Помоги проекту - поделись книгой:
А между тем недовольство системой было очевидно, его мог не видеть только слепой. Здесь особенно важны дневниковые записи, потому что, как говорил Набоков-сын, «из будущего всё видится уже в другом свете». Поэтому особенно важны дневники и письма. В которых люди писали
5 апреля 1916 года Иван Бунин записывает в дневник в своей Орловской деревне: «Всё думаю о той лжи, что в газетах насчёт патриотизма народа. А война мужикам так осточертела, что даже не интересуется никто, когда рассказываешь, как наши дела. „Да что, пора бросать. А то и в лавках товару стало мало. Бывало, зайдёшь в лавку…" и т. д.»[9].
31 октября 1916 года в Петрограде на Петроградской стороне произошла забастовка. Вышли на забастовку и на демонстрацию десятки тысяч рабочих под лозунгами: «Довольно воевать!», «Долой союзников!». Политические лозунги…
И самое важное, самое волнительное, что в этой забастовке 31 октября, о которой мало у нас говорят, когда на подавление этой забастовки были посланы войска, солдаты перешли на сторону рабочих и начали стрелять по полиции и по конным казачьим отрядам. В итоге забастовку подавили, очень много солдат было арестовано, 150 солдат были расстреляны по приговору военно-полевых судов. А в это же время происходит забастовка на судостроительных заводах в Николаеве на Чёрном море, где достраиваются как раз крупнейшие русские дредноуты типа «Императрица Мария». Шептали, что это всё сделано на немецкие деньги. Но не могут десятки тысяч простых питерских рабочих, если они сами того не хотят, если им это глубоко противно, что-то делать на немецкие деньги. Люди же не идиоты и не марионетки. Это – низовой протест.
В ночь с 16-го на 17-е декабря 1916 года был убит знаменитый Григорий Распутин. Как бы к нему ни относиться (я к нему отношусь однозначно негативно), очевидно, что это был ближайший человек к семье последнего Государя, все это знали, даже преувеличивая его близость, говорили о том, что он чуть ли не любовник Императрицы. Но в любом случае все знали, что Императрица очень дорожит им, а люди более осведомлённые знали, что она им дорожит в первую очередь потому, что он спасает от смерти и страданий наследника, того человека, ради которого всё больше и больше жила Императорская семья, – Цесаревича Алексия, страдавшего гемофилией. Убийство Распутина – это, безусловно, удар по Царю и Царице, это, безусловно, удар, направленный в самую, если угодно, вершину власти.
Кто осуществил этот удар? Ближайший родственник Царя, женатый на его племяннице, князь Феликс Юсупов. В убийстве Распутина участвовал Великий князь Дмитрий Павлович, участвовал депутат Думы из крайне правой её части Пуришкевич, участвовали поручик Сухотин и военный врач Лазоверт. То есть участвовало в этом убийстве высшее петербургское общество, выше уже не бывает. Царские родственники. Причём Великий князь Дмитрий Павлович, оставшись рано без родителей, воспитывался Государем, и он его считал своим, до некоторой степени, приёмным отцом. Великий князь Дмитрий Павлович – совершенно европейский молодой аристократ, безбородый уже, очень похожий на своих сверстников и родственников – английских принцев. Он прекрасно водил автомобиль, был, безусловно, смелым и решительным человеком. Дмитрий Павлович участвовал в этом заговоре, в этом страшном убийстве, пусть отвратительного, но всё же человека. Ведь нельзя вот так, без суда, взять да кого-то убить. А убийство было совершено в самом центре Петербурга, в роскошном дворце князя Юсупова.
И когда в Петербурге народ узнал о смерти Распутина, как пишет в воспоминаниях один из Великих князей, близкий родственник князя Дмитрия Павловича, Великий князь Гавриил: «Люди обнимались на улице и шли ставить свечи в Казанский собор. Когда известно стало, что Великий князь Дмитрий был в числе убийц, толпой бросились ставить свечи перед иконой святого Дмитрия. Простые женщины, мёрзнувшие в очередях за хлебом и сахаром, радостно обсуждали эту новость, повторяя: «Собаке – собачья смерть». Вот так народ воспринял гибель царского фаворита.
Член ЦК партии Народной Свободы Тыркова, жена известного британского журналиста, корреспондента The Times в России Гарольда Вильямса (она известна как Тыркова-Вильямс), записала 19 декабря 1916 года в свой дневник: «В субботу была в магазине. Хозяин, чудаковатый купец, говорил по телефону: „Что? Распутина убили? Врёшь!" Поехала домой. На повороте улицы услышала, как газетчик кричал городовому: „Иди сюда! В Биржевке сказано – Распутина убили". Конечно, выскочила, купила, прочла, громко высказала свою радость и поехала домой! И радовалась, что одним гадом меньше, и не было ни капли человеческой жалости… И всюду одно – наконец. И все видят, что это начало их конца».
Есть ещё одна интересная дневниковая запись. Французский посол в Санкт-Петербурге, посол главной союзной державы, Морис Палеолог, слава Богу, оставил свой дневник. У меня есть подозрение, что он чуть-чуть отредактирован уже перед изданием в 1921 году, но, как бы то ни было, всё равно это дневник по датам. А дело в том, что он был обязан, как любой посол, следить за связями граждан своей страны с высшими представителями Российской Империи, наблюдать за ними. Были и осведомители, и он сам был очень общительный человек. И вот что он пишет по поводу Распутина: «В конце 1915 года Императрица получила письмо от Папюса, гражданина Франции. Письмо это было посвящено Распутину. Французский колдун писал: „С кабалистической точки зрения Распутин подобен сосуду в ящике Пандоры, содержащему в себе все пороки, преступления и грязные вожделения русского народа. В том случае, если этот сосуд разобьётся, мы сразу же увидим, как его ужасное содержимое разольётся по всей России"».
«Когда Императрица, – продолжает Палеолог, – прочитала это письмо Распутину (Палеологу об этом рассказывала фрейлина Головина), он просто ответил ей: „Ну, я же говорил тебе это много раз, когда я умру, Россия погибнет". Я не сомневаюсь, что рано или поздно, – добавляет Палеолог, – память о Распутине породит легенды и его могила будет щедра на чудеса»[10]. Ну, могилы, слава Богу, не осталось, но легенды ходят до сих пор.
Позднее Михаил Родзянко, председатель IV Думы, назовет убийство Распутина началом второй революции (то есть той самой, февральской). Однако депутат Василий Витальевич Шульгин, активный участник Прогрессивного блока, высказался иначе: «Раньше всё валили на него, а теперь поняли, что дело не в Распутине. Его убили, а ничего не изменилось».
И точно, ничего не изменилось. Даже Император повелел всех убийц Распутина наказать по-домашнему, никого не предали суду. Великого князя Дмитрия Павловича выслали в действующую армию в Персию (это ему спасло жизнь, между прочим), Пуришкевич вообще находился как депутат Государственной Думы под иммунитетом, князя Феликса Юсупова выслали в его имение.
Но ненависть народа совсем не ограничивалась Распутиным. Скорее, убийство Распутина было не следствием ненависти к Распутину, не результатом ощущения, что доброго царя околдовал злой старец Григорий; скорее, ненависть к Распутину была лишь персонализацией отвращения к монарху.
Тот же Палеолог записывает в последних числах 1916 года: «Графиня Р. рассказывала мне: если бы царь показался в настоящее время на Красной площади в Москве, его бы встретили свистом, а царицу разорвали бы на куски. Великая княгиня Елизавета Федоровна (сестра Императрицы, вдова Великого князя Сергея Александровича, монахиня и настоятельница Марфо-Мариинской обители) не решается больше выходить из своего монастыря, рабочие обвиняют её в том, что она морит народ голодом (абсолютно абсурдное обвинение). Во всех классах общества чувствуется дыхание революции».
К 1 января 1917 года с фронта, по дороге на фронт и из казарм тыла дезертировало более миллиона нижних чинов. Если учесть, что вся российская армия, включая все тыловые части, составляла 7 миллионов, то вы можете себе представить процент.
Офицеры, пользуясь затишьем на фронте, всё чаще без разрешения уезжали с позиций в города – «проветриться». Неспокойно было в тыловых частях. Они нам скоро очень понадобятся, потому что именно они-то и устроили революцию. Это – тыловые части строевых полков, которые, находясь в тылу, проходили подготовку. Война есть война, и на войне гибло, выбывало из строя много людей. И, соответственно, все полки, в том числе и гвардейские, должны были иметь тыловые части, где новобранцы, уже числясь в этих полках (павловцы, преображенцы, семеновцы), проходили подготовку, чтобы потом пойти на фронт. Заодно они несли патрульно-сторожевую службу в тылу, выполняли, в общем, несложные функции по сохранению порядка в Империи, и через несколько месяцев (обычно эта подготовка занимала от 4 до 6 месяцев) они направлялись на фронт, чтобы пополнить сильно поредевшие основные части. А те шли на переподготовку, переукомплектацию (за исключением офицерского кадра) в тыл. Это была обычная форма, в то время принятая во всех армиях.
В Царском Селе стоял запасной батальон лейб-гвардии 1-го стрелкового Его Величества полка – самая-самая военная элита, этот гвардейский полк лично охранял Царя в Царском Селе, охранял Александровский и Екатерининский дворцы. Запасной батальон насчитывал к февралю 1917 года до 3 тысяч чинов. Полковник Александр Джулиани, командовавший этим батальоном, отмечал, что «усилия офицеров могли дать результат лишь в плане строевого обучения, но они не могли привить запасным духа части и её традиций. Кадровых офицеров представляли всего лишь шесть человек, негодных к строевой службе по болезни или ранению».
То есть солдат учили, как стрелять, как строиться, как вести штыковую атаку и т. д., но привить дух полка было невозможно. Многотысячные тыловые части, в том числе и в Петрограде, назывались громкими именами, но за исключением горстки офицеров, как правило, инвалидов, не годных к боевой службе, все это были новобранцы, которые лелеяли одну мечту – не пойти на фронт. Потому что, когда они окажутся на фронте, значительная часть их погибнет или будет изувечена, а новобранцы желали сохранить и жизнь, и здоровье.
Не забывайте, что существование на фронте было ужасным. Первая Мировая война – это ведь не только пули и снаряды, это газовые атаки, которые вели и русские, и немцы, и австрийцы, и французы… Надышаться хлором – сжечь лёгкие, а это очень страшно – вернуться полным инвалидом, ни к чему не годным, или умереть в полевом госпитале, или сидеть в окопах и кормить вшей. Не хотели этого люди. В Петрограде-то было хорошо, в Царском Селе было хорошо: чистые, тёплые казармы, прекрасное питание, нетяжёлые занятия, ну что ещё надо, а тут идти на передовую, в залитые мёрзлой грязью зимние окопы (январь-февраль 1917 года), на очень вероятную смерть и на безусловные страдания. Этого не хотели. Запомним это.
Морис Палеолог пишет в дневнике 1 января 1917 года, фактически повторяя орловские заметки Бунина от апреля 1916-го: «Я констатирую везде беспокойство и уныние. Войной больше не интересуются. В победу больше не верят. С покорностью ждут самых ужасных событий».
И это 1 января 1917 года, когда по всем показателям российская армия была лучше, чем когда-либо до того, когда победа была уже, что называется, при дверях. Через месяц пройдёт в Петрограде последнее в Императорской России совещание штабов союзных армий (русских, англичан, французов, бельгийцев), где будет решено начать весной всеобщее наступление и на Западном, и на Восточном фронте, причём 12 апреля должны перейти в наступление русские войска на Юго-Западном фронте в полосе Австро-венгерской армии, и они к этому были абсолютно готовы: отмобилизованы, вооружены, прекрасно оснащены и своим, и союзным оружием.
Вы помните, что в 1915 году у англичан не получилось (это было Великое фиаско Черчилля как морского министра) штурмом взять Дарданеллы. Черчилль мечтал, что после этого Дарданеллы будут под британским контролем, а не под русским. Потому что Россия требовала проливы себе и по договору Сайкса – Пико 1915 года они должны были после войны перейти к России. Но у англичан ничего не вышло. Огромное кровопролитие, гибель множества британских и австрийских солдат, гибель дредноутов Королевского флота от мин и снарядов турецких батарей, но в итоге никакой победы, англичане отступили. Турки сражались молодцом. И кстати, полковник Мустафа Кемаль-паша, будущий диктатор Ататюрк, был одним из героев этой обороны Геллеспонта.
И вот на май 1917 года планируется русская десантная операция на Босфор. Русские должны занять Стамбул, вывести Османскую Империю из войны и увенчать православным крестом храм Святой Софии, как мечтали тысячи русских империалистов. Под эту операцию командующим Черноморским флотом Император назначил вице-адмирала Колчака, будущего Верховного Правителя России. Именно он, молодой, прекрасно образованный и мужественный моряк, должен был провести эту операцию. То есть союзники согласились с тем, что проливы будут русскими. Но уж коль скоро проливы передаются России, сами их и завоёвывайте. И все возможности для этого были – и новейшие корабли, которые к этому времени вошли в строй на Чёрном море (в том же Николаеве строившиеся), и новейшие отечественной постройки подводные лодки, и морская авиация – всё уже было готово. Тогда почему в русском обществе не верили в победу? Это – иррациональное чувство. Объективно же победа была очень близка.
На Санкт-Петербургском совещании штабов союзных армий, которое длилось до 8 февраля 1917 года, союзники пришли к выводу, что капитуляция Германии и всей коалиции Центральных Держав должна произойти к ноябрю 1917 года. И это даже без вступления в войну на стороне Антанты Соединённых Штатов, которое ожидали со дня на день после потопления немецкой подводной лодкой «Лузитании». Штабисты Антанты полагали, что к ноябрю 1917 года военный ресурс Германии будет исчерпан. Это, кстати, объясняет то, что немцы и австрийцы тратили огромные силы и деньги на революционизирование всех союзных государств – Франции, Англии и России. В Англии они в первую очередь ставили на Ирландское освободительное движение, во Франции – на социалистов и на рабочее движение, в России, естественно, тоже на социалистов. Получилось только в России.
В Великобритании германцы опирались на ирландца сэра Роджера Кейсмента, во Франции – на социалиста Жозефа Кайо, в России – на Ленина. Кейсмент был повешен англичанами в 1916 году как изменник, Кайо заключен во французскую тюрьму, и только Ленин оправдал израсходованные на него германским казначейством деньги.
Во Франции весной 1917 года тоже начались отказы войск идти в бой, всё то же самое, что в России, тот же сценарий. Но главнокомандующий генерал Петэн и премьер Пуанкарэ приказали расстреливать бунтовавших солдат и офицеров – было казнено около пяти тысяч главарей бунта, и всё закончилось. В Англии даже этого не потребовалось: посадили в тюрьму несколько человек, и в парламенте пораженческая оппозиция была обезглавлена. В России оказалось всё иначе.
Рабочие волнения в Николаеве, где строились корабли, которые должны были переломить ситуацию на Чёрном море, и в Петербурге, где тоже строились корабли, в том числе сильнейшие линейные крейсера типа «Измаил», и где был главный центр производства оружия, – всё это, конечно, было инспирировано немцами. Но никогда бы это не привело к тому, к чему привело, а кончилось бы так, как в Англии или во Франции, если бы народ сам не находился в состоянии вот этого равнодушия к победе, в ожидании поражения и ненависти к власти.
К сожалению, видимо, это общенациональное чувство по-своему преломилось и в Императоре Николае Александровиче. Не надо забывать, что Россия была хоть и не абсолютистской, но полуабсолютистской страной, от воли Царя зависело очень много, и в принципе по традиции почти всё, особенно во время войны, когда он ещё к тому же стал и Верховным главнокомандующим после того, как предложил Великому князю Николаю Николаевичу уйти с этого поста в середине 1915 года и занял его сам. Царь его занял в период тяжелейшего отступления, тяжелейшего поражения Русской армии. И так ли совпало, или это его влияние (монархисты считали и считают, что это его влияние, немонархисты считают, что так получилось, что у Государя Николая Александровича был хороший начальник штаба генерал Михаил Алексеев), но как бы то ни было, отступление закончилось, в войне произошёл перелом. В 1916 году русские войска стали опять наступать на австрийцев и перестали отступать перед немцами. Позиционный фронт установился с германцами, а с австрийцами повторялась ситуация осени 1914 года – русские войска устремились в Галицию, к Карпатам. Верховный главнокомандующий и одновременно Император оказался очень значимой фигурой.
Сейчас мы посмотрим на состояние Государя по ряду документальных свидетельств. Вот, Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко 7 января 1917 года на докладе у Императора в очередной раз просит дать Думе возможность сформировать правительство или хотя бы предложить Царю кандидатуру премьер-министра, чтобы создать правительство, которому бы Дума доверяла. Потому что царским назначенцам на пост Председателя Совета министров – Штюрмеру, Трепову, а потом и князю Голицыну – Дума не доверяла, и, как мы увидим, совершенно правильно не доверяла. В 1916-м – начале 1917 года шла так называемая министерская чехарда, я об этом рассказывал – премьер-министры меняются каждые несколько месяцев: Штюрмер, Трепов, князь Голицын, отдельные министры меняются постоянно.
И вот 7 января Родзянко просит Царя – давайте создадим правительство, которое будет пользоваться доверием Думы. Только доверием. Не подчинённое Думе, не исполняющее волю Думы, как в Англии, а только пользующееся доверием Думы хотя бы. Родзянко говорит: «Я прошу Вас, Ваше Величество, не заставлять народ выбирать между Вами и благом страны». Подумайте, чтобы сейчас явился бы Володин к Путину и так сказал. А мы говорим – царский абсолютизм. Государь (опять же представьте себе смену ролей на сегодняшнюю), сжав голову руками, скорбно произнёс в ответ: «Возможно ли, что двадцать два года я старался делать как лучше и все двадцать два года я ошибался?»
А вот воспоминания британского посла в Петербурге сэра Джорджа Бьюкенена. Его встреча с Императором 12 января. Бьюкенен очень большой сторонник создания правительства доверия, он считает, что такое правительство и взаимное доверие элит вообще России очень нужно. Опять же, идея «правительства доверия» не с пустого места взята – общественность и создала тот новый тыл, который преобразил материальные силы Русской армии, и создал все условия для того, чтобы она могла побеждать. Потому что общественность, Военно-промышленные комитеты, которые под патронажем Думы, Земгора – Союза земств и городских самоуправлений возглавлял Александр Гучков, именно она создала в годы военных поражений новую жизнь страны. Поэтому совершенно естественно, что Дума и местное самоуправление (и городское, и сельское) должны, по мнению и Родзянко, и Бьюкенена, больше оказывать влияния на политику страны, и тогда русская жизнь, и фронт, и тыл, станут крепче и здоровее. И Бьюкенен 12 января 1917 года просит Государя о том, чтобы он подумал над возможностью создания «правительства доверия». И Император отвечает: «Вы хотите сказать, что я должен заслужить доверие моего народа? А может быть, народ должен заслужить моё доверие?» Не правда ли, это больше похоже на сегодняшнюю Россию?
Государь находился в очень тяжёлом психофизическом состоянии. Самый, пожалуй, яркий портрет, это уже, к сожалению, не дневник, но тем не менее эти воспоминания оставил человек, которому я абсолютно доверяю, – граф Коковцов, премьер-министр с сентября 1911-го по январь 1914 года, человек очень честный и умный. Он долго после отставки не встречался с Государем, и по разным делам, не связанным с большой политикой, он встретился с ним на аудиенции 19 января 1917 года. Вот что он пишет: «Внешний вид Государя настолько поразил меня, что я не мог не спросить о состоянии его здоровья. За целый год, что я не видел его, он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно такие бархатные, тёмно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно скользили с предмета на предмет, не глядя, как обычно, на собеседника. Белки имели ярко выраженный жёлтый оттенок, а тёмные зрачки стали совсем выцветшими, серыми, почти безжизненными… Выражение лица Государя было каким-то беспомощным. Грустная улыбка не сходила с его лица… У меня осталось убеждение, что Государь тяжко болен и что болезнь его – именно нервного, если даже не чисто душевного свойства». Коковцов высказывает предположение о том, что, возможно, Царь употребляет наркотики, что Бадмаев ему подмешивает (это его придворный врач тогда) какие-то препараты – для лучшего сна, для большего спокойствия. В общем, он пишет, что не может себе представить, что в такое состояние Государь пришёл сам по себе[11].
То есть глава государства сам болен психически, психофизически. Император в последние год-полтора царствования не раз говорил, что теперь его больше всего интересует его собственная семья, что он воспринимает всю политику России через призму того, как будет править его наследник, сможет ли он передать власть наследнику или не сможет. То есть Царь воспринимает Россию не как парламентское государство с конституцией и многими общественными силами, а как свою вотчину, которую он хочет передать по наследству. И это главная идея Государя. Он только в семье чувствует себя спокойно, свободно и комфортно. Повсюду он подозревает заговор, а после убийства Распутина убедился, что этот заговор осуществился.
Государю доносят, конечно же, и о том, что уже с 1916 года в высшем эшелоне общества – думском, промышленной буржуазии да и в придворном, продумываются планы его устранения. Они, так сказать, мягкие, это не убийство, но это отстранение Государя и Государыни и включение механизма замещения престола. При несовершеннолетнем Цесаревиче Алексее предполагается регентом Великий князь Николай Николаевич, которого Государь незадолго отстранил от Верховного командования.
Позднее, через 20 лет, в эмиграции, Александр Гучков рассказывал, что он, боясь перехода власти в России к революционерам, планировал захватить царский поезд по дороге из Ставки в Царское Село и принудить Императора к отречению. В этот заговор были посвящены некоторые видные деятели будущего Временного правительства, в частности Николай Виссарионович Некрасов – депутат Думы, известнейший масон; киевский миллионер Михаил Иванович Терещенко; князь Борис Леонидович Вяземский; князь Георгий Евгеньевич Львов, который станет потом премьер-министром Временного правительства, и командующий Северным фронтом генерал Николай Владимирович Рузский.
Ричард Пайпс в связи с этим писал: «Революция 1917 года стала неизбежной, коль скоро даже высшие слои русского общества, которым более других было что терять, стали действовать революционными методами»[12].
Судьба Николая Некрасова поразительна. У нас все говорят – «масоны, масоны». Ленин потом ловко обманул всех масонов (это не шутка, это совершенно серьёзно), он их надул. И именно Некрасов приказал, по всей видимости за этот коварный обман, убить Ленина. 1 января 1918 года на Ленина было совершено покушение, спланированное и организованное Некрасовым. Но оно было неудачным.
С Некрасовым были странные перипетии в коммунистическое время, которые я, как историк, отказываюсь понимать до раскрытия соответствующих дел НКВД. Его, министра Временного правительства, сажали, потом не только выпускали, но награждали большевицкими орденами (орден Трудового Красного Знамени), назначали на высокие посты, потом опять арестовывали, потом опять выпускали. И в мае 1940 года его расстреляли. Но суд над ним, конечно абсолютно закрытый, шёл несколько дней, когда обычно решение о «ликвидации» принимала «тройка» за несколько минут. Его обвинили в том, что он готовил покушение на Ленина, и это было совершенно правильно, он готовил его. Но для этого понадобилось несколько дней судебного разбирательства. Я не знаю, в чём тут дело.
По рассказу Гучкова, заговорщики планировали захват власти, и Государь всё это знал. Он знал, что плетутся заговоры, и ему было тяжко. А он хотел сохранить страну для своего наследника. То есть опять же, в голове Государя над общенациональным делом главенствовал личный, так сказать, домашний приоритет (и это тоже напоминает кое-что в сегодняшнем дне, правда, вместо наследника – богатства семьи и клана).
Между тем в начале февраля 1917 года произошло ещё одно действие власти, которое, видимо, должно было её защитить, но которое содействовало гибели Императорского режима.
Здесь мы должны обратиться к личности странного человека, незадолго (в сентябре 1916-го) назначенного министром внутренних дел, Александра Дмитриевича Протопопова. Странного потому, что, видимо, он был психически не вполне нормален. Даже когда он сидел при Временном правительстве в Петропавловской крепости, его перевели в больницу и констатировали у него тяжёлые мозговые расстройства. Известный земский деятель, товарищ председателя IV Государственной Думы – он был, безусловно, сумасшедший, но почему-то его назначил Император министром внутренних дел. Протопопов вызывал дух Распутина, общался с ним посредством кручения столов и т. д. Протопопов стал очень влиятелен при Дворе, его особенно любила Императрица.
Интересный момент – с одной стороны, наступающая революция, с другой – странные, больные люди у власти. Бывший министр юстиции Иван Григорьевич Щегловитов, один из тех, кого уволил Государь в начале 1916 года, писал об этом финальном моменте Империи: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции». Я думаю – сильные слова. Увы, замечательный русский государственный человек Иван Щегловитов пал в числе первых жертв Красного террора 5 сентября 1918 года.
Александр Протопопов, когда он уже находился в тюрьме, подробно отвечая на вопросы комиссии Временного правительства, в которой, кстати, работал и поэт Александр Блок, писал: «Всюду было будто бы начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много. Но общей воли, плана, системы не было и быть не могло при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контроля за работой министров». Конечно, со стороны Министра внутренних дел слышать такое странно, но вот такая констатация для душевнобольного человека, надо признаться, весьма здравая.
Судьба Александра Протопопова была очень печальна. 27 октября 1918 года он был просто убит большевиками в тюрьме.
Но вернёмся к теме. Петроград в начале 1917 года входил в состав тыла Северного фронта, то есть военным начальником в Петрограде был командующий Северным фронтом. А командующим Северным фронтом был генерал Рузский, который состоял в заговоре, и это знал Государь. И Протопопов, который, видимо, ему докладывал о заговоре, настоял на том, чтобы Петроград выделить из состава Северного фронта в особый военный округ. Петроградский военный округ был создан в начале февраля 1917 года, и командующим этим округом был назначен человек, ни в каких заговорах не состоявший, вполне лояльный Государю, совершенно далекий от петербургского высшего общества, – оренбургский казачий генерал Сергей Семёнович Хабалов.
Вот такой Россия подошла к 22 февраля 1917 года. 22 февраля произошла первая большая забастовка на Путиловском заводе. Забастовка была вызвана тем, что завод закрывался. Завод как частное предприятие оказался неэффективным, он закрывался на санацию (потом он должен был открыться, и очень скоро), но на какое-то время рабочие потеряли работу и боялись, что потеряют зарплату. Это были ложные опасения, потому что зарплату им по трудовому законодательству выплачивали, пусть не полностью, но выплачивали, и зарплата была хорошая. На Путиловском заводе квалифицированный рабочий получал в день 5 рублей, а неквалифицированный – 3 рубля. Для сравнения – некоторые цены: фунт (454 грамма) чёрного хлеба стоил 5 коп., белого – 10 коп., говядины – 40 коп., свинины – 80 коп., сливочного масла – 50 коп. То есть, получая такую зарплату, можно было жить безголодно и беспечально. И эти все продукты были в продаже, нехваток не было. Нехватки возникли в Петрограде в эти дни.
Так вот, 22-го рабочие вышли на демонстрацию с требованием работы. К ним присоединились забастовкой солидарности другие заводы Петрограда, хотя причин, по большому счёту, для забастовки не было. Возможно ли там видеть тоже немецкую руку или руку русских социалистов? Возможно, но, скорее, немецкую руку. Тем не менее рабочие Петрограда были так ожесточены, что готовы были по сравнительно пустяковой причине выйти на улицу.
23 февраля по старому стилю, по новому стилю это 8 марта, День женской солидарности, Международный женский день, и в этот день петроградские работницы устроили демонстрацию с требованием хлеба. Революционные листовки, которые 23-го распространялись по Петрограду, звучали так: «В тылу заводчики и фабриканты под предлогом войны хотят обратить рабочих в своих крепостных. (Крепостное право ещё памятно –
Написанное в ней – абсолютная ложь. Вся эта листовка насквозь лжива. И работницы это знают, потому что да, в некоторых районах Петрограда перебои с хлебом, это правда, но эти перебои не имеют никакого серьёзного значения. Министр земледелия Александр Александрович Риттих, выступая в Думе 25 февраля, объявил, что хлебные запасы города составляют полмиллиона пудов ржаной и пшеничной муки, чего при нормальном потреблении, без подвоза, хватит на 10–12 дней, но хлеб всё время поступает в столицу. И что к тому же хлеб, причём чёрный хлеб, исчез не во всех районах города, он в некоторых районах города остаётся, а чёрствый хлеб, выпеченный накануне, на следующий день уже не хотят покупать. Ни о каком голоде и даже о недоедании речи быть не может.
То есть эта листовка – прямая ложь. Но почему же работницы, которые, казалось бы, лучше всех должны знать, что это ложь, вышли и требуют хлеба, который есть в лавках? В чём тут дело? Это, конечно же, не алчба хлеба, а недовольство властью как таковой, ненависть к власти, отвращение к войне. Работницам и их мужьям, если они рабочие, не грозит фронт. Рабочие военных предприятий имеют бронь, им нечего бояться, они получают совсем неплохие деньги. Да, жизнь стала, конечно, тяжелее, цены выросли. Да, рубль теперь не обменивают свободно на золото. Но идёт война. В Германии в это время брюквенный голод: там второй год большинство людей не может получить животных жиров, питаются брюквой – кормовой свеклой. В России ничего подобного и близко не было. В чём же дело? Забастовки при этом ширятся.
14 февраля, по донесениям Охранного отделения, в Петрограде бастовало 58 предприятий и на них 89576 рабочих, 15 февраля – 20 предприятий с 24840 рабочими. На Петергофском шоссе были устроены пикеты с красными флагами. Но 23-го бастовало опять 87 тысяч, 24 февраля – до 197 тысяч, 25 февраля – до 240 тысяч рабочих – то есть 80 % рабочих Петрограда. К ним присоединяются студенты, к ним присоединяются городские обыватели, университеты перестают учить, все выходят на улицы. 25 февраля начинается революция масс.
Сергей Петрович Мельгунов, народный социалист, автор замечательных, но ужасных книг по Красному террору в России и по Февральской революции, прекрасный писатель, вспоминал: «У самых предусмотрительных людей в действительности 25 февраля ещё не было ощущения наступавшей катастрофы».
Между тем 25 февраля прозвучал первый страшный звонок. Пристав Александровской части Михаил Крылов был убит казаками, когда он пытается остановить со своими полицейскими демонстрацию, не допустить её в центр города на Невский проспект. Казаки, вызванные для подавления беспорядков, стреляли в полицейских, а не в толпу. Огонь в толпу не открывают – генерал Хабалов категорически запрещает стрелять в народ.
Современные российские учёные (я, когда готовился к лекции, читал последние статьи) рассуждают, что надо было применить оружие и стрелять залпами в народ чуть ли не начиная с 23 февраля. Вот таково озверение людей на сегодняшний день. Мы действительно на бумаге, да и не только на бумаге, готовы уже на что угодно. А тогда Хабалов, боевой офицер, казак, помнил 9 января 1905 года. Он прекрасно помнил это кровопролитие и не решался, и не мог решиться по своей воле (хотя он имел полное на это право как начальник округа в военное время) отдать приказ на боевое применение оружия. Поэтому полицейские, а полицейских в Петрограде было всего 5 тысяч человек, не могли сдержать эти толпы. Они пытались оттеснить их от центра города, но не могли, и Невский был запружен народом.
22 февраля Государь покинул Царское Село и уехал в Ставку. Там его настигли первые вести о волнениях в Петрограде.
Ещё находясь в Царском Селе, Государь вызвал в Ставку своего начальника Штаба генерала Михаила Алексеева. Генерал Алексеев страдал тяжёлой болезнью почек, и он в декабре 1916-го, пользуясь затишьем на фронтах, испросил трёхмесячный отпуск и лечился в Севастополе. Государь вызвал в Ставку Алексеева, не долечившегося, больного, у него были боли, температура. Генерал Алексеев в Ставку прибыл 19 февраля. А 22-го из Царского Села в Ставку выехал Государь. О причинах этого отъезда учёные гадают. Но на самом деле она совершенно проста: надо было готовить армию к весеннему наступлению. То, что решили на февральском Совете начальников штабов союзных держав в Петрограде, надо было воплощать в жизнь, и Государь едет в Ставку, чтобы лично возглавить этот процесс в сотрудничестве, понятно, с начальником своего Штаба.
Государь писал, что с генералом Алексеевым захватывающе интересно работать. Гениальный штабист – его называли русским Мольтке – уже зарекомендовал себя в кампании 1915 года, вывел войска из Польши, не дал возможности германцам окружить ни одну крупную часть, и это при превосходстве тогда немцев на фронте во всём.
Вот в этой ситуации Государь едет в Ставку, ничего не зная о волнениях в Петрограде. Забастовки постоянно идут. Но то, что уже начинает проливаться кровь, впервые он узнает вечером в субботу 25 февраля. Вечером в субботу, а это была третья неделя поста и наступало Крестопоклонное воскресенье, ему присылают телеграммы генерал Хабалов (телеграмма № 486) и министр Протопопов (телеграмма № 179), в которых они сообщают о беспорядках и о том, что полиция и войска не могут удержать под контролем демонстрации бунтовщиков, как они пишут.
И в ответ около 21 часа 25 февраля Хабалов получает из Могилёва, то есть из Ставки, царскую телеграмму, известную всем. Она вызывает улыбку, но на самом деле никакая улыбка тут не к месту. Это очень жёсткая телеграмма: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией». Одновременно он распускает до апреля Государственную Думу.
Надо понимать, что эта телеграмма позволяет полиции и войскам применять оружие на поражение против демонстрантов. Потому что если в один день Государь повелевает прекратить беспорядки, а выходят стотысячные, двухсоттысячные толпы, то, конечно, это можно сделать только оружием, причём не полицейскими револьверами и саблями, а пулемётами и артиллерией.
Одновременно, казалось бы, Государь должен был сообщить начальникам армий о том, что в Петрограде плохо и надо быть наготове, но в первую очередь командующему Северным фронтом, который впрямую примыкает к Петрограду и войска которого могут понадобиться, то есть генералу Рузскому, и командующему Балтийским флотом (главный штаб базирования – это Гельсингфорс, тыловой – Кронштадт) вице-адмиралу Адриану Непенину. Он должен Николая Рузского и Адриана Непенина поставить перед задачей быть готовыми к подавлению беспорядков. Но этого Николай не делает. Он даёт это повеление немедленно прекратить беспорядки, ожидая, что прекратить их можно запросто силами одного Петроградского округа.
26-го, в воскресенье, Император работал с генералом Алексеевым, писал супруге, гулял, читал, принял сенатора-юриста Сергея Трегубова, служившего при Ставке консультантом по военно-судебным вопросам, играл, как мы знаем, из его дневника, в домино. Днём Алексеев доложил на Высочайшее имя дополнительные телеграммы от Хабалова, в которых описываются события субботы и воскресного утра включительно.
А тем временем ситуация в Петрограде ухудшается. Уже вечером 25-го числа вышла из повиновения 4-я рота Павловского полка – отказалась участвовать в разгоне демонстрации. О стрельбе ещё речи нет. И казаки, которые там были, вместе с павловцами стали противодействовать полиции, и в результате один конный полицейский офицер был ранен и две полицейских лошади были убиты. Конечно, это ещё чепуха по сравнению с тем, что будет на следующий день, но это уже важные симптомы.
Николай пишет в письме Александре Федоровне вечером 25 февраля: «Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определённые инструкции. Только бы старый Голицын (то есть премьер-министр) не потерял голову».
В 21.20 25 февраля, в субботу, он пишет Императрице: «Выезжаю послезавтра (то есть 27-го), покончил здесь со всеми важными вопросами. Спи спокойно».
Государь до этого предполагал уехать 1 марта, но он перенёс отъезд раньше, на ночь с 27-го на 28 февраля. Почему? Вроде бы он уже знает о беспорядках, он знает, что там опасно. Почему он решает уезжать не позже, а раньше? Почему он решает не вызвать семью в Ставку, а ехать к семье в Царское Село из Ставки? В Ставке он окружён надёжными войсками. В чём же дело? Дело в том, что вся семья – Императрица и дети – больны корью в тяжёлой форме. Тогда корь – тяжёлая болезнь, и теоретически возможен даже летальный исход.
Императрица, будучи психопатической натурой, буквально бомбардирует мужа телеграммами с требованием, чтобы он немедленно приезжал. Кроме того, она не верит генералу Алексееву. Конечно, она тоже чувствует, что революция на носу, но она не верит генералу Алексееву, она считает, что он в заговоре. Это ошибка, он не был в заговоре. Но она ненавидит его за то, что он отрицательно относился к Распутину, очень его не любил. И хочет, чтобы Государь приехал к ней, Александре Федоровне кажется, что они вместе смогут ситуацию изменить. И устраивает мужу истерики.
Когда-то, ещё задолго до этих дней, Император сказал Столыпину: «Знаете, лучше десять Распутиных, чем одна истерика Императрицы». Так что, видимо, эти истерики были нелёгким испытанием для него. А Государь и без того находится в тяжёлом психическом состоянии. И он решает ехать.
26 число – это решающий день. Вот современные историки, например Михаил Френкин, который написал книгу «Русская армия и революция в 1917–1918 году» (она издана в Мюнхене в 1978 году), считает, что 26 февраля – это именно тот переломный день, от которого зависело практически всё.
Что делает 26 февраля Государь? 26-го все офицеры Ставки узнают о событиях в Петрограде. Они за завтраком обсуждают, что какие-то беспорядки в Петрограде, но никто в Ставке ничего серьёзного ещё не предполагает. Неслучайно пишет Мельгунов, что «26-го мы ещё ничего не знали». В Ставке всё идёт своим чередом. Государь обсуждает с действительным тайным советником Николаем Базили записку Министра иностранных дел Покровского об организации десанта на Босфор.
Для единения с трудящимся народом Военно-промышленные комитеты, которые возглавляет Гучков, в своё время создали Рабочую группу из представителей заводов, представителей союзов рабочих. Эта группа находится под контролем социал-демократов, меньшевиков. Во главе её, как считали, был вполне лояльный и умеренный рабочий с характерной пролетарской фамилией Гвоздев. Но он оказался совсем не таким лояльным. Он прекрасно понимал, что если удастся захватить власть, то её должны захватить не буржуи из Земгора и Военно-промышленных комитетов вроде Гучкова, Коновалова или Терещенко, а Советы рабочих депутатов, что рабочие должны захватить власть в Петрограде.
26 февраля Гвоздев распространяет воззвание от имени Рабочей группы Военно-промышленных комитетов следующего содержания: «Правительство использует войну для порабощения рабочего класса, а победа в войне, достигнутая монархией, обернётся только новыми цепями для рабочего класса. Рабочему классу и демократии нельзя больше ждать. Каждый пропущенный день опасен. Решительное устранение самодержавного режима и полная демократизация страны являются теперь задачей, требующей неотложного решения».
26-го вечером непонятно кем при вечернем построении убит полковник лейб-гвардии Павловского полка Александр Экстен. Вроде бы стреляли из рядов солдат. Ранен прапорщик Редигер. Стрелявшего не нашли. Роту разоружили и потребовали выдать зачинщиков бунта. Они же не только убили своего полковника, но и отказались стрелять в толпу. 26-го надо было стрелять, и они отказались выполнять приказ. Рота выдала 19 зачинщиков. То есть она ещё лояльна. 26-го всё колеблется на весах.
26 февраля поздно вечером Михаил Родзянко, председатель Думы, прислал в Ставку телеграмму, в целом верно описывающую положение в Петрограде – в столице анархия, правительство парализовано. В качестве меры он говорит о том, что необходимо созывать правительство, пользующееся доверием страны. Анархия? Анархии ещё не было, но было ближайшее предвестье анархии.
Мы уже говорили об этой 4-й роте Павловского полка. Но намного серьёзнее реакция командира батальона Георгиевских кавалеров генерала князя Пожарского, представителя одной из самых славных фамилий Империи. Созвав своих офицеров – а это элита армии, офицеры-гвардейские кавалеры, – князь Пожарский объявил, что он никогда в народ стрелять не будет, кто бы ему это ни приказал, пусть даже сам Государь.
27 февраля Государь ещё в Ставке. В ответ на телеграмму Родзянко о том, что надо формировать правительство доверия, Николай Александрович повелел разослать командующим фронтами и флотами это письмо Родзянко. То есть Государь действует совершенно открыто: «Вот что мне пишет мой верный слуга Михаил Родзянко, председатель Думы. Он считает, что надо формировать правительство доверия». Ответил из Бердичева генерал-адъютант Алексей Брусилов, герой Луцкого прорыва. Он несколько высокопарно телеграфирует в Ставку: «По верноподданнейшему долгу и моей присяге Государю Императору считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу». Генерал Рузский с Северного фронта отвечает более уклончиво, но тоже говорит (а он в заговоре), что, в общем, видимо, это правильно (он не хочет открывать карты), но при этом добавляет, что генерал Алексеев мешает правильной организации подготовки наступления. У Рузского с Алексеевым старые контры. Генерал Рузский не подчинился некоторым приказам генерала Алексеева в 1915 году, и у них взаимная неприязнь. Так что и личные отношения тут работают.
Но Государь спокоен. А 27 февраля уже всё бушует в Петрограде. Учебная команда запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка устраивает беспорядки, отказывается участвовать в дальнейшем подавлении восстания, убивает своего командира штабс-капитана Ивана Пашкевича и идёт в соседние казармы лейб-гвардии Преображенского полка, призывая преображенцев присоединиться к бунту. А когда полковник-преображенец, ветеран Алексей Богданов этому воспротивился, его закололи штыками.
Бунт стремительно расширяется в войсках, и к вечеру 27 февраля из 160 тысяч солдат запасных батальонов Петрограда к восстанию присоединилось уже 66 700 человек. И это в течение одного дня! В это время Царскосельский гарнизон тоже уже вышел из повиновения и вовсю грабит соседние питейные заведения, и только сводный Гвардейский полк ещё несёт охрану Александровского дворца, где находятся Государыня и Императорская семья.
В этот момент Николай II пишет Императрице: «После вчерашних известий из города я видел здесь (в Ставке) много испуганных лиц. К счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов продовольственного, железнодорожного, угольного. Это, конечно, совершенно справедливо». Государь опаздывает на сутки. Уже нет никаких министров, их арестуют через несколько часов. Лучше понимает положение Хабалов. Наступает хаос, город во власти толпы. Всё это произошло в один день. Как, почему? Вот что такое революция…
Скажем сразу, никакие немецкие деньги, никакие прокламации социал-демократов не сделали бы ничего, если бы народ не желал смены власти. Демонстрации идут под лозунгами «Долой войну!», «Долой самодержавие!», а не с требованиями «Хлеба!».
Хабалов 27 февраля обращается за помощью к случайному человеку. И тут он попал в точку. Этот человек потом станет одним из самых славных людей в Белом движении, это – Александр Павлович Кутепов. Он – Преображенский гвардейский полковник, он приехал на побывку в Петроград с фронта и явился к начальнику гарнизона по уставу. А тот ему говорит: «Организуйте карательный отряд, чтобы подавить эти беспорядки». И в отличие от генерала князя Пожарского полковник Кутепов говорит: «Есть!» Он, пока шёл к штабу Хабалова, уже видел, что в городе творится ужас. Кутепов спрашивает Хабалова: «Из кого формировать отряд?» И оказывается, что верных частей уже нет. Он начинает штучно собирать офицеров, на кого-то ему показывает сам Хабалов. Но половина офицеров отказалась, другая половина – разбежалась. Очень немногие согласились участвовать в отряде. Их посылает Кутепов, чтобы поставить кордоны около Адмиралтейства, около Петропавловской крепости. Но эти небольшие группы офицеров буквально залиты толпой. Они ничего не могут сделать – 12 вооружённых офицеров, а вокруг них море революционных людей уже с оружием, потому что солдаты раздают оружие горожанам.
В это время ужасная судьба постигла полицейских и дворников. И тех, и тех считали оплотом режима, и, если видели дворника или полицейского, его убивали или выкалывали глаза. Творились ужасные вещи, есть много свидетельств, от которых просто становится плохо. Так мгновенно озверела петроградская толпа.
27-го к концу дня Родзянко телеграфирует Государю: «Волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийные и угрожающие размеры. Основа их – недостаток печёного хлеба и слабый подвоз муки – внушает панику. Но главным образом, – добавляет Родзянко, – полное недоверие власти, неспособность вывести страну из тяжёлого положения». Вот полное недоверие власти – это точно. Тяжёлого положения нет. Тяжёлое положение создано бунтом. На самом деле тяжёлого положения в стране нет, страна, наоборот, идёт к победе. Но вот так видится из восставшего Петрограда, и так считает сам народ.
В тот же день, 27 февраля, когда Государь надеется, что всё будет очень быстро подавлено, толпа восставших захватывает Таврический дворец. Таврический дворец – это место, где заседает русский парламент, Государственная Дума. Что его захватывать? Но тем не менее происходит захват, и в очень интересной форме.
У нас есть (это мало кто знает) запись воспоминаний депутата Государственной Думы Никанора Савича об этом событии: «К Таврическому дворцу подошла большая группа солдат, принадлежавших в большинстве к нестроевой роте одного из гвардейских резервных полков. Этой толпой командовал какой-то субъект в штатском. Она вошла во двор, и её делегаты проникли в караульные помещения дворца, где в тот день несла караул рота ополченцев под командованием прапорщика запаса. Последний вместо того, чтобы отдать приказ силой не допускать восставших во дворец, вступил в переговоры с субъектом, командовавшим мятежниками. Последний недолго вёл переговоры, он внезапно выхватил револьвер и выстрелил в живот несчастного прапорщика, тот упал и вскоре умер в думской амбулатории. Его рота немедленно сдалась восставшим. Вечером 27 февраля в Таврическом дворце, только что захваченном таким образом, состоялось первое заседание Петроградского Совета рабочих депутатов. Думцам (Думе) оставили две комнаты секретариата на балконе, всё остальное здание Таврического дворца заполнил революционный народ, курил, лузгал семечки, слушал бесчисленных ораторов, время от времени постреливая в потолок».
Депутатами Думы, на этом балкончике собравшимися, был избран Временный комитет Думы, исполнявший функции правительства до 2 марта, когда он избрал Временное правительство.
«Во всём этом огромном городе, – записал депутат Василий Витальевич Шульгин 27 февраля, – нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти». Вот состояние революции.
Ситуация накалялась, и вечером 27 февраля Император приказал Георгиевскому батальону Ставки во главе с генерал-адъютантом Николаем Иудовичем Ивановым направиться в Петроград для восстановления порядка. Генерала Иванова Император назначил начальником Петроградского округа (взамен Хабалова) с вручением ему диктаторских полномочий. Одновременно он отдал приказ командующим ближайшими к Петрограду Северным и Западным фронтами отправить 28 февраля по четыре пехотных и четыре кавалерийских надёжных полка в Петроград для наведения порядка. Передовые части должны были вступить в город утром 1 марта одновременно с Георгиевским батальоном и тут же поступить в распоряжение генерала Иванова.
Революция продолжалась. Пока войска шли, 28 февраля восставшие солдаты и рабочие захватили Адмиралтейство, Зимний дворец, Петропавловскую крепость. Правительство было арестовано и заключено в крепость. С середины дня 28 февраля российские посольства за границей перестали получать сведения из Петрограда. То есть революция свершилась. Власть в городе полностью перешла в руки восставших. Теперь генералу Иванову Петроград надо было брать штурмом.
28-го же, но раньше, в 0.55, то есть в час ночи, в Ставке перед отъездом в Царское Село Император последний раз встречается с начальником штаба Михаилом Алексеевым в присутствии генерал-майора свиты Его Императорского величества Владимира Николаевича Воейкова. Генерал Алексеев, по сообщению Воейкова, на коленях умоляет Государя не уезжать из Ставки, а вызвать семью в Ставку. В Москве и в Петрограде революция. Но Государь следует указаниям Императрицы, которая внушает ему, что «Алексеев хочет тебя арестовать в Ставке, поэтому он желает, чтобы я приехала к тебе, он предполагает нас всех арестовать в Ставке. Поэтому приезжай ко мне, мы вместе восстановим порядок».
Алексеев, разумеется, делал совершенно иное. Он понимал, что здесь, в Ставке, Государь в безопасности. Но Государь не верил своему начальнику штаба. Он верил своей экзальтированной супруге.
В 2.10 ночи, уже в поезде, в Могилёве, он принимает генерала Иванова, даёт ему последние указания и посылает последнюю из Могилёва телеграмму Императрице: «Как счастлив я, что увидимся через два дня». Он совершенно не отдаёт себе отчёта в том, что происходит в стране. В заметках о Февральской революции Александр Исаевич Солженицын написал: «Но какому историческому деятелю его слабость к своей семье зачтена в извинение? Когда речь идёт о России – могли бы и смолкнуть семейные чувства».
В дневнике Государь записал: «Лёг спать в три с четвертью часа, так как долго говорил с Николаем Иудовичем Ивановым, которого посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал до десяти часов. Ушли из Могилёва в пять часов утра, погода была морозная, солнечная. Днём проехали Вязьму, Ржев и Лихославль в 9 часов».
Кадровый артиллерист и последний начальник штаба Корниловской Ударной дивизии Генерального штаба полковник Евгений Месснер рассуждал об этом отъезде Царя так: «Желание получить совет Супруги побудило его совершить поступок, для офицера совершенно немыслимый: в момент боя за Россию, за трон он покинул командный пункт и поехал якобы с целью навестить больных детей <…>. Государь в своём лице соединял и Царскую власть, и власть Верховного Главнокомандующего. Вторая из властей временно перешла к Алексееву (до той поры, пока Царь не прибыл в Псков и не установилась поэтому телеграфно-телефонная связь его с генералом Алексеевым). Но первую из властей – Царскую – Царь увёз с собой и не мог ею пользоваться на протяжении 40 часов путешествия».
И вот как раз в это самое время Совет рабочих депутатов, обосновавшись в Таврическом дворце, принимает так называемый Приказ № 1 по армии – приказ о демократизации армии, который говорит, что солдаты могут не подчиняться своим офицерам, что офицеры должны быть одобрены на своих должностях солдатскими собраниями, солдатскими Советами – фактически в армии водится Советская власть. Что это означает? Кадровый состав армии выбит несколько раз, и старых офицеров, особенно в пехотных и кавалерийских частях, почти не осталось, а старослужилых солдат практически вообще не осталось. В артиллерии, особенно корпусной, ещё что-то осталось, в специальных войсках, в сапёрах осталось, но в главной силе армии – в пехоте и кавалерии – нет уже практически. То есть армия – это новобранцы, не знающие полковых правил, не пропитанные духом кадровой армии. И им не хочется идти в атаку, им не хочется воевать. Уже до Приказа № 1 офицеры говорили, что «мы боимся наказывать солдат на фронте, потому что в первой же атаке они выстрелят нам в спину». А теперь тем более.
Армия разваливается в течение нескольких дней. Она исчезает как организованная и дисциплинированная сила буквально в течение недели – десяти дней, когда до каждого солдата доходит смысл Приказа № 1, а это постарались сделать социалисты – текст приказа был распечатан в таком количестве экземпляров, чтобы он дошёл до каждой роты, до каждого взвода.
1 марта, когда Государь находится между Могилёвом и Царским Селом, в Петрограде в Таврический дворец стекаются многочисленные делегации, приветствующие победу революции. Таврический дворец занят Советами. Думы уже нет. Дума больше никогда не соберётся. Хотя срок полномочий Думы истекает только в октябре 1917 года, после 26 февраля Дума никогда больше в России не соберётся как законодательный орган. Но зато работает вовсю Совет рабочих депутатов. И вот фактически приветствуют не революцию, а Совет рабочих депутатов, хотя, конечно, многие этого не понимают, думают, что это власть в руках Думы, над которой развевается трёхцветный национальный флаг. Но вокруг всюду реют красные флаги.
К Таврическому дворцу стекаются колонны демонстрантов из Петрограда и его окрестностей. Приходит с морским экипажем сам Кирилл Владимирович, один из ближайших к Государю наследников престола в случае гибели, смерти Государя. Великий князь Кирилл Владимирович приходит во главе своего Морского экипажа (корпуса гвардейской морской пехоты) с красным бантом на лацкане шинели. Потом, в 1924 году, он провозгласит себя Императором Всероссийским. Но тут Великий князь Кирилл приветствует Советскую власть. И это – 1 марта. Государь ещё и не думал отрекаться. То есть Кирилл Владимирович и огромное количество других людей выступают как прямые мятежники, поддерживая незаконные Советы и не подчинившуюся распоряжению Государя Думу. Так ненавистна старая власть.
Морис Палеолог фиксирует это событие просто как зритель: «Во главе колонны шёл конвой, великолепные всадники, цвет казачества, надменная, привилегированная элита Императорской гвардии. Затем прошёл сводный полк Его Величества – священный легион, формируемый путём отбора из всех гвардейских частей и специально предназначенный для охраны особ Царя и Царицы. Затем прошёл железнодорожный полк Его Величества. Шествия замыкалось Императорской дворцовой полицией – отборные телохранители, приставленные к внутренней охране Императорских резиденций… И все эти офицеры и солдаты заявляли о своей преданности новой власти, которой они даже названия не знают. В то время как я пишу об этом позорном эпизоде, – резюмирует посол Франции, – я вспоминаю о честных гвардейцах-швейцарцах, которые были перебиты на ступенях Тюильрийского дворца 10 августа 1792 года, между тем Людовик XVI не был их национальным государем и, приветствуя его, они не величали его „царь-батюшка"».
Конечно, кто-то это организовал. И понятно, что не социалисты, они были слабы, эсеры вообще практически исчезли, социал-демократы были очень маловлиятельны. Эту манифестацию организовал через подставных лиц, безусловно, германский Генштаб. Но если бы не было народной воли свергать Царскую власть, то ничего бы не получилось. Все эти агенты были бы изобличены, побиты и выданы полиции и контрразведке. Речь, конечно, идёт о том, что народ хотел этого, а поэтому с удовольствием в этом участвовал, и отнюдь не вслепую. Это надо помнить.
Поделиться книгой: