии.
Государь к войскам не вышел, никого вокруг себя собирать не стал. Он предпринял наиболее странный свой поступок, самый необъяснимый. Эта переписка между царственными супругами была вечером 1 марта, а в первом часу ночи 2 марта Император приказал генералу Иванову ничего не предпринимать, Петроград штурмом не брать. А генералу Алексееву вернуть на фронт посланные в Петроград полки. В шестом часу утра он телеграфировал Алексееву о своём согласии с проектом Манифеста о формировании ответственного перед Думой правительства. Он отказался от борьбы. Почему? Мы не знаем. Но именно этот момент на самом деле поворотный и важнейший – предутренние часы 2 марта 1917 года.
В ответ на согласие Государя создать ответственное перед Думой правительство, Временный комитет Государственной Думы, естественно, по согласованию с Петросоветом, с Совдепом создал Временное правительство во главе с князем Георгием Евгеньевичем Львовым, которого, как мы помним, А. Гучков называет среди заговорщиков в январе 1917-го. Император успел подписать указ 2 марта о назначении князя Львова председателем Совета министров, а командира 25 корпуса, славного, хорошо известного и уважаемого в армии генерала Лавра Георгиевича Корнилова – убеждённого республиканца – назначает командующим Петроградским округом вместо арестованного генерала Хабалова и так и не вошедшего в Петроград генерала Иванова.
Первым же решением (самым первым!) новое правительство князя Львова оставляет «революционные части» в Петрограде, они никуда не выводятся на фронт, «они будут охранять революцию». Цель трусов и дезертиров достигнута. Пусть другие проливают кровь и кормят вшей на фронте, те, кто устроил бунт и сверг власть в столице, достойны поощрения. Они остаются в тылу. Достойное начало для «ответственного правительства»!
Государь всё время опаздывает. Вот он решил, что создаст правительство доверия, и пусть себе там «этот Родзянка» разбирается с революцией. Он хочет власти, ну и Бог с ним. Но Государь совершенно не понимал, что на самом деле происходит. Если у него и было до того чувство и опыт правителя, то они испарились в эти роковые часы. Никакой Родзянко («медведь», как его называют и думцы, и Царь) ничего не возглавляет в действительности. Во главе революции – Петросовет, социалисты. И они требуют, чтобы Государь отрёкся от престола.
В 3.30 утра 2 марта Родзянко посылает это требование в Псков: «Династический вопрос поставлен ребром… Ненависть к династии дошла до крайних пределов, но весь народ, с кем бы я ни говорил, выходя к толпам и войскам, решил твёрдо – войну довести до победного конца и в руки немцев не даваться… Везде войска становятся на сторону Думы и народа и грозные требования отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича становятся определённым требованием».
Лозунг толпы был простой – «Долой самодержавие!». Никакой этой конституционной формулы об отречении в пользу сына при регентстве брата Царя Великого князя Михаила – не было, но Родзянко всё облёк в такие законные формы.
В русском законодательстве, в русском Павловском законе о престолонаследии 1797 года не было пункта об отречении от престола. Но никого же заставить нельзя править против воли. Так что в случае смерти Государя (а отречение – это политическая смерть) несовершеннолетний наследник становится Императором автоматически при регенте. Регент – это Верховный правитель. Потом Колчак взял себе этот титул Верховного правителя. Но тогда, когда Верховным правителем стал адмирал Колчак, уже были убиты и Цесаревич, и отрёкшийся от престола Император.
Родзянко предлагает правильную конституционную формулу: вы отрекаетесь, Ваше Величество, Алексей становится Императором при регентстве ближайшего родственника, как и сказано в 36-й статье основных государственных законов. Всё это нормально, всё это может свершиться без потрясения основ.
Генерал Алексеев, которого Император и генерал Рузский известили об этом письме Родзянко, по просьбе Императора послал циркулярную телеграмму всем командующим фронтами и флотами: как они к этому относятся? И все или ответили положительно, причём Великий князь Николай Николаевич (он командовал Кавказским фронтом) даже сказал, что «я верноподданнейше молю на коленях Его Величество послушать Родзянко», или, как адмирал Колчак, не ответили вообще. Некоторые, как командующий войсками в Румынии генерал Сахаров, сказали: «Если требуют отречения (дальше идут нецензурные выражения), надо отрекаться».
Только два человека среди высших начальников высказались решительно против отречения. Это командир корпуса гвардейской конной кавалерии генерал от кавалерии Хан Гусейн Нахичеванский и командир 3-го кавалерийского корпуса, полный Георгиевский кавалер, генерал граф Федор Артурович Келлер. Они оба написали, что они готовы предоставить свои войска на помощь Государю. Генерал Келлер написал, что он не верит, что решение об отречении принято Государем добровольно: «Вас принудили, Государь. Мы придём и вам поможем покончить с заговорщиками и бунтовщиками». Он собрал войска, войска согласились помочь. Но после этого его тут же, прямо 2 марта, отстранили от командования.
Служивший в корпусе графа Келлера Андрей Григорьевич Шкуро вспоминал: «Я получил депешу, – сказал граф Келлер, – об отречении Государя и о каком-то Временном правительстве. Я, ваш старый командир, деливший с вами и лишения, и горести, и радости, не верю, чтобы Государь Император в такой момент мог добровольно бросить на гибель армию и Россию. Вот телеграмма, которую я послал Царю (цитирую по памяти): „3-й конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрёкся от Престола. Прикажи, Царь, придём и защитим Тебя". „Ура, ура! – закричали драгуны, казаки, гусары. – Поддержим все, не дадим в обиду Императора". Подъём был колоссальный. Все хотели спешить на выручку пленённого, как нам казалось, Государя. Вскоре пришёл телеграфный ответ за подписью генерала Щербачева – графу Келлеру предписывалось сдать корпус под угрозой объявления бунтовщиком. Келлер сдал корпус Крымову и уехал из армии».
Интересно, что оба эти человека в православной российской державе были неправославными. Хан Нахичеванский был мусульманином, а генерал Келлер – лютеранином. Только лютеранин и мусульманин оказались верны русскому Государю до конца. Оба они, кстати, были убиты «при случайных обстоятельствах» в 1918 году.
Но вернёмся в первые дни марта 1917-го. Император записывает: «2 марта, четверг. Утром пришёл Рузский и прочёл свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко (речь идёт о судьбе Империи, а Государь с явной досадой пишет в дневнике о
Государь менее всего цеплялся за власть в эти дни. По воспоминаниям очевидцев отречения, он говорил: «Если я помеха счастью России и меня все стоящие ныне во главе её общественных сил просят оставить трон и передать его сыну и брату своему, то я готов это сделать, готов даже не только царство, но и жизнь отдать за родину».
Что касается
Но Государь решил поговорить со своим врачом лейб-медиком профессором С. П. Фёдоровым о здоровье наследника. Фёдоров сказал, что, скорее всего, после отречения Николаю Александровичу придётся расстаться с сыном Алексеем. Бывшего Царя вышлют за границу, а Алексей должен быть в России, он же станет Императором, пусть и при регентстве Михаила. Тогда Государь задаёт новый вопрос: «А как с его здоровьем? Распутин мне обещал, что он скоро поправится». – «Нет, – говорит профессор Фёдоров, – с точки зрения медицины он поправиться не может. С точки зрения медицины ему может быть лучше или хуже, он может прожить ещё много лет, но гемофилия ныне неизлечима».
После этого Государь принимает решение нарушить все законы Империи, в том числе и свою клятву при вступлении на престол, что будет свято соблюдать закон о Священном короновании, закон о престолонаследии, и решает отречься и за себя, и за сына в пользу Михаила – брата Михаила объявить Императором, а самому вместе с сыном уехать за границу. Опять же нарушить все законы ради того, чтобы остаться с собственным ребёнком, пусть и больным.
В. В. Шульгину и А. И. Гучкову, к их великому удивлению, Император при встрече в Пскове сказал: «Ранее вашего приезда, после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной Думы я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына. Но теперь, ещё раз обдумав своё положение, я пришёл к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него, так как разлучаться с ним не могу».
Отречение подписано 15-ю часами 2 марта. Но это фальсификация самого Николая II. На самом деле только поздним вечером 2 марта в Пскове, в салоне-вагоне Императорского поезда «Государь Николай Александрович признал за благо отречься от престола государства российского и сложить с себя верховную власть». Начальник штаба Северного фронта генерал Юрий Данилов не смог от отчаяния сдержать слёз, когда происходило отречение. Он пишет это в своих воспоминаниях.
Может быть, можно было попытаться арестовать Рузского, назначить верного генерала Данилова на его место командующим Северным фронтом, что-то ещё сделать… Но Государь вновь ничего не сделал, он мечтал только об одном – быстрее встретиться с Императрицей, воссоединиться с семьёй. Поэтому он подписал отречение.
«Если здесь есть юридическая неправильность… – передаёт в „Днях" свои тогдашние мысли Василий Витальевич Шульгин. – Если Государь не может отрекаться в пользу брата… Пусть будет неправильность!.. Может быть, этим выиграется время… Некоторое время будет править Михаил, а потом, когда всё угомонится, выяснится, что он не может царствовать, и престол перейдёт к Алексею Николаевичу… Всё это, перебивая одно другое, пронеслось, как бывает в такие минуты… Как будто не я думал, а кто-то другой за меня, более быстро соображающий… И мы согласились…»
3 марта, в пятницу, Государь делает свою ставшую знаменитой запись в дневнике: «В час ночи уехал из Пскова с тяжёлым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман».
4-го он написал: «Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыл в Могилёв».
3 марта, то есть ещё до того, как Государь вернулся из Пскова в Могилёв, начальник штаба Ставки генерал Алексеев понял, что произошло. Обращаясь к командующим фронтами, он написал: «Никогда себе не прощу, что, поверив в искренность некоторых людей, послушал их и послал телеграмму командующим фронтами по вопросу об отречении Государя от престола». Михаил Васильевич Алексеев так этого и не простит себе никогда. Больной, рано постаревший человек, он возглавил Белое движение и умер от болезни почек в сентябре 1918 года на боевом посту, в Екатеринодаре, борясь с коммунистической властью.
Но дело было сделано. Великий князь Михаил Александрович не принял престол. И тут он поступил совершенно разумно. Как отмечал В. Д. Набоков (отец писателя): «Принятие Михаилом престола было бы
Только Мировая война позволила Великому князю вернуться в Россию, чтобы защищать родину. Но прав на престол Император брату так и не вернул.
Поэтому Император вручал брату престол, прекрасно зная, что он не имеет права им владеть. Государь 25 лет управлял страной, он правовые нормы знал отлично. Так что передача престола брату, которого он сам за четыре года до того лишил всякой надежды на престол, была ещё одним странным действием Императора.
Великий князь Михаил спросил Родзянко в Петрограде, когда собрались 3 марта Родзянко, Милюков, ещё целый ряд деятелей только что созданного Временного правительства: «Можете ли вы мне гарантировать безопасность, если я приму престол?» Родзянко, по его воспоминаниям, ответил: «Единственное, что я вам могу гарантировать, Ваше Высочество, это умереть вместе с вами». После этого Михаил решил престол не принимать. И в тот же день 3 марта издал Манифест об отказе от престола.
«1917 г., МАРТА 3
ОБ ОТКАЗЕ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА ОТ ВОСПРИЯТИЯ ВЕРХОВНОЙ ВЛАСТИ ВПРЕДЬ ДО УСТАНОВЛЕНИЯ В УЧРЕДИТЕЛЬНОМ СОБРАНИ ОБРАЗА ПРАВЛЕНИЯ И НОВЫХ ОСНОВНЫХ ЗАКОНОВ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО
Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народных.
Одушевлённый единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твёрдое решение в том случае восприять верховную власть, если такова будет воля Великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием чрез представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского.
Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облечённому полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.
В этом манифесте есть странные слова о том, что Великий князь Михаил просит всех граждан державы российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облечённому полнотой власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего прямого равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.
Правда, Михаил здесь не повелевает, а просит, но тем не менее эта просьба Михаила оказалась единственной юридической формулой, которая легла основанием власти Временного правительства. Временное правительство никакого права на власть не имело.
«С юридической точки зрения, – замечает творец этой формулы Владимир Набоков, – можно возразить, что Михаил Александрович, не принимая верховной власти, не мог давать никаких обязательных и связывающих указаний насчёт пределов и существа власти Временного Правительства. Но мы в данном случае не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в её нравственно-политическом значении. И нельзя не отметить, что акт об отказе от престола, подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти Временного Правительства и вместе с тем разрешившим вопрос о формах его функционирования, – в частности (и главным образом) вопрос о дальнейшей деятельности законодательных учреждений».
Князь Львов имел право на власть, но только как премьер-министр Императора. После отречения Императора он никакой власти уже не имел. Временное правительство никакой власти не имело. Образовалась властная пустота, аномия. И в этой ситуации может управлять только тот, кто или восстановит легитимность власти (скажем, признает власть Цесаревича Алексея, что никто не хотел делать в России), или применит грубое насилие. Это сделали социалисты через Совдеп и потом довершили большевики.
Февральскую революцию от других революционных переворотов отличало множество особенностей. Но самой поразительной чертой была скорость, с которой рухнуло Российское государство. Так, словно величайшая в мире Империя, занимавшая одну шестую часть суши, была каким-то искусственным сооружением, не имеющим органического единства, а вроде бы стянутым верёвками, концы которых держал монарх в своей руке. И когда монарх ушёл, скрепы сломались, и всё сооружение рассыпалось в прах… Русский народ, избавившись от царизма, на который навешивал вину за все свои невзгоды, застыл в оцепенении на пороге новообретённой свободы. Совсем как та дама из рассказа Бальзака, которая так долго хворала, что, когда наконец излечилась, решила, что её поразил новый недуг»[14].
Таким образом, в ночь со 2 на 3 марта, видимо где-то в 11 часов ночи 2 марта, около полуночи перед 3 марта, в России
Вот так, дорогие друзья, произошла эта удивительная революция. Революция, которая в принципе могла бы легко не произойти. Крупнейший русский историк М. М. Карпович в своей книге «Императорская Россия» (Нью-Йорк, 1932 год) написал: «Едва ли правомерно утверждать, что революция была абсолютно неизбежна. России предстояло решить много трудных и запутанных задач, но возможность их мирного решения отнюдь не исключалась. Война сделала революцию вероятной, но лишь человеческая глупость сделала её неизбежной»[15]. Увы, с этим выводом приходится согласиться.
Я бы хотел закончить эту лекцию словами опытного политика, участвовавшего в Первой Мировой войне в ранге министра, иностранца, очевидца гибели Российской Империи в феврале 1917 г. – Уинстона Черчилля. В своём многотомном труде «Всемирный кризис», созданном через десятилетие после 1917 года, он писал:
«Несомненно, ни к одной стране судьба не была столь жестока, как к России. Её корабль пошёл ко дну, когда гавань была уже видна. Она уже выдержала шторм. Жертвы были принесены, труды завершены, когда всё было брошено. Отчаяние и предательство овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления закончились, снарядный голод был преодолён: поставки оружия лились рекой. Армия, защищающая протяжённый фронт, стала сильнее, стала больше и лучше вооружена… Оставалось только держаться. Поверхностная мода нашего времени – списывать царский режим как слепую, прогнившую, ни к чему не способную тиранию. Но изучение тридцати месяцев войны с Германией и Австрией изменит это легковесное представление и заставит обратиться к фактам. Мы можем измерить прочность Российской Империи теми ударами, которые она выдержала, теми бедствиями, в которых она выжила, теми неисчерпаемыми силами, которые она проявила, и тем возрождением, которого она достигала… Бремя последних решений лежало на Николае II. На вершине, где события превосходят разумение человека, где всё неисповедимо, давать ответы приходилось ему… Несмотря на ошибки большие и страшные, тот строй, который в нём воплощался, к этому моменту выиграл войну для России. Вот его сейчас сразят… его и любящих его предадут на страдание и смерть. Его действия теперь осуждают, его память порочат. Остановитесь и скажите: а кто другой оказался пригоднее? В людях талантливых и смелых недостатка не было, но никто не смог ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России»[16].
Лекция 4. Двоевластие. Март – июль 1917 года
Итак, дорогие друзья, мы продолжаем отмечать столетие русской катастрофы. Лекцию назад мы говорили о днях Февральского переворота, и в основном наш взгляд был сосредоточен на Государе, на его отречении, на давлении на него. То есть мы были сосредоточены на том, как уходила прежняя власть. А теперь мы посмотрим на то, как приходила новая власть, что приходило на смену и как пришло.
Два эти процесса, естественно, шли параллельно, причём процесс формирования новой власти даже чуть-чуть опережал – это тоже естественно – разрушение и гибель прежней власти. Уже в ночь с 26 на 27 февраля 1917 года от имени Императора последний председатель Совета министров старой России Николай Дмитриевич Голицын подписал указ о перерыве в заседаниях Государственной Думы. Днём этот указ был зачитан самим депутатам. «Самоубийство Думы совершилось без протеста», – пишет П. Н. Милюков.
Впрочем, тут же 27-го во второй половине дня возникло стихийное совещание активных членов Государственной Думы, собралось где-то 50–70 человек. В соседнем зале Таврического дворца, рядом с залом заседаний Парламента, обсуждалось, что, собственно, делать дальше. За стеной была улица, которая бурлила, улица, на которой уже пролилась кровь, улица, которой уже никто не управлял, по крайней мере из представителей власти. То есть было полное ощущение революции. И в то же время думцы понимали, что они не могут выйти за пределы закона. Одно за другим предлагались решения. Первое – не признавать указ Императора, зачитанный им князем Голицыным, и возобновить заседания Думы. Это – безусловное неповиновение власти Императора. Другое – объявить Думу Учредительным собранием – это и того больше. Учредительное собрание – институт, который создаётся для учреждения государства. Старое государство в таком случае считается разрушенным до основания. А эти люди – думцы – были выбраны при старом режиме. Кто они такие, чтобы учреждать новое государство? Они имеют легитимность (слово «легитимность» нам ещё много раз придётся вспомнить), данную им старой властью, они выбраны народом и выбраны в орган, который образован в соответствии с Основными законами Российской Империи 1906 года. Так что превратить себя в Учредительное собрание думцы никак не могут: отказавшись от старого мандата, они теряют право и на новый.
Другие предлагали передать власть Совету старейшин Думы. Да, есть старейшины Думы, но, собственно, какую власть им передать? Предлагали даже провозгласить военную диктатуру. В конце концов остановились на самом безобидном и, в общем-то, остающемся в рамках законов Российской Империи решении: создать временный комитет Государственной Думы для сношения с лицами и учреждениями. Лица – это Император и его представители, учреждения – это министерства и другие государственные ведомства России.
Вечером 27 февраля был намечен состав Временного правительства и после короткого обсуждения двух кандидатур на должность председателя Совета министров: Михаила Владимировича Родзянко и князя Георгия Евгеньевича Львова – был выбран как более деятельный, более активный, менее связанный со старым режимом, не «медведь» Родзянко, а князь Львов. Царь утвердил Георгия Львова председателем правительства в день своего отречения, то есть он успел стать легитимным главой правительства России. Царь уволил Голицына, назначил Львова и фактически передал Думе право на создание ответственного перед ней правительства. «Вы хотите Львова – пожалуйста, пусть будет Львов». Мечта последнего двенадцатилетия всех мало-мальски либеральных политиков, включая кадетов и октябристов, – правительство, ответственное не перед Царем, а перед Думой, – эта мечта была осуществлена, и осуществлена законно. Царь приобрёл статус конституционного монарха британского образца. Это ещё всё успел сделать Император Николай II. И всё это было, безусловно, законно, то есть в рамках законов Российской Империи.
Но всё дальнейшее выглядело намного более сомнительным. Император Николай II отрёкся незаконно в пользу Великого князя Михаила. Великий князь отрёкся ещё более незаконно в пользу Временного правительства: «прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему» – это была формула отречения Великого князя Михаила. В этой формуле какую-то, казалось бы, легитимность Временное правительство получало, но надо помнить, что сам Великий князь Михаил никаких прав на престол не имел, и это прекрасно знали все юридически грамотные люди. То есть Император Николай Александрович нарушил право, и это нарушение права не оставляло никаких возможностей для Великого князя Михаила.
У Временного правительства единственная легитимная юридическая зацепка – это назначение князя Георгия Евгеньевича Львова председателем Совета министров. Других зацепок не было. То, что Временное правительство состояло из депутатов Государственной Думы, – это опять из той же области нелигитимного. Государственная Дума избрана при старом режиме, и, собственно говоря, какое право она имеет выходить за пределы своих полномочий? Как депутаты, члены Государственной Думы имеют определённые права, а как министры – не имеют никаких прав.
Временное правительство усугубило свою незаконность одним удивительным и очень значительным поступком. Государственная Дума, которой из своего состава был избран Временный комитет Государственной Думы, а потом и Временное правительство, эта Государственная Дума была, понятно, законным учреждением, избранным осенью 1912 года, и её пятилетний срок истекал как раз в октябре 1917 года. И она могла продолжать заседать до этого срока, принимать законы, бюджет. Дума имела очень широкие права. Надо было как-то решить проблему с Государем, потому что законы вступали в силу после контрассигнации, то есть подписи их Государем. И, собственно, на это и рассчитывали участники переворота, которые везли проект отречения в Псков. Но Думу ни разу не созвали. Поразительно, что Временный комитет Государственной Думы и Временное правительство, по почину Думы, как только что было сказано, созданное, ни разу не созвало заседание Государственной Думы, тем самым прямо нарушая Основные законы Российского государства и законы о статусе Думы. Потому что нельзя было Думу распускать более чем на месяц, на два месяца максимум. И соответственно, её надо было вновь созвать после роспуска 27 февраля, но её не созвали ни разу.
Ни разу не созвали по той простой причине, что боялись – Дума не поддержит, не одобрит решения Временного правительства, что она «слишком реакционна». А без одобрения парламента Временное правительство не имеет права издавать законы. Соответственно, Временное правительство тут же вышло за пределы своего легитимного пространства, и надо сказать, что об этом очень откровенно пишет Павел Николаевич Милюков в своих воспоминаниях. 2 марта в три часа дня он выступал перед публикой в Таврическом Дворце. «Мне был поставлен ядовитый вопрос: „Кто вас выбрал?" Я мог прочесть в ответ целую диссертацию. Нас не „выбрала" Дума. Не выбрал и Родзянко по запоздавшему поручению Императора. Не выбрал и Львов, по новому, готовившемуся в Ставке царскому указу, о котором мы не могли быть осведомлены. Все эти источники преемственности власти мы сами сознательно отбросили. Оставался один ответ, самый ясный и убедительный. Я ответил: „Нас выбрала русская революция!" Эта простая ссылка на исторический процесс, приведший нас к власти, закрыла рот самым радикальным оппонентам. На неё потом и ссылались как на канонический источник нашей власти»[17]. Вот что пишет Милюков в своих воспоминаниях. Однако он же признаёт, что это решение было не что иное, как
Для нас, привыкших за сто лет жить в бесправии,
Только законная передача власти, только законная передача вещи законным дарением, наследованием, покупкой делает пользование ею не опасным, а благоприятным для человека. Так же и власть. Власть не должна быть краденой. Поэтому озаботиться правильной передачей власти – это важнейшая задача политиков. Иначе мы, как говорится, из огня попадём в полымя. И вот сейчас мы переходим к тому, что произошло в этой проруби, в полынье сто лет назад.
Последний раз голос бывшего правителя России прозвучал громко 8 марта 1917-го. Он должен был прозвучать на всю страну, но это его письмо скрыли. Говорят порой о его фальсификации. Я изучал специально этот вопрос. Я сейчас прочту это обращение от 8 марта, сделанное в Ставке через шесть дней после отречения. Конечно, это заявление не имеет законной силы, потому что Император уже отрёкся от престола, но оно имеет моральный авторитет.
«В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять Россию от злого врага. В продолжение двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжёлую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы. Кто думает о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестную нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу. Твёрдо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог и да ведёт Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий. 8-го марта 1917 г. Ставка. НИКОЛАЙ».
Это обращение, полное трагизма, сохранилось в рукописи самого Императора Николая. Но в нём, интересное дело, отсутствуют те куски, которые связаны с подчинением Государственной Думе и Временному правительству. Но опять же интересный момент: они не просто отсутствуют, а в этих местах рукой, видимо, Николая поставлен значок, как бы подразумевающий пропуск. Это не позднейшие интерполяции в текст, а он сам предполагал, что в этих местах в текст должны быть сделаны вставки. Эта рукопись стала основой документа, где всё это уже есть, – отпечатанного на машинке текста, подписанного Николаем II.
На основании этих деталей некоторые учёные предполагают, что отрёкшийся Император что-то написал, а всё остальное вписали и без его ведома опубликовали, – это не так. По всей видимости, он не знал, какие формулировки использовать, когда речь должна идти о Временном правительстве, Государственной Думе и их новых функциях, которые выходили за пределы его разумения российского государственного права. Поэтому он эти места оставил пустыми и сказал каким-то близким людям: «Сформулируйте». И когда они были сформулированы и текст был напечатан, Николай Александрович его подписал.
Там ещё есть несколько стилистических исправлений, по сравнению с рукописью, которые большого значения не имеют. Этот текст говорит о том, что Николай II, назначив премьер-министра, советует (он уже не может приказать) армии подчиняться Временному правительству. Он, как и его брат Михаил, говорит о Временном правительстве как о законном органе. Так что практически все старые властные структуры Временное правительство признали, но юридического права управлять страной без монархической власти, когда в стране не проведены выборы и не установлена другая форма правления, скажем президентская, и без Думы, которая существует и которая сформировала это правительство, – без всего этого права управлять у Временного правительства нет. Само по себе, вне системы принятых в России властных установлений, Временное правительство – это абсолютно незаконная, ни на чём не основанная власть.
И это, надо сказать, прекрасно понимали юристы, понимал Милюков, понимал барон Борис Эммануилович фон Нольде, который был главным юридическим советником правительства. Это было достаточно ясно. Но это было ясно теоретически. Временное правительство, возникнув, тут же принимает декларацию о своём всевластии. Вот эта декларация от 3 марта.
«От Временного правительства
Граждане, Временный комитет членов Государственной Думы при содействии и сочувствии столичных войск и населения достиг в настоящее время такой степени успеха над тёмными силами старого режима, что он дозволяет ему приступить к более прочному устройству исполнительной власти.
Для этой цели Временный комитет Государственной Думы назначает министрами первого общественного кабинета следующих лиц, доверие к которым страны обеспечено их общественной и политической деятельностью».
И перечисляются члены Совета министров. Совет министров кадетско-октябристско-прогрессистский. Милюков, министр иностранных дел, – кадет. Гучков, военный и морской министр, – октябрист. Министр путей сообщения Некрасов – кадет. Министр торговли и промышленности Александр Иванович Коновалов – прогрессист. Министр народного просвещения Александр Аполлонович Мануйлов, народник, довольно левый, – единственный непартийный человек в правительстве. Терещенко, министр финансов, – прогрессист. Обер-прокурор Святейшего Синода Владимир Николаевич Львов – октябрист. Министр земледелия Андрей Иванович Шингарев – кадет. Министр юстиции Александр Фёдорович Керенский – эсер, единственный социалист. Государственный контролёр Иван Васильевич Годнев – октябрист. И министр по делам Финляндии Фёдор Измаилович Родичев – кадет.
Вот первый состав Временного правительства. Перед ним открывалось несколько возможностей. Первая возможность – это как можно быстрее восстановить легитимность и залатать разрыв в праве. Теоретически тогда это было возможно. Надо было созвать сессию Государственной Думы, приступить к подготовке выборов в Учредительное собрание и без спешки, после достижения победы в войне с Центральными Державами, их провести. Не забудем, что идёт тяжёлая война и на 12 апреля намечено всеобщее наступление стран Антанты. Война должна была завершиться победой Антанты, по расчётам её штабов, к ноябрю 1917 года.
Также как-то надо было срочно решить проблему с престолонаследием. Скорее всего, надо было объявить, что отречение Николая II незаконно, и хотя он сам за себя отрёкся, и это непреложный и неотменимый факт, но после этого автоматически вступает в действие Основной закон Российского государства, и Императором провозглашается несовершеннолетний Алексей при регентстве Великого князя Михаила. И всюду власть устанавливается.
А Верховным главнокомандующим сам Николай II вместо себя назначил своего дядю, бывшего Верховного главнокомандующего, Великого князя Николая Николаевича. Вот, собственно, всё. Командующие фронтами, министры, всё сохраняется. Это путь государственной стабилизации с минимальными издержками из-за революционной смуты. Но по этому пути Временное правительство не пошло.
Второй путь – это грубой силой подавлять любую попытку сопротивления новой власти, не пытаясь её легитимировать и пренебрегая тем, что она незаконна. Это диктатура. Потом большевики пошли этим путём. Ленин так и сказал, что диктатура – это ни на чем не основанная, на силу опирающаяся абсолютная власть[18]. Вот второй вариант. Он очень предосудительный. Это кровь. Это насилие. Это потом очень трудное возвращение к легитимности, и всегда очень проблематичное. Но, по крайней мере, это понятный путь. Временное правительство на него, слава Богу, не встало.
И третий путь – не делать ничего. То есть захватить власть и делать вид, что ты имеешь законную власть, когда все вокруг знают, что эта власть незаконна, но при этом к повиновению не принуждать. Уговаривать, а не насильничать. Вот, собственно, по этому третьему пути и пошло Временное правительство.
Что получилось? Получилось следующее. Мы уже с вами слышали на предшествующей лекции о революции, что 27 февраля Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, так называемый Совдеп, захватил Таврический дворец. Захватил его с насилием и кровопролитием. В другом описании, автор которого Василий Витальевич Шульгин не знал, видимо, факта силового захвата, повествуется: «Распущенная Государственная дума была пуста. Затем растерянные депутаты в количестве 30–50 человек устроили заседание, и тут же на их глазах начали собираться субъекты, совершенно им неизвестные. Вначале они робко бродили и застенчиво смотрели по сторонам, а затем, освоившись и увеличившись числом, потребовали отвести им особое помещение. Испуганные думцы не смели перечить. Так получил жизнь первый Совет рабочих и солдатских депутатов». Это всё происходило 27 февраля.
На заседании вечером 27 февраля собралось уже около 250 депутатов Совдепа, большинство из которых были солдатами. Был избран Исполком этого Совета во главе с меньшевиком Чхеизде, его заместителями стали эсер Александр Федорович Керенский и меньшевик Скобелев. Вот именно это заседание вечером 27 февраля 1917 года осталось в воспоминаниях Шульгина «Конь вороной», где он описывает, как в зале, в котором он когда-то видел блестящих депутатов, министров и премьеров, где произносил речи Столыпин, солдаты лузгали семечки, плевались, похохатывали. Шульгин возмущённо взывает: «Пулемётов бы сюда, пулемётов!» Но было поздно. Пулемёты были в руках у толпы. У депутатов пулемётов не было.
Совдеп сразу же очень хорошо освоился. Он руководил толпой. Революция произошла совсем не так, как предполагали по своей теории Милюков и Гучков. Это был не верхушечный переворот, это был выход на сцену народа, выход масс. И народную массу представляли не они, депутаты и министры – их люди считали буржуями, господами, – а улица и Совет. Совет меньшевистско-эсеровский. В то время большевиками там и не пахло. Но этот Совет и эту революцию восторженно встретила вся Россия. Это невероятно, но это – факт. Можно привести только несколько свидетельств.
Михаил Родзянко 3 марта, когда уже Совдеп захватил Таврический дворец, сообщает генералу Алексееву: «Все мы здесь настроены бодро и решительно».
Генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин, тот самый, который был адъютантом Скобелева, потом неудачным главнокомандующим в Русско-японской войне, а во время революции – генерал-губернатором Туркестана, 8 марта, в день последнего послания Государя, записывает в дневник: «Чувствую себя помолодевшим и, ловя себя на радостном настроении, несколько смущаюсь, точно и неприлично генералу-адъютанту так радоваться революционному движению и перевороту. Ликую, потому что без переворота являлась большая опасность, что мы были бы разбиты и тогда страшная резня внутри страны стала бы неизбежна». Это – чувства самых верхов.
А вот с самых низов. Из солдатского письма с фронта того же 8 марта 1917 года в Калужскую губернию, в родную деревню: «Спасибо вам за память о нас, несчастных солдатах на фронте, оторванных волею ненавистного правительства (это ещё царское имеется в виду) от родных семей. Но теперь наконец свобода, помните, детки, это Великое счастье и нет больше бар, помещиков, начальства. Дорожите этой свободой и пользуйтесь ею вовсю»[19].
Масса людей перекрасилась в один день. Вот Городской голова Баку, Лука Лаврентьевич Быч, будущий лидер кубанских самостийников, а тогда городской голова ещё царского Баку, кубанский казак. О нём пишет один из очевидцев, Белов: «Он являл собой яркий образец мартовского социалиста. Давно ли этот самый Быч, ожидая в конце декабря 1916 года приезда в Баку на открытие Шиловского водопровода наместника Великого князя Николая Николаевича, распинался повсюду в своей преданности монарху и произносил в городской Думе и в других собраниях, и по случаю и вовсе не к случаю, горячие верноподданнические, патриотические речи. Теперь тот же самый Быч с пеной у рта охрипшим голосом произносил повсюду демократические, демагогические речи о торжестве революционного народа, свергшего наконец тирана-самодержца, и призывал к углублению завоевания революции».
Но, конечно, были и другие люди. Князь Алексей Татищев, молодой и, надо сказать, видный деятель Министерства земледелия и землеустройства, записал в свой дневник 3 марта: «Смутное ощущение как бы общего крушения всего». Он вспоминает, что один из его друзей, Александр Бык, «в день, когда пришло известие об отречении Государя, ушёл к себе и застрелился, оставив записку, в которой говорил, что теперь, когда Государя нет, – всё кончено, не для чего жить и он уходит. Дядя Бык, – заключает свой рассказ Татищев, – казался нам всем человеком очень славным, глубоко порядочным, но недалеким. И уж во всяком случае, не „героем". А оказалось…»[20].
Полковник Сергей Зубатов, тот самый полковник, который перед 1905 годом образовал легальные профсоюзы, получив известие об отречении Императора и Великого князя, тоже покончил с собой. Генерал Деникин вспоминает, что, когда зачитывался манифест об отречении Николая II, «…местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слёзы».
Как видим, были разные настроения, но доминировавшее настроение, которое всё усиливалось в первые мартовские дни, было настроение ликования. Даже Синод русской церкви 6 марта, на первом после отречения заседании, не придумал ничего лучше, как благословить по всем церквям Империи возглашать
И в этой странной ситуации единственный, кто не медлил, а сразу перешёл от многих пышных слов к делу, – это Совдеп. Николаю Семёновичу Чхеидзе, лидеру Совдепа, предложили пост министра во Временном правительстве так же, как и Керенскому. Он же был депутат Думы от меньшевиков. Но Чхеидзе отказался. Принцип Совета был иной – давление на Временное правительство извне. То есть мы, Совет, не входим в правительство, но давим на правительство извне.
И вечером 1 марта, ещё до отречения Государя, Совдеп уже формулирует ультиматум Временному правительству: или улица вас поддерживает, и вы делаете то-то и то-то, или если вы этого не делаете, то улица вас свергает и создаёт новое правительство.
Этот ультиматум состоит из нескольких пунктов: выборы в Учредительное собрание, всеобщая амнистия за все преступления, в том числе и уголовные, роспуск полиции, замена её милицией, политические права всем военным вне строя, включая право агитации за прекращение войны, невывод революционных войск из Петрограда. Эти требования, которые нам сейчас кажутся ситуативными, на самом деле разрушали всю государственную систему. Выборы Учредительного собрания, а о ещё вчера заседавшей Думе ни слова. Всеобщая амнистия: выходят на свободу и вливаются в революцию люди, которые были террористами, бомбометателями, экспроприаторами банков, а заодно и уголовники. Роспуск полиции – у правительства нет своего приводного ремня к принуждению, а старой полиции уже нет, милиция непонятно когда будет создана и что это такое – какой-то «вооружённый народ». Ну и наконец, политические права военнослужащих вне строя – это значит, что фактически разрушается армия, армия превращается из боеспособной силы в политический митинг.
А невывод войск Петроградского гарнизона – это совершенно особая тема. Это значит, что огромное количество вооружённых людей не желает идти на фронт, их же там убьют или ранят. Зачем? Кому это надо? Тем более идёт революция. Лучше орать «мир без аннексии и контрибуции» и при этом оставаться в тылу. А воюют пусть те, кто хочет, кто-то другой, «дядя». Но, соответственно, эти люди будут преданы революции полностью, потому что если победит контрреволюция и их отправят на фронт, то понятно, что все их желания хорошо и уютно жить в тылу не осуществятся. Так что этим решением Совдеп тут же создал в Петрограде свою армию. Вот так умно это было сделано.
Совдеп внешне состоял из нескольких людей, которые были депутатами парламента: Церетели, Скобелев, Чхеидзе, но за ними стояли два человека, которые не были депутатами Парламента. А эти два человека и были людьми, которые выработали эту декларацию и продавили её принятие. Они формально не занимали высших постов Совдепа, хотя и входили в него. Это Николай Николаевич Суханов-Гиммер, сын обрусевшего немецкого дворянина и акушерки, человек с очень сложной судьбой, с очень сложной судьбой его родителей. Собственно говоря, с его отца писал Лев Николаевич Толстой рассказ «Живой труп», потому что именно он по соглашению с женой инсценировал самоубийство. Жена хотела выйти снова замуж, но она была в законном браке. Муж – благородный человек, Николай Гиммер-старший, инсценировал самоубийство, чтобы жена стала свободной, но потом всё это было обнаружено, и их посадили на год в тюрьму. Ребенок рос неприкаянный, один, и очень рано примкнул к революционерам. Второй человек – это Овший Моисеевич Нахамкис, который известен как Стеклов. Вот, собственно, два эти человека: немец и еврей – и стояли в то время за Совдепом как его главный идейный мотор. И очень чётко, очень ясно проговорили эти требования, и тут же эти требования были приняты Временным правительством.
Я не зачитал вам вторую часть декларации Временного правительства, но она важна, потому что это именно то, чего требовал Совдеп. Это было полное разрушение государственных основ. Временное правительство тут же облекло требования Совдепа в юридические формы. После принятия этой декларации речи о сохранении легитимности власти и плавном переходе от, скажем, монархии дуалистического типа к очень мягкой конституционной монархии или даже к республике, но законном переходе, вести было невозможно. Разверзалась бездна правового провала.
Вот это постановление Временного правительства, изданное в день отречения Великого князя Михаила:
«В своей настоящей деятельности кабинет будет руководствоваться следующими основаниями:
1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям и т. д.
2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями.
3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.
4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.
5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчинённым органам местного самоуправления.
6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.
7. Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.
8. При сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы – устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам. Временное правительство считает своим долгом присовокупить, что оно отнюдь не намерено воспользоваться военными обстоятельствами для какого-либо промедления в осуществлении вышеизложенных реформ и мероприятий.
Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко.
Председатель Совета министров кн. гг Е. Львов.
Министры: П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, А. И. Коновалов, А. А. Мануйлов, М. И. Терещенко, Вл. Н. Львов, А. И. Шингарев, А. Ф. Керенский.
Совдеп прекрасно понимал, что надо делать, но не понимал, как это надо формулировать, там не было людей с юридическим высшим образованием. И вообще он не умел организовывать жизнь, он умел разрушать. Он ничего и не организовал за все эти месяцы. И когда надо было организовать людей, например написать документ или организовать солдат в Петрограде, он всегда прибегал к помощи Временного правительства, которое через соответствующие комитеты, через старые связи с городским самоуправлением и земством налаживало всё необходимое.
В этом и суть двоевластия. Когда-то Милюков сказал очень неосторожные слова. Он сказал во время заседания Второй Думы: «Мы выступаем на сцене, а шум за сценой создают другие». Имеется в виду шум улицы революции. Вот теперь так оно и получилось, только совладать с этим шумом других Милюков уже не мог, как он наивно думал в 1906 году.
Посмотрим на позиции этого постановления.
«Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям и т. д.» – граница законного и беззаконного стёрта. Фактически объявляется вседозволенность беспредела. И тут же стали отбирать землю у купцов и помещиков, жечь усадьбы, устраивать кровавые самосуды среди крестьян.
Второе: «свобода слова, печати, союзов, собраний, стачек с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах допускаемых военно-технических условий». Военно-технических условий никто не знал, поэтому вышел Приказ № 1 Совета рабочих и солдатских депутатов, который фактически уничтожал дисциплину в армии.
Третье: «отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений». Это безусловный плюс, и это надо было делать в любом случае.
Четвёртое: «немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны». Верное решение, но нет указания о том, кто до этого будет осуществлять власть, что делать Думе – об этом ни слова не сказано.
Пятое: «замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчинённым органам местного самоуправления». Это была огромная проблема. Полицейских уже повсюду убивают как представителей старого режима. Они спасаются, они уходят, можно сказать, в подполье, переодеваются и т. д., но всё равно их убивают, особенно в маленьких городках. Полицейский околоточный, участковый должен знать свой участок, и его должны знать обитатели его участка. Поэтому скрыться невозможно. Кто приходит им на смену? В общей сумятице в милицию в основном записываются люди, которые вчера вернулись с каторги, вот эти самые, по амнистии вышедшие люди. Или по крайней мере, они очень быстро добиваются верховенства в органах народной милиции над другими людьми. Милиция никого не охраняет.
Что касается органов местного самоуправления, опять же, следующий пункт: «выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Да, эти выборы были проведены. Да, это было нужно. Да, вместо сословного надо было сделать равные права для всех на местном уровне. Но этот огромный слом всей системы самоуправления, проведённый одномоментно, оставлял огромную русскую провинцию, и города, и сельскую местность, без самоуправления как такового, потому что на этих выборах выбирали непонятно как, не по правильной манере, а выкрикиванием выбирали. И выбирали случайных людей в основном, к сожалению. Без полиции, без правильно действующих органов самоуправления огромная страна была предоставлена тому, кто сильнее и наглее других.
Поделиться книгой: