Помоги проекту - поделись книгой:
Билл, герой Галактики
От составителя
Фантастика Америки так огромна, богата и разнообразна, что составитель любой ее антологии оказывается в затруднении: что выбрать? Девять из одиннадцати имен, представленных в этом сборнике, хорошо известны нашим любителям фантастики, два — практически не известны. Однако у себя на родине ныне покойные Ричард Маккенна и Кордвейнер Смит заслуженно считаются авторами первого ряда в этом виде литературы, и мне хотелось расширить знакомство наших читателей с их творчеством. И хотелось в заданном ограниченном объеме показать разнообразие жанров, тем и индивидуальных творческих манер, которое мы находим в американской фантастике.
Всего несколько лет назад публикуемые в этом сборнике веселая сатира Гаррисона, рассказы Рэя Брэдбери и Эдмонда Гамильтона отвергались редакциями как крамольные. Например, о рассказе «Мессия» один завредакцией мне сказал: «Здесь речь идет о вещах, которыми советские люди не должны даже интересоваться». А роман Гаррисона, сказал он мне, нельзя печатать потому, что там упоминается Троцкий.
Я надеюсь, что каждый любитель фантастики найдет себе в этой книге чтение по вкусу.
Гарри Гаррисон
Билл, герой Галактики
@ В. Ковалевский. Перевод на русский язык, 1991.
Книга первая
Глава 1
Билл так никогда и не понял, что причиной всего случившегося с ним в дальнейшем был секс. Ведь если бы солнце в то утро не сверкало так ярко на отливающем в бронзу небе Фигеринадона-2 и если бы Билл нечаянно не углядел сахарно-белые и округлые, как бочонок, ягодицы Инги-Марии-Калифигии, купавшейся в ручье, то, надо полагать, он больше занимался бы пахотой, чем своими знойными ощущениями и переживаниями, а в этом случае он очутился бы на своем поле за дальним холмом задолго до того, как на дороге раздались первые такты соблазнительной музыки. Билл не услышал бы ее, и вся его дальнейшая жизнь сложилась бы совсем, совсем иначе. Но поскольку музыка грянула почти рядом, Билл выпустил рукоятки плуга, подключенного к робомулу, повернулся и от удивления разинул рот во всю ширь.
Зрелище и в самом деле было сказочное. Процессию возглавлял 12-футового роста робот-оркестр, потрясавший воображение своим высоченным меховым кивером, в котором прятались динамики. Золоченые колонны ног торжественно несли его вперед, а тридцать суставчатых рук наигрывали, наяривали и нажаривали на бесчисленных музыкальных инструментах. Военный марш накатывал подмывающими волнами, и даже толстые крестьянские ноги Билла, обутые в грубые сапоги, сами собой пошли в пляс, когда взвод солдат необычайно слаженно промаршировал по дороге в своих ослепительно блистающих ботфортах. На мужественно выпяченной груди каждого солдата, затянутой в малиновый мундир, побрякивали медали. Да, более восхитительное зрелище и вообразить невозможно! Процессию замыкал сержант во всем великолепии нашивок и эполет, с густой завесой медалей и орденских лент, с пистолетом и палашом, с туго затянутым поясом и стальными глазами, которые тотчас же подметили Билла, глазевшего на все эти чудеса, навалившись на изгородь. Седоватая голова сержанта кивнула ему, похожий на железный капкан рот скривился в подобии дружелюбной улыбки, а глаз хитро подмигнул.
В арьергарде маленькой армии катилась, ползла и семенила когорта запыленных вспомогательных роботов. Когда и они пролязгали мимо, Билл неуклюже перевалился через изгородь и затрусил вслед. В их деревенской глуши интересные происшествия случались в среднем не чаще двух раз в четыре года, и он отнюдь не собирался пропустить то, что обещало стать третьим по счету выдающимся событием.
К тому времени, когда Билл подоспел, на базарной площади уже собралась толпа, привлеченная вдохновенным джаз-концертом. Робот очертя голову нырнул в чарующие волны марша «Звездная пехота, вперед!», пробился сквозь «Ракетный зов» и почти самоуничтожился в буйных ритмах «Саперов в траншеях Питхеда». Эту песню он исполнил с таким жаром, что одна из его ног оторвалась и взлетела ввысь. Он ловко поймал ее прямо в воздухе, и концерт окончился тем, что робот, балансируя на оставшейся ноге, лихо отбивал такт отлетевшей конечностью. А затем, когда смолк оглушительный рев медных труб, он, пользуясь той же ногой как указкой, привлек внимание зевак к дальнему углу площади, где, как по волшебству, возникли экран объемного кино и переносной бар. Солдаты уже скрылись в недрах бара, и только сержант-вербовщик с гостеприимной улыбкой на устах одиноко стоял среди своих роботов.
— Вали сюда, ребята! Дармовая выпивка за счет Императора и шикарные фильмы об увлекательнейших приключениях на дальних планетах, которые не позволят вам заснуть, пока вы хлещете ваше пойло! — заорал он необычайно громким, режущим уши голосом.
Большинство — в том числе и Билл — приняло приглашение, и только несколько пожилых, битых жизнью трудяг поспешно скрылись в переулках. Робот с краном вместо пупка и неиссякаемым запасом пластмассовых стаканчиков в одном из бедер подавал прохладительные напитки.
Билл, с наслаждением отхлебывая свое питье, любовался захватывающими дух приключениями звездной пехоты. Картина была цветная, озвученная и оснащенная стимуляторами подсознания. Там было все: и битвы, и смерть, и победы. Гибли, разумеется, одни чинжеры. Солдаты же довольствовались аккуратными симпатичными поверхностными ранениями, легко скрываемыми под марлевыми повязочками. Пока Билл упивался этим зрелищем, его самого пожирал глазами сержант-вербовщик Грю. В свиных глазках сержанта вспыхивали жадные огоньки.
Подойдет! Этот парень ему подойдет! — ликовал он про себя, бессознательно облизывая губы желтым языком. Он уже почти физически ощущал в своем кармане вес призовых монет. Все остальные просто сброд — низкорослое мужичье, бабы-толстухи, сопливые мальчишки и прочие — абсолютно не подходят для службы. Все — кроме этого великолепного куска пушечного мяса — широкоплечего, курчавого, с выпяченным вперед упрямым подбородком. Привычно положив руку на переключатель, сержант снизил напряжение фоновых стимуляторов подсознания и направил концентрированное излучение прямо в затылок своей жертвы. Билл завертелся на стуле, вживаясь в панораму грандиозного сражения, развернувшегося перед его глазами.
Когда отзвучал последний аккорд и экран потемнел, робот-бармен гулко заколотил в свою металлическую грудь и взревел: «ПЕЙ! ПЕЙ! ПЕЙ!» Толпа овечьей отарой бросилась к нему. Все — кроме Билла, которого чья-то мощная рука оторвала от общей массы.
— Глянь-ка, парень, что я тут припас для тебя, — сказал сержант, протягивая ему заранее приготовленный стакан, в котором было растворено такое количество подавляющего волю наркотика, что на дно выпал кристаллический осадок. — Ты шикарный парнюга, и мне кажется, все эти болваны тебе и в подметки не годятся. Никогда не мечтал о солдатской карьере, а?
— Не гожусь я в солдаты, cap… с-с-сержант… — Билл пожевал губами и попытался сплюнуть что-то, казалось, мешавшее ему четко выговаривать слова. Надо было поражаться крепости его организма, способного сохранить соображение, несмотря на огромную порцию наркотиков и воздействие на подсознание. — Какой уж из меня солдат! Я только и мечтаю о том, чтобы приносить посильную пользу, да о своей будущей профессии техника по удобрениям. Вот скоро окончу заочный курс…
— Дерьмовая работенка для такого отличного парня, — воскликнул сержант, хватая Билла за руку, чтобы оценить его бицепсы. Камень! Он еле удержался от искушения раскрыть Биллу рот и заглянуть в зубы. Ладно, это еще успеется! — Пусть этим делом занимается тот, кто больше ни на что не пригоден. Да разве такая профессия дает шансы на продвижение? Ну, а в солдатской службе никаких пределов нет! Господи, да сам Великий Адмирал Фланджер от простого пехотинца до адмиральского чина, как говорится, прямо в десантной капсуле взлетел! Ты только подумай!
— Что ж, верно, мистеру Фланджеру крупно повезло, а по мне, так и удобрения дело очень даже любопытное. Ох! Чего же это меня ко сну-то так клонит? Пойти соснуть, что ли?
— Валяй, но сначала уважь меня и взгляни-ка сюда, — сказал сержант, загораживая ему дорогу и показывая на большую книгу, которую держал крохотный робот. — Платье делает чело века. Я знаю многих, кто постыдился бы высунуть нос на улицу в твоей дерюжке и замызганных болотных сапожищах. Какого черта одеваться т а к, когда можно вот э т а к!
Взгляд Билла пополз за толстым пальцем к цветной картинке, изображавшей солдата в полной парадной форме, у которого чудесным образом появилось Биллово лицо. Сержант переворачивал страницы, и с каждой новой иллюстрацией форма становилась пышнее, а чин выше. На последней был нарисован Великий Адмирал, и Билл с удивлением взирал на собственную физиономию под шлемом с плюмажем, физиономию, чуть тронутую у глаз морщинками, с лихими, красивыми, слегка поседевшими усиками, но тем не менее явно его собственную.
— Вот каким ты станешь, — нашептывал ему сержант, когда взойдешь на самый верх лестницы успеха… А не хочешь ли ты примерить форму? А? Разумеется, хочешь! Эй, портной!!
Билл только было разинул рот, как сержант заткнул его толстой сигарой, а выкатившийся откуда-то робот-портной взмахнул рукой-занавеской и тут же раздел Билла догола. «Ой! Ой!» — едва успевал поворачиваться Билл.
— Не бойсь! — сказал сержант, просовывая голову за занавеску и ухмыляясь при виде Билловых мускулов. Он ткнул его пальцем в солнечное сплетение (камень!) и снова исчез.
— Ох! — вскрикнул Билл, когда портной, выдвинув холодный стальной метр, стал снимать с него мерку. В глубине цилиндрического тела робота что-то тихо звякнуло, и из расположенной в середине туловища щели вылез ослепительный малиновый мундир. В мгновение ока он оказался на плечах Билла, и сверкающие золотые пуговицы застегнулись сами собой. За мундиром последовали великолепные молескиновые бриджи, а за ними сияющие лаком черные сапоги до колен. Билл прямо-таки обалдел, когда занавеска исчезла и вкатилось механическое, в рост человека, зеркало.
— Девки-то от такого мундира просто с ума посходят, сказал сержант. — А чего ж, очень даже законно!
Воспоминание о двух белых полушариях Инги-Марии-Калифигии на секунду затуманило мозг Билла, и когда он пришел в себя, то обнаружил в руке перо, готовое вывести его подпись на контракте, который уже подсовывал вербовщик.
— Нет, — сказал Билл, дивясь собственной твердости. — Не хочу. Техник по удобрениям…
— Слушай, ты же получишь не только этот чудесный мундир, рекрутские премиальные и бесплатный медицинский осмотр, но еще и такие вот шикарные медали. — Сержант взял плоскую коробочку, которую по его знаку подал робот, и, раскрыв ее, явил взору Билла многоцветную россыпь лент и побрякушек. — Вот «Почетный Знак Вступления в Ряды», — приговаривал он внушительно, прикалывая к широкой груди Билла усыпанную поддельными драгоценностями подвеску Туманности, болтавшуюся на зеленой ленте. — А вот «Императорский Поздравительный Позолоченный Рог», «Вперед к Победе Среди Звезд», «Па мятная Медаль в Честь Матерей Достойно Павших Воинов» и «Неиссякаемый Рог Изобилия». Последний, правда, ровно ни чего не означает, но выглядит славно и удобен для хранения презервативов.
Сержант отступил на шаг, восхищенно любуясь грудью Билла, увешанной разноцветными лентами, блестящими медалями и цветными стекляшками.
— Нет, все равно не хочу, — ответил Билл. — Спасибо за предложение, но…
Сержант ухмыльнулся, он был готов и к этой последней вспышке сопротивления. Он нащупал на поясе кнопку, приводящую в действие гипногвоздь в каблуке Биллова сапога. Мощные биотоки прошли между контактами, пальцы Билла непроизвольно сжались и пришли в движение. Когда разошелся помутивший сознание туман, он с удивлением обнаружил на контракте собственную подпись.
— Но…
— Поздравляю, дружище, со вступлением в ряды космической пехоты, — загремел сержант, лихо хлопая его по спине и отбирая перо. — СТАНОВИСЬ! — еще громче заорал он, и рекруты повалили из бара.
— Что вы сделали с моим сыном! — жалобно причитала мать Билла, которая только что появилась на площади. Одной рукой она хваталась за сердце, другой тащила маленького Чарли. Чарли взвыл и намочил штанишки.
— Ваш сын стал солдатом во славу Императора, — сказал сержант, выстраивая взвод понурых рекрутов в колонну.
— Нет! Только не это! — рыдала мать Билла, вырывая пряди седых волос. — Пожалейте несчастную вдову и ее единственного кормильца… Пощадите…
— Мама! — рванулся к ней Билл, но сержант отпихнул его назад.
— Мужайтесь, мадам, — сказал он успокаивающе. — Это ж великая честь для матери. — Он сунул ей в руку большую новенькую монету. — А вот и рекрутские премиальные — императорский шиллинг. Император будет счастлив узнать, что вы его получили. СМИР-Р-РНА!
Щелкнув каблуками, неуклюжие рекруты распрямили плечи и задрали подбородки. То же самое, к своему удивлению, проделал и Билл.
— НАПРА-ВО!
Слитное, исполненное изящества движение — это робот передал команду на гипноспирали в сапогах солдат.
— ВПЕРЕД, ШАГОМ-АРШ! — Колонна двинулась в идеальном ритме: солдаты находились под таким жестким контролем, что Билл при всем желании не мог ни обернуться, ни послать матери прощальный привет. Она осталась где-то позади, и лишь последний отчаянный вопль прорвался сквозь грохот марширующих сапог.
— Скорость 130 оборотов, — распорядился сержант, взглянув на часы, вмонтированные в ноготь мизинца. — До станции всего десять миль, ребята, и есть шансы уже сегодня добраться до лагеря.
Командный робот поставил стрелку своего метронома на указанное деление, темп марша убыстрился, с солдат потекли потоки пота. К тому времени, когда они подошли к вокзалу, уже темнело, малиновые бумажные мундиры превратились в лохмотья, позолота на оловянных пуговицах облезла, тонкая молекулярная пленка, предохраняющая сапоги от пыли, стерлась. Ободранный, измученный, пропыленный вид солдат полностью соответствовал состоянию их духа.
Глава 2
Билла разбудил не сигнал горниста, записанный на пленку, а ультразвук, пропущенный через металлические рамы коек, от которого койку трясло так сильно, что вылетели все пломбы из зубов. Билл вскочил и тут же задрожал от холода в мутном свете раннего утра. Время было летнее, и пол в казарме искусственно охлаждался: в лагере имени Льва Троцкого рекрутов баловать не собирались. Бледные замерзшие фигуры одна за другой соскакивали с соседних коек. Выматывающая душу вибрация прекратилась. Рекруты торопливо выхватывали из рундуков и натягивали на себя форменную одежду, изготовленную из мешковины цвета оберточной бумаги, вбивали ноги в тяжеленные красные рекрутские сапоги и тащились к выходу.
— Я здесь для того, чтобы сломить ваш дух! — загремел чей-то свирепый голос. Рекруты подняли глаза, и при виде главного демона здешнего ада их затрясло еще сильнее.
Старший унтер-офицер Смертвич Дрэнг был специалистом от кончиков коротких волос до рифленых подошв начищенных до зеркального блеска сапог. Он был широкоплеч и узкобедр, длинные руки свисали ниже колен, как у какого-то жуткого антропоида, костяшки кулаков были покрыты шрамами от ударов по тысячам челюстей. Глядя на эту отвратительную фигуру, невозможно было представить, что он появился на свет из нежного женского чрева. Нет, он не мог родиться, такие типы должны изготавливаться искусственно по специальным правительственным заказам. Особенно страшное впечатление производила его голова. Чего стоило одно лицо! Узенькая полоска лба отделяла щетину волос от кустистых бровей, образующих густые заросли над темными провалами, скрывавшими глаза — красноватые точки в стигнийской тьме глазниц. Нос, сломанный и раздавленный, расползался надо ртом, похожим на ножевую рану в тугом животе трупа, а из-под верхней губы торчали двухдюймовые песьи клыки, проложившие в нижней губе глубокие борозды.
— Я — старший унтер-офицер Смертвич Дрэнг, и вы должны называть меня «сэр» и «милорд». — Дрэнг мрачно прошелся вдоль шеренги перепуганных новобранцев. — Я ваш отец, ваша мать, ваша вселенная и ваш извечный враг, и еще до того, как я покончу с вами, вы горько пожалеете, что родились на свет. Я сокрушу вашу волю. И если я обзову вас жабами — вам тут же придется заквакать! Моя задача — превратить вас в солдат, вбить в вас дисциплину. А что есть дисциплина? Коротко говоря, это бездумное раболепство, потеря свободы воли, абсолютное подчинение. И я требую этого от вас…
Он остановился перед Биллом, который дрожал чуть меньше прочих, и злобно набычился: — Экая гнусная рожа… Месяц нарядов по воскресеньям!
— Сэр…
— И еще месяц за пререкания.
Он выжидал, но Билл смолчал. Он уже получил первый урок по курсу «Как стать хорошим солдатом»: держи пасть на замке. Смертвич двинулся дальше.
— Кто вы есть в данный момент? Омерзительное вонючее штатское мясо низшего сорта. Я превращу это мясо в мускулы, я превращу вашу волю в студень, а ваш мозг — в машину. Вы или станете настоящими солдатами, или я вас прикончу. Вы еще наслушаетесь обо мне разных историй, вроде того, что я убил и съел новобранца, отказавшегося выполнить приказ. — Он остановился и обвел глазами строй. Губа в злобной пародии на улыбку медленно поползла вверх, на кончиках клыков повисли капли слюны. — И эта история — истина!
В строю кто-то застонал, всех трясло, как под порывами ледяного ветра. Улыбка слиняла с лица Дрэнга.
— Жрать пойдете после того, как найдутся добровольцы на легкую работу. Кто умеет водить гелиокар?
Двое рекрутов быстро подняли руки, и он жестом предложил им выйти вперед.
— Ладно, ребята! Вода и половые тряпки за дверью. Будете чистить сортиры, пока остальные займутся жратвой. К обеду нагуляете аппетит.
Так Билл получил второй урок по курсу «Как стать хорошим солдатом»: никогда на набивайся на работу сам.
Обучение новобранцев началось. Им представлялось, что все происходящее — какой-то страшный сон. Служба становилась все тяжелей, а усталость — все невыносимей. Временами казалось, что предел уже перейден, ан нет — выяснялось, что может быть куда как хуже. Видно было, что над программой обучения потрудилось целое скопище изощренных садистских умов. Головы новобранцев в целях единообразия брились наголо, а их гениталии красились в желтый цвет антисептиком, предназначенным для борьбы с местными тараканами. Пища, теоретически питательная, была невообразимо противна на вкус. Если по недосмотру одна из закладок мяса оказывалась относительно съедобной, а это туг же обнаруживалось, ее выбрасывали на помойку, повара же снимали с должности. Сон новобранцев прерывался фальшивыми тревогами газовых атак, а в часы отдыха проводились проверки снаряжения и обмундирования.
Седьмой день недели отводился для отдыха, но все новобранцы, подобно Биллу, огребали внеочередные наряды, и воскресенья для них ничем не отличались от будних дней. В воскресенье на третьей неделе лагерной жизни рекруты уныло добивали последний час, дожидаясь момента, когда наконец погаснут огни и им можно будет залезть на свои жесткие, как камень, койки.
Билл протиснулся сквозь слабенькое силовое поле, отрегулированное с таким расчетом, чтобы пропускать мошкару внутрь казармы, но не выпускать ее обратно. После 14-часового наряда ноги подгибались от усталости, а руки от мыльной воды по бледнели, как у мертвеца. Уроненный на пол мундир, задубев от пота, грязи и пыли, стоял торчком. Билл наклонился и достал из тумбочки бритву. В уборной он долго выискивал чистый кусочек зеркала.
Все зеркала были густо исписаны крупными буквами воодушевляющих лозунгов: «ДЕРЖИ ПАСТЬ НА ЗАМКЕ — ЧИНЖЕРЫ НЕ ДРЕМЛЮТ», «ТВОЯ БОЛТОВНЯ — СМЕРТЬ ДЛЯ ДРУГА». Наконец Билл включил бритву в розетку рядом с надписью: «НЕУЖЕЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТВОЯ СЕСТРА СТАЛА ЖЕНОЙ ЧИНЖЕРА?» Он долго рассматривал свое лицо в проем буквы «О» в слове «ЖЕНОЙ». Обведенные черными кругами, налитые кровью глаза его отражения тупо смотрели, как он водит под подбородком жужжащей бритвой. Про шло не меньше минуты, пока смысл плаката проник в его затуманенный усталостью мозг.
— Нет у меня сестры, — сварливо пробурчал он, — а если бы и была, то какого черта ей бы понадобилось выходить замуж за ящерицу?
Вопрос был чисто риторическим, но из последней кабинки во втором ряду пришел неожиданный отклик:
— Не надо понимать так буквально. Задача лозунга возбудить в нас непримиримую ненависть к подлому врагу.
Билл так и подпрыгнул. Он ведь считал, что уборная пуста. Бритва злобно взвизгнула и отхватила маленький кусочек кожи с губы.
— Кто тут? Какого дьявола ты прячешься! — окрысился он и, наконец, разглядел в темноте маленькую скорчившуюся фигурку и несколько пар сапог возле нее. — Ах, это ты, Трудяга?! — Злость улеглась, и Билл снова повернулся к зеркалу.
Трудяга Бигер был столь неотъемлемой принадлежностью уборной, что на его присутствие там никто никогда не обращал внимания. Это был юноша с круглым, как полная луна, лицом, с постоянной улыбкой, с розовыми, как яблочки, щечками. Щеки никогда не теряли свежести, а улыбка столь мало подходила к обстановке лагеря имени Льва Троцкого, что каждому так и хотелось дать Трудяге хорошего пинка, пока не вспоминали, что он — сумасшедший.
Только сущий псих мог столь бескорыстно угождать своим товарищам и добровольно браться за обязанности дежурного по уборной. Мало того, он еще обожал чистить сапоги и приставал с этим ко всем однополчанам до тех пор, пока не стал постоянным чистильщиком сапог для всего взвода. В те часы, когда солдаты находились в бараках, Трудяга Бигер постоянно торчал в уборной, занимая последнее место в длинном ряду стульчаков. Это было его царство, тут он восседал в окружении груды сапог, которые начищал до зеркального лоска, растягивая рот в вечной широкой улыбке. Он торчал тут и после отбоя, работая при свете горевшего в банке от ваксы фитиля, и до побудки, торопясь закончить свой любимый труд. И всегда улыбался. Парнишка был явно психованный, но поскольку он великолепно чистил сапоги, то его сумасшествие никому не мешало. Парни прямо молились, чтобы Бигер не загнулся от истощения сил до окончания периода военной подготовки.
— Может, оно и так, но почему не сказать попросту: «Возненавидь врага своего»? — возразил Билл. Он ткнул пальцем в сторону дальней стены, где висел плакат с текстом: «ПОЗНАЙ ВРАГА СВОЕГО». Плакат изображал чинжера в натуральную величину — семифутовую ящерицу, похожую на четверорукого, покрытого чешуей зеленого кенгуру с головой крокодила. — А потом, чья же сестра захочет выйти замуж за такого страшилу? И что такая зверюга будет делать с этой самой сестрой? Разве что сожрет ее?
Трудяга прошелся суконкой по носку начищенного сапога и тут же принялся за новый. Он нахмурился, давая понять, что вопрос серьезный.
— Видишь ли, никто не имеет в виду
— Что за черт! Как это
— Так я же говорю не персонально о тебе. — Трудяга открыл новую баночку красной ваксы и запустил в нее пальцы, — Я говорю о людях вообще, об их поведении. Не мы чинжеров, так они нас. Правда, чинжеры утверждают, будто война противна их религии, будто они только обороняются и никогда не нападают первыми, но мы не должны им верить, даже если это чистая правда. А вдруг им придет в голову сменить религию или свои убеждения? В хорошеньком положении мы тогда окажемся! Нет, единственное правильное решение — вырубить их теперь же и под самый корень!
Билл выключил бритву и сполоснул лицо тепловатой ржавой водой.
— Бессмыслица какая-то… Ладно, пусть моя сестренка, которой у меня нет, не путается с чинжерами. Ну, а как насчет этого? — и он ткнул пальцем в надпись на стульчаке: «ВОДУ СПУСКАЙ О ВРАГАХ НЕ ЗАБЫВАЙ». — Или этого? — Лозунг над писсуаром гласил: «ЗАСТЕГНИ ШИРИНКУ, ОХЛАМОН, — СЗАДИ ТЕБЯ ПРИТАИЛСЯ ШПИОН!» — Даже если на минуту забыть, что никаких секретов, ради которых стоило бы пройти хоть милю, а не 25 световых лет, мы все равно не знаем, то как же чинжер может быть шпионом? Разве семифутовую ящерицу замаскируешь под рекрута? Ей и под Смертвича Дрэнга не подделаться, даром что они как родные бра…
Похоже, что это имя было заклинанием: свет погас и в бараке загремел голос Смертвича: «По койкам! По койкам! Вам, грязные скоты, не известно разве, что идет война?!» — ревел он.
Билл, спотыкаясь, кинулся в тьму барака, единственным освещением которого служили красные огоньки глаз Дрэнга. Заснул он еще до того, как его голова коснулась подушки, но, казалось, прошло лишь одно мгновение, и побудка сбросила Билла с койки.
За завтраком, когда Билл в поте лица резал эрзац-кофе на такие мелкие кусочки, чтобы их можно было проглотить, по телеку пришло сообщение о тяжелых боях в секторе Бета Лиры и о тамошних крупных потерях. По столовой пронесся стон, объяснявшийся отнюдь не взрывом патриотизма, а тем, что любые плохие новости ухудшали и без того безрадостное положение рекрутов. Как и когда произойдет его ухудшение, они не знали, но в том, что оно будет, — не сомневались. И были совершенно правы.
Это утро было чуть прохладнее, чем обычно, а поэтому парад перенесли на полдень, чтобы железобетонные плиты плаца успели хорошенько раскалиться и обеспечили максимальное число солнечных ударов. Из задних рядов, где по стойке смирно стоял Билл, был виден установленный на командном пункте балдахин, снабженный аппаратом для кондиционирования воздуха. Это сулило появление большого начальства. Предохранитель атомной винтовки глубоко врезался в Биллово плечо, с кончика носа стекала непрерывная струйка пота. Краем глаза он замечал то тут, то там всплески движения: в тысячелюдных шеренгах то и дело падали солдаты, которых бдительные санитары тут же волокли к санитарным машинам. Здесь их укладывали в тень, а пришедших в себя возвращали в строй.
Оркестр грянул «Вперед, космонавты, а чинжеров к черту!», и переданная на гипноспирали сапог команда заставила шеренги замереть без дыхания. Тысячи винтовок сверкали в солнечных лучах. К командному пункту подкатила машина генерала (эго явствовало из намалеванных на ее борту двух звезд), и крохотная фигурка стремительно пронеслась сквозь раскаленный, как в доменной печи, воздух в благодатную тень балдахина. Билл еще никогда не видел генерала так близко. Во всяком случае — генеральского лица, ибо как-то поздним вечером он возвращался с наряда и мельком узрел спину генерала, садившегося в свою машину возле здания лагерного театра. Все, что он запомнил, был огромный зад и покоившийся на нем маленький муравьиноподобный торс.
Впрочем, столь же смутные представления сложились у Билла и о других офицерах: рядовым в период рекрутского обучения не полагалось иметь дела с офицерским составом. Однажды ему все же довелось довольно прилично рассмотреть одного в ранге второго лейтенанта. Он даже установил, что у того есть лицо! Был еще один военный врач, читавший рекрутам лекцию о венерических болезнях, который как-то оказался всего лишь в тридцати футах от Билла. Билл, однако, о нем ничего сказать не мог, так как ему досталось место за колонной, и он там сразу же захрапел.
Когда оркестр умолк, выплыли снабженные антигравитационными приспособлениями громкоговорители, повисли над солдатами, и из них зазвучал голос генерала. В этой речи почти ничего любопытного для солдат не было. Только в самом конце генерал объявил, что из-за тяжелых потерь на полях сражений обучение новобранцев пойдет ускоренными темпами. Это и было то, чего они боялись. Снова заиграл оркестр, и новобранцы промаршировали к баракам, переоделись в грубую повседневную форму, а потом их маршем, но уже вдвое быстрее, погнали на стрельбище. Там они палили из атомных винтовок по пластиковым макетам чинжеров, которые выскакивали из специальных люков. Стреляли они отвратительно, пока из люка не выскочил Смертвич Дрэнг. Тут уж все стрелки переключили винтовки на автоматический огонь, и каждый влепил ему без промаха целую обойму, что безусловно было рекордом меткости. Когда же дым рассеялся, ликующие вопли перешли в крики отчаянья, ибо в прах разлетелся вовсе не Смертвич, а только его пластиковый макет. Оригинал же возник у них за спиной и, оскалив клыки, вкатил им по месяцу нарядов вне очереди.
— Странная штуковина — человеческий организм, — говорил месяц спустя Скотина Браун, когда они, собравшись в столовой для нижних чинов, жевали сосиски из какой-то дряни, заключенной в целлофановую обертку, и запивали их теплым водянистым пивом. Браун был пастухом тоатов с равнин, за что его и прозвали Скотиной, так как всем известно, чем они там занимаются со своими тоатами. Он отличался высоким ростом, худобой, кривыми ногами и загорелым до цвета дубленой кожи лицом. Говорил он мало, ибо привык к вечному безмолвию степей, которое нарушается только жутким воем потревоженных тоатов. Зато это был великий мыслитель, так как времени для размышлений у него было хоть отбавляй. Каждую мысль он обсасывал неделями, и ничто в мире не могло приостановить этот процесс. Он даже против своей клички не протестовал, хотя любой другой солдат за такое дело обязательно врезал бы в рожу. Билл, Трудяга и другие парни из десятого взвода, сидевшие за столом, восторженно заорали и застучали кулаками по столу. Так было всегда, стоило лишь Скотине раскрыть рот.
— Давай, давай, Скотина!
— Смотри-ка, оно говорит, а я-то думал, что оно давным-давно околело!
— Ну-ка, объясни, почему это организм — странная штуковина?!
Потом все смотрели, как Скотина Браун с трудом откусил шматок сосиски, мучительно долго разжевывал его и наконец проглотил с усилием, от которого у него выступили на глазах слезы. Заглушив боль в горле глотком пива, Скотина продолжал:
Поделиться книгой: