Помоги проекту - поделись книгой:
Квартирован я отвратительно, в одной комнате со мной ночуют трое крестьян и две бабы, смрад там стоит невыносимый; так что я очень обрадовался, узнав, что 10 июля мы должны возвратиться в Новую Деревню[25].
Дорогой друг, прошу прощения за столь никчёмное и совсем не интересное письмо, но я совершенно поглупел от жизни, какую веду в последнее время, и к тому же с трудом нашёл место, где смог написать вам эти несколько слов.
В лагере ничего нового, кроме того, что Демидов[26], офицер нашего полка, женится на красавице мадемуазель Безобразовой, а помолвка младшей Щербатовой[27] расторгнута, так как мать жениха не изволила дать согласия на этот союз.
Передайте папе, что напишу ему, как только вернусь из лагеря, пока же для этого нет никакой возможности, а ещё скажите, что в Петербурге сейчас находится бывший депутат, который его знает и очень любит, я весьма часто с ним вижусь; это генерал Донадьё[28], и он просит ему кланяться. Пока я не смог дознаться, для чего он сюда приехал, однако думаю, что с поручением политического свойства, поскольку он чрезвычайно осторожен.
Прощайте, любезный друг мой, любите меня по-прежнему крепко, я вам отвечаю тем же и крепко обнимаю вас.
NB. Наилучшие пожелания моему отцу.
В письме всплывают новые имена светских знакомых Пушкина и Дантеса, поминаются события петербургской жизни, участником которых был также Пушкин, его жена, сёстры Гончаровы. В их письмах мы встречаем порою упоминания тех же происшествий, которые занимают Дантеса и о которых он сообщает Геккерену.
Так, в петергофском празднике 1 июля 1835 года, о котором идёт речь в этом письме, принимали участие Пушкин и сёстры Гончаровы. Об этом, в частности, упоминают родители поэта, жившие на даче в Павловске, в письме дочери Ольге Сергеевне Павлищевой в Варшаву от 12 июля того же года. Надежда Осиповна пишет: «С тех пор, что мы в Павловском, Александр не подаёт признаков жизни; по слухам я знаю, что они веселятся, были в Петергофе и в Парголове у графини П[олье]». (Письма С.Л. и Н.О. Пушкиных к их дочери О.С. Павлищевой. 1828—1835. СПб., 1993. С. 289.)
Пушкину в эти дни было явно не до веселья. Ему только что было отказано в издании литературной и политической газеты, за разрешением на которое он письменно обратился к Бенкендорфу как посреднику между собою и императором. Пушкин был вынужден пойти на этот шаг, так как только таким образом он мог поправить свои материальные дела. Он писал: «Жизнь в Петербурге ужасающе дорога». Получив отказ, Пушкин 1 июня пишет новое письмо Бенкендорфу с просьбой о разрешении уехать в деревню: «Три или четыре года уединённой жизни в деревне снова дадут мне возможность по возвращении в Петербург возобновить занятия, которыми я пока ещё обязан милостям Его Величества». Вполне вероятно, что именно на празднике в Петергофе состоялось объяснение Пушкина с Бенкендорфом, который передал ему волю царя, отказавшего поэту в праве покинуть столицу иначе, как подав в отставку. Через несколько дней, 4 июля, Пушкин отвечает Бенкендорфу: «Государю угодно было отметить на письме моём к Вашему сиятельству, что нельзя мне будет отправиться на несколько лет в деревню иначе, как взяв отставку. Предаю совершенно судьбу мою в царскую волю и желаю только, чтоб решение Его Величества не было для меня знаком немилости и чтоб вход в архивы, когда обстоятельства позволят мне оставаться в Петербурге, не был мне запрещён».
IV
Pétersbourg, le 14 juillet 1835
Mon cher ami, je commencerai par vous demander pardon de mon peu d'exactitude, c'est-à-dire en
Voilà deux jours que tout est fini, je ne dirai pas qu'elles ont duré trop longtemps, car cela ne me
Ce que vous me dites d'Alphonse me fait bien plaisir, et me prouve qu'il est resté tel que je l'ai laissé. Certainement il est impossible de témoigner plus d'attention et de donner plus de soins qu'il en a toujours donné à mon père qui le mérite certainement sous tous les rapports, car c'est l'homme le plus digne et le plus respectable qu'il est possible de trouver. Au reste vous êtes sur les lieux, vous pouvez vous en assurer par vous-même. Je connais toutes les personnes dont vous m'avez parlée, ce sont de très braves gens mais je ne crois pas qu'ils puissent vous suffir car ils ne sont pas plus amusants que l'ordonnance ne le comporte. J'oubliais presque de vous gronder: quand les médecins vous ont fait partir de Pétersbourg, c'était non seulement pour vous faire changer d'air, mais encore pour vous éloigner des affaires et laisser votre esprit en repos; mais maintenant d'après votre lettre je vois combien votre imagination trotte et vous faites, je suis sûr, des projets à n'en pas finir, et avec votre caractère cela doit vous fatiguer. Soyez donc tranquille, mon très cher ami, soignez bien votre santé et il nous restera toujours plus qu'il ne faut pour aller passer notre existence ensemble là où le climat vous sera le plus favorable et soyez persuadé que nous serons heureux partout, car vous le méritez sous tous les rapports.
Vous devez vous rappeler que dans [ma] dernière lettre je vous ai parlé d'un certain général Donnadieu qui était venu à Pétersbourg sous le prétexte d'un voyageur. Mon cher, je ne me doutais pas d'être aussi près de savoir ce qu'il venait y faire: et Dieu sait si alors j'aurais eu besoin de vos conseils. Il faut vous dire que j'ai été choisi pour intermédiaire entre lui et grand Monsieur[…] pour différentes questions et demandes qu'il avait à faire que je ne puis confier au papier puisque ça n'est pas mon secret; enfin je vous dirais seulement [ceci] pour vous rassurer sur ma conduite: après avoir terminé cette affaire qui a duré 15 jours et pour avoir le cœur net j'ai écrit au comte Orloff, je lui ai demandé un entretien qu'il m'a accordé avec la plus grande amabilité. Là je lui ai rendu compte du commencement jusqu'à la fin de tout ce que j'avais fait et dit et il m'a complètement approuvé dans la manière dont j'avais agi et m'a engagé que, chaque fois que je me trouverais ayant besoin de conseils, je devais m'adresser à lui, qu'il serait toujours enchanté de me prouver ses bonnes dispositions en ma faveur, et mon général est reparti aujourd'hui par le bateau à vapeur, comme il était arrivé. Mais jamais de la vie je ne me suis rappelé ce que vous m'avez dit du caractère français en fait d'affaires comme dans cette occasion où j'ai pu me persuader que vous ne vous êtes pas trompé sur leur compte, car vous ne pouvez vous imaginer combien cet homme avait compté sur son mérite personnel pour remplir une commission dont il avait été chargé et trouvant dans toutes ses conversations la chose dont il était chargé aussi naturelle que vous d'aller vous promener après votre dîner.
J'ai toujours oublié de vous dire que les Soutzo avaient quitté Péters-bourg et qu'ils avaient été en Suède et de là ils iront en Grèce où je crois qu'il a été rappellé. Avant de partir la petite Marie m'a envoyé un affreux petit tapis en me priant de vous l'expédier à Baden Baden, je lui ai dit que je l'avais fait partir et que vous l'aviez trouvé charmant.
J'ai oublié dans mes deux lettres de vous parler de toutes les personnes qui me demandent toujours de vos nouvelles. Il y a surtout la jeune comtesse Beaubrinsky qui chaque fois qu'elle me voit me prie de la rappeler à votre souvenir. La pauvre femme a eu bien des inquiétudes. Il y a un de ses petits qui a manqué mourir ces jours derniers mais maintenant il va beaucoup mieux. Je vous ai aussi écrit dans ma dernière lettre que je croyais que j'aurais du déficit dans ma caisse pour le temps des manœuvres, mais heureusement je me suis trompé et avec un peu d'économie pendant quelques mois et cependant sans me gêner le moins du monde, je reviendrai à flot. Notre ami Gevers est devenu tout à fait un homme de Cour. Il passe sa vie à Peterhoff où du reste il est amoureux d'une demoiselle d'honneur de l'Impératrice; mais il paraît qu'il fait très bien ses affaires malgré cela. Car Bray m'a raconté qu'il offrait ses soins en sa qualité d'homme en faveur à tous ses camarades du corps diplomatique. Nous attendons d'un jour à l'autre le comte Lerchenfeld car on est excessivement curieux de voir sa femme qui doit être charmante d'après ce que nous a encore dit Koutousoff qui l'a beaucoup connue à Munich.
Linsky et Platonoff sortent de chez moi et me chargent de mille amitiés pour vous.
Au revoir mon cher. Il faut que vous me rendiez justice, si je n'écris pas souvent, au moins je le fais longuement et vraiment je ne sais pas jusqu'à quel point ce bavardage doit vous amuser.
Adieu mon bon et cher ami. Je vous embrasse tendrement.
Петербург, 14 июля 1835
Мой дорогой друг, прежде всего попрошу прощения за то, что не вполне пунктуален, то есть кажусь таким, просто у меня не было возможности написать раньше. С тех пор, как вы получили моё последнее письмо, нам не давали ни минуты отдыха, теперь же, когда мы вернулись и манёвры закончились, я буду писать вам целые тома.
Вот уже два дня, как всё позади; не стану говорить о том, что манёвры были слишком долгими, так как это не от меня зависит, зато совершенно точно, что если ваш Принц Нидерландский любит манёвры и парады, он может быть доволен, поскольку было их предостаточно: с 28 июня до 11 июля мы и двух ночей не спали на одном месте. Что до меня, я испортил свою вторую лошадь, она теперь на выпасе. Надеюсь, она оттуда вернётся. Однако, следует быть справедливым, до сих пор я говорил вам только о скверной стороне наших манёвров, а между тем мы находили в них и приятность: чередой шли празднества, и Императрица была ко мне по-прежнему добра, потому что всякий раз, как приглашали из полка трёх офицеров, я оказывался в их числе, а Император всё так же оказывает мне благоволение; как видите, мой добрейший, с этой стороны всё осталось неизменным. Принц Нидерландский тоже весьма любезен, при каждом удобном случае он осведомляется о вас и спрашивает, идёт ли на поправку ваше здоровье; можете вообразить, как я счастлив, когда могу сказать ему, что вам куда лучше и к будущему году вы совершенно поправитесь, ведь так считает и Задлер[29], коему я постоянно надоедаю с вопросами о вас; он уверил меня, что лучшее доказательство восстановления вашего здоровья то, что тамошние врачи назначили вам лечение виноградом. Представляю, какая радость была в Сульце, когда там узнали, что вы приедете на две недели, а если ненароком вам и случится там поскучать, заранее прошу вас о снисходительности. Они будут так стараться развлечь вас, что в конце концов утомят. Да может ли быть по-иному, разве вы не благодетель для них всех; ведь в наше время (трудно) найти в чужестранце человека, который готов отдать своё имя, своё состояние, а взамен просит лишь дружбы; дорогой мой, надо быть вами и иметь столь благородную душу, как ваша, чтобы благо других составило ваше собственное счастье; повторяю то, что уже не раз вам говорил, — мне не составит труда всегда вас радовать, я ведь не дожидался от вас этого последнего свидетельства, чтобы обещать вам дружбу, которая закончится только со мною; всё, что я здесь говорю, — не просто фразы, как вы меня упрекали в последнем письме; раз уж невозможно иначе выразить всё, что я чувствую, придётся вам покориться и читать об этом, ежели вы хотите узнать всю мою душу.
Меня весьма порадовало то, что вы пишете об Альфонсе[30], это доказывает: он всё тот же, каким я его оставил. Конечно, невозможно быть более, чем он, внимательным и заботливым к отцу, который, безусловно, заслуживает этого во всех отношениях, ибо он достойнейший и почтеннейший из людей. Впрочем, вы ведь уже там и можете сами в этом убедиться. Я знаком со всеми, о ком вы писали, люди они крайне славные, но не думаю, чтобы они могли вас устроить, так как они занимательны не более, чем предписывают правила вежливости. Едва не забыл попенять вам: когда врачи заставили вас уехать из Петербурга, они хотели, чтобы вы не только сменили климат, но и отошли от дел и дали отдых уму; теперь же, судя по вашему письму, ваше воображение работает и вы без конца строите планы, а при вашем характере это не может вас не утомлять. Посему не беспокойте себя, мой драгоценный друг, поправляйте хорошенько здоровье, пусть оно будет таким, чтобы мы смогли вместе провести жизнь там, где климат наиболее благоприятен для вас, и будьте уверены, что мы везде будем счастливы, ведь вы заслуживаете этого во всех отношениях.
Вы, должно быть, помните, что в последнем письме я сообщал о некоем генерале Донадьё, приехавшем в Петербург под видом путешественника. Дорогой мой, я и не думал, что настолько скоро узнаю, для чего он явился, и одному Богу ведомо, как я нуждался в ваших советах. Надо вам сказать, что я был выбран посредником между ним и одной значительной персоной […], чтобы содействовать в решении разнообразных вопросов и в передаче его просьб, но этого я не могу доверить бумаге, поскольку секрет это не мой; дабы успокоить вас насчёт моего поведения, скажу лишь вот что: завершив это дело, продолжавшееся две недели, я для очистки совести написал графу Орлову[31] и попросил о приёме, и он весьма любезно принял меня. Я представил ему полный отчёт обо всём, что делал и говорил, он же вполне одобрил то, как я действовал, и предложил обращаться к нему всякий раз, как потребуется совет, заверив, что всегда будет рад выказать мне своё расположение; а сегодня генерал отправился отсюда пароходом, как и прибыл. Никогда в жизни не вспоминал я столь часто ваших высказываний о французской манере вести дела, как в этой ситуации; мне пришлось убедиться, что и здесь вы не обманулись: вы просто не можете себе вообразить, до какой степени человек этот, исполняя порученное дело, полагался на свои личные достоинства, причём во всех разговорах демонстрировал, что подобное поручение для него столь же привычно, как послеобеденная прогулка.
Я всё забывал рассказать, что Суццо[32] уехали из Петербурга, были в Швеции, а оттуда отправятся в Грецию; думаю, его туда вызвали. Перед отъездом малышка Мари прислала мне весьма уродливый коврик, с просьбой отослать его вам в Баден-Баден; я сказал ей, что отправил и вы нашли его прелестным.
В обоих письмах я забывал упомянуть тех, кто постоянно справляется о вас. В особенности молодая графиня Бобринская[33]: всякий раз, встречая меня, она просит вам кланяться. У бедняжки было много тревог. На днях едва не умер один из её малышей, но теперь ему значительно лучше. Ещё я писал в последнем письме о своих опасениях, что во время манёвров у меня не хватит денег, но, по счастью, ошибся, так что если несколько месяцев я буду бережливее, то смогу выплыть, причём даже не слишком себя стесняя. Наш друг Геверс стал совершенным придворным. Жизнь свою он проводит в Петергофе, где, к тому же, влюбился в одну из фрейлин императрицы; правда, похоже, что при всём при том он и дела свои устраивает недурно. Брей рассказал мне, будто он предлагал свои услуги в качестве персоны, пребывающей в фаворе, всем товарищам по дипломатическому корпусу. Со дня на день мы ожидаем графа Лерхенфельда[34] и чрезвычайно любопытствуем увидеть его жену: судя по рассказам Кутузова[35], близко знакомого с нею по Мюнхену, она должна быть прелестной.
От меня уходят Ленский[36] и Платонов[37] и просят передать вам самые дружеские пожелания.
До свиданья, мой дорогой. Надо отдать мне справедливость, хоть я пишу и не часто, да зато длинно, впрочем, не знаю, право, насколько эта болтовня может занимать вас.
Прощайте, добрый и дорогой друг, нежно обнимаю.
Из письма явствует, что между Геккереном и гр. С.А. Бобринской, каждый раз при встрече с Дантесом передававшей приветы Геккерену, существовали дружеские отношения. По переписке Бобринских мы знаем о её контактах с Геккереном, относящихся ещё к 1820-м гг. К примеру, из письма к ней её матери Е.С. Самойловой от 29 июня 1827 г.: «Я была недавно в театре. Экерн просил об нём тебе вспомнить». Из письма самой гр. С.А. Бобринской к мужу от 22 октября 1834 г. мы узнаём о болезни Геккерена: «Геккерен поднялся со смертельной болезни. Трепетали за его жизнь. Мозговая горячка подвергла его жизнь опасности, он поправился, что радует всех его друзей». Ее несомненные дружеские чувства к Геккерену подтверждает и настоящее письмо Дантеса. Это нисколько не мешало ей восторженно относиться к Пушкину. Бобринская — человек безусловно незаурядный, она интересуется литературой, неизменно следит за творчеством Пушкина.
V
Pétersbourg, le 2 Août 1835
Mon bien cher ami vous m'avez tellement gâté en m'écrivant souvent que je ne puis pas me faire à votre silence: et voilà 3 semaines que vous ne m'avez pas donné signe de vie! Je ne suis pas inquiet sur votre santé. J'ai été rassuré par Bray à qui vous avez écrit depuis moi, mais je vous avertis que décidément je ne vous permets pas de rester si longtemps sans me donner de vos nouvelles car je [ne] veux savoir tout ce que vous faites et ce que vous devenez que par vous-même.
Nous avons depuis le retour du camp un temps magnifique, et de plus, nous nous amusons autant que possible. D'abord la Cour a habité très longtemps Jélaken, ce qui rend le séjour des Iles excessivement gai, et de plus il y a plusieurs de ces messieurs qui ont eu la charmante idée de nous donner des fêtes aux Eaux, à l'instar des bals qui se donnent à l'étranger. Je puis vous assurer qu'ils sont charmants et qu'ils ont parfaitement bien réussi et à un tel point que la Cour a bien voulu en être. Madame Klein a eu au dernier bal un triomphe qui a dû joliment flatter son petit amour-propre de femme; il faut vous dire que dès que l'Impératrice est entrée au bal elle s'est aprochée d'elle en lui disant qu'elle désirait depuis longtemps faire sa connaissance et s'est entretenue assez longtemps; et je vous assure que ça a fait un fameux effet parmis les femmes de négociants. Mais du reste, elle n'est pas devenue plus fière, je l'ai vue encore hier, et toujours bonne personne. J'ai toujours oublié de vous donner quelques détails sur le séjour de Julie à Pét[ersbourg] et cependant elle doit vous intéresser, car vous êtes un de ses anciens adorateurs: un de perdu 100 de retrouvés, car votre départ ne laisse pas de vide dans son coeur; au commencement de son séjour sa maison était devenue une vraie caserne car tous les officiers du régiment y passaient leur soir, et vous pouvez vous imaginer tout ce qu'on y faisait cependant la morale a toujours été respectée, car les personnes bien informées assurent qu'elle a un cancer à la matrice. Mais l'Empereur qui n'est pas entré dans tous ces détails et qui recevait tous les jours des rapports où on lui disait que les officiers au lieu d'être au camp passaient leur existence sur la grande route, s'est fâché et a fait témoigner son mécontentement aux officiers par le général. Mais malheureusement sur ces entrefaites arriva le jour de naissance de Julie, elle donna à sa terre une fête magnifique à ses paysans; vous pensez bien qu'on y fit des folies, moi je n'y étais pas, mais le méchant public raconte des choses incroyables que moi je sais être fausses. Par exemple, qu'elle avait fait monter des paysannes aux mâts, et qu'à chaque nouvelle chute de ces femmes, c'était des cris et des joies à n'en plus finir, et qu'elle fit aussi faire des courses à cheval aux paysannes, que ces femmes étaient assises à califourchon sans pantalons et sans selles, enfin toutes des plaisanteries dans ce genre. Et ce qu'il y a de plus malheureux c'est qu'Alexandre Troubeskoy en revenant s'est cassé et foulé un bras. Vous pensez bien que l'Empereur a eu connaissance de tous ces bruits et du bras cassé d'Alexandre; aussi a-t-il été furieux le lendemain au bal de Démidoff et il a dit en parlant à notre général devant 40 personnes: «Les officiers de ton régiment feront donc toujours des bêtises, ils ne seront contents que lorsque j'en aurai passé une demi-douzaine à l'armée, et quant à cette femme, en parlant de Julie, elle n'aura de repos que lorsque je la ferai chasser par la police, car il ne lui suffit pas encore de se trouver chez le gouverneur général sur la liste des filles publiques».
Vous pouvez penser quel effet ça fit dans tous les salons et Litta demanda aussitôt la permission de la laisser partir pour l'Italie, mais l'Empereur s'y est d'abord opposé, et a voulu la faire partir pour l'intérieur; mais elle a tant pleuré chez Benkendorff et Litta a tant assuré pour elle que l'Empereur lui a permis de repartir, ce qu'elle fera dans 6 semaines. Moi pour mon compte, j'en suis fâché car c'est une bien bonne personne, et quoique je n'allasse pas dans la maison, je la voyais souvent; je vous dirais que j'ai cru qu'il valait mieux ne pas y aller puisque l'Empereur s'était déclaré si formellement contre ceux qui fréquentaient la maison intimement.
A la minute mon domestique m'apporte de la ville votre lettre datée du 30 juillet. Il se trouve que Gevers l'avait déjà depuis 5 jours; ma parole son excellence, depuis que le Prince est arrivé, a tout à fait perdu la tête et ne pense à autre chose qu'à courir à Peterhoff. Car avec votre dernière lettre, il l'a aussi gardée pendant 3 jours. Soyez tranquille, quand il reviendra je me charge de lui faire la leçon.
J'ai déjà voulu vous dire plusieurs fois que l'on me décachetait vos lettres; en outre la dernière l'a été, à moins cependant que vous-même vous ayez pris pour empreinte votre pouce, ce qui n'est pas probable. Le cachet était horriblement mutilé et ne ressemblait à rien: ce qui m'a fait avoir des soupçons, c'est que moi qui vous connais si soigneux, je trouve que cette manière de cacheter les lettres ne vous ressemble pas du tout. Si mes conjectures étaient fondées, alors il faudrait savoir d'où cela vient et s'y opposer si c'est possible.
Gevers a été aux affaires étrangères et on lui a dit qu'il n'était arrivé qu'un grand paquet à l'adresse de la comtesse Nesselrode. Je vous assure, [je] suis tout malheureux de ne pas avoir le linge. Vous direz à papa et à mes sœurs que je ne leur écris pas parce que je n'ai rien à leur dire, que tout ce que je pouvais leur écrire vous leur raconterez, ce qui vaut mieux; vous leur direz encore que je les embrasse de cœur. Quant à vous, vous savez que c'est toujours aussi fort que je vous aime, que je vous embrasse en imagination.
Dites à Alphonse qu'il vous fasse voir ma dernière passion et vous me direz si j'ai bon goût et si avec une petite fille il n'est pas possible d'oublier la morale qui dit qu'il ne faut jamais s'adresser qu'aux femmes mariées.
Петербург, 2 августа 1835
Любезный друг мой, вы так избаловали меня частыми письмами, что я не могу привыкнуть к вашему молчанию: вот уж 3 недели как от вас нет ни слова. О вашем здоровье я не тревожусь. Меня успокоил Брей, которому вы писали, после того как написали мне, однако предупреждаю, что решительно не позволю вам молчать так долго, ибо только от вас самого желаю узнавать, чем вы занимаетесь и как живёте.
После возвращения из лагеря погода у нас стоит прекрасная, да и развлекаемся мы от души. Во-первых, двор пребывал на Елагине очень долго, а это делает жизнь на Островах чрезвычайно весёлой, к тому же у многих возникла превосходная мысль устраивать нам праздники на Водах[38], наподобие тех балов, что дают за границей. Право же, они прелестны и удались настолько, что двор соблаговолил там бывать. Последний бал мадам Клейн[39] стал триумфом, явно польстившим её мелочному женскому тщеславию; и то сказать, императрица, как только приехала, сразу подошла к ней и сказала, что давно желала познакомиться, и беседовала довольно долго; поверьте, это произвело потрясающий эффект на купеческих жён. Впрочем, мадам Клейн не возгордилась, я видел её только вчера, и она всё так же мила. Я всё забывал рассказать вам подробнее о жизни Жюли[40] в Пет[ербурге], а она ведь должна вас интересовать, вы же один из давних её поклонников: но одного потеряешь, 100 найдёшь, так что ваш отъезд не оставил пустоты в её сердце; с самого приезда дом её поистине уподобился казарме, поскольку все офицеры полка проводили там вечера, и можете вообразить, что там творилось, но нравственность блюлась, так как знающие особы утверждают, что у неё рак матки. Однако император, который не входил во все эти подробности и ежедневно получал рапорты о том, что офицеры, вместо того чтобы быть в лагере, проводят всё своё время в дороге, разгневался и через генерала[41]выразил им своё неудовольствие. Меж тем, к несчастью, наступил день рождения Жюли: у себя в имении[42] она устроила роскошный праздник своим крестьянам; как вы догадываетесь, сумасбродничали там вовсю; я не был, но злые языки рассказывают невероятные вещи, хотя я уверен, что это выдумки. Например, будто она заставила крестьянок влезать на шесты, а когда они оттуда падали, крикам и веселью не было конца, или будто бы она приказала устроить для крестьянок скачки, и бабы скакали верхом без панталон и без сёдел, словом, все шутки в таком же духе. Самое же неприятное, что, возвращаясь, Александр Трубецкой[43] расшибся и вывихнул руку. Естественно, императору стали известны все эти слухи и о руке Александра, так что на следующий день на балу у Демидова[44] он был в гневе и объявил нашему генералу в присутствии человек сорока: «Если офицеры твоего полка все будут заниматься глупостями, они дождутся, что я переведу с полдюжины в армию; ну а эта баба — это о Жюли — успокоится только тогда, когда я прикажу полиции выгнать её, ей не хватает только оказаться у генерал-губернатора в списке публичных девок».
Можете представить, какое впечатление это произвело во всех салонах, и Литта[45] тотчас же стал ходатайствовать о позволении ей уехать в Италию, но император поначалу воспротивился и намеревался повелеть ей отправляться в провинцию, однако она так плакала у Бенкендорфа[46], а Литта так за неё ручался, что император позволил ей уехать, что она и сделает через полтора месяца. Что до меня, я этим расстроен, она очень приятная особа, и я, хоть и не бывал у неё в доме, часто с нею виделся; скажу вам, что я почёл за лучшее не бывать там, раз император так решительно высказался против тех, кто запросто посещал этот дом.
Сию минуту слуга привёз мне из города ваше письмо, датированное 30 июля. Оказывается, Геверс получил его ещё пять дней назад; право же, его превосходительство после приезда принца совершенно потерял голову и думает только, как бы умчаться в Петергоф. Ведь и последнее ваше письмо он тоже продержал 3 дня. Будьте покойны — вернётся, и я возьмусь его проучить.
Уже не раз хотел я сообщить, что ваши письма ко мне вскрывают; то же было и с последним, разве что вы воспользовались вместо печатки большим пальцем, но едва ли это возможно. Печать была изуродована до неузнаваемости, это и возбудило мои подозрения, я же знаю, насколько вы аккуратны и подобный способ запечатывать письма отнюдь не походит на вас. Если мои предположения основательны, надо бы узнать, откуда это идёт, и по возможности воспротивиться.
Геверс был в министерстве иностранных дел, где ему сказали, что прибыла только посылка на адрес графини Нессельроде[47]. Поверьте, я совершенно несчастен из-за того, что у меня нет белья. Передайте папе и сёстрам, что я не пишу им, потому что мне нечего им рассказать: всё, что я мог бы написать, они узнают от вас, так оно даже лучше; скажите ещё, что я сердечно их обнимаю. Ну а вас, вы знаете, я в воображении обнимаю так же крепко, как люблю.
Скажите Альфонсу, пусть покажет вам моё последнее пылкое увлечение, а вы напишете, хорош ли мой вкус и разве не возможно из-за юной девушки забыть о правиле, гласящем, что всегда следует обращаться только к замужним женщинам.
О балах на Водах пишет и Екатерина Николаевна Гончарова в письме брату Дмитрию от 22 июля того же 1835 года: «У нас теперь каждую неделю балы на водах в Новой Деревне. Это очень красиво. В первый раз мне там было очень весело, так как я ни на одну минуту не покидала площадку для танцев, но вчера я прокляла все балы на свете и всё, что с этим связано: за весь вечер я не сделала ни шагу, словом, это был один из тех несчастных дней, когда клянёшься себе никогда не приходить на бал из-за скуки, которую там испытала».
В том же письме упоминается и демидовский бал: «17 числа мы были в Стрельне, где мы переоделись, чтобы отправиться к Демидову, который давал бал в двух верстах оттуда, в бывшем поместье княгини Шаховской. Этот праздник, на который было истрачено 400 тысяч рублей, был самым неудавшимся: все, начиная со двора, там ужасно скучали, кавалеров не хватало, а это совершенно невероятная вещь в Петербурге, и потом, этого бедного Демидова так невероятно ограбили, один ужин стоил 40 тысяч, а был самый плохой, какой только можно себе представить; мороженое стоило 30 тысяч, а старые канделябры, которые тысячу лет валялись у Гамбса на чердаке, были куплены за 14 тысяч рублей, в общем, это ужас что стоил этот праздник и как там было скучно». (См.: Вокруг Пушкина. С. 217.) Пушкин также был участником этого праздника, а значит, был и в Стрельне, сопровождая жену и своячениц. На такой праздник сёстры выехать одни никак не могли по всем писаным и неписаным правилам. Кроме того, сохранилось несомненное свидетельство пребывания Пушкина на этом празднике — запись рукою поэта на книге Кольриджа из его библиотеки «Образцы застольных бесед…» (Лондон, 1835, на англ, яз.): «Купл. 17 июля 1835 года, день Демид. праздн. в годовщину его смерти». (Рукою Пушкина. Изд. 2, переработанное. // Пушкин. Полное собрание сочинений. Том 17, дополнительный. М., 1997. С. 577—578.)
Описание Графской Славянки встречается и в письмах родителей Пушкина дочери Ольге. Жившие в это лето на даче в соседнем Павловске, они ездили осматривать имение гр. Самойловой и остались от него в восхищении. С.Л. Пушкин писал дочери 12 июля 1835 г.: «Несколько дней тому назад я ездил с Измайловыми осматривать в Славянке дворец графини Самойловой. Это — сокровище; невозможно представить себе ничего более элегантного в смысле мебелей и всевозможных украшений. Архитектором и декоратором является Брюлов. Все ходят смотреть это, точно в Эрмитаж. Ванная комната её вся розовая, и волшебством цветного стекла, заменяющего окно, все там кажутся светло-розовыми, и сад и Небо чрез это стекло приобретает бесподобную окраску, а воздух кажется воспламенённым. Говорят, это напоминает Небо Италии, — признаюсь, у меня от него заболели глаза, и когда я оттуда вышел, мне всё, в течение трёх или четырёх минут, представлялось зелёным». (См.: Письма С.Л. и Н.О. Пушкиных к их дочери О.С. Павлищевой. 1825—1835. СПб., 1993. С.290.)
В свою очередь Ольга Сергеевна, в Славянке не бывавшая, по петербургским толкам, как и Дантес, который счёл благоразумным не ездить к графине Самойловой, сообщала об этом празднике своему мужу в Варшаву. В описаниях Дантеса и О.С. Павлищевой можно отметить много общего. Ольга Сергеевна писала 12 сентября 1835 года: «Кстати, о новостях: Его Величество разрешил графине Самойловой удалиться при условии не появляться ни в Москве, ни в Петербурге. Недавно она вздумала устроить деревенский праздник в своей Славянке, наподобие праздника в Белом Доме Поль де Кока; поставили шест с призами — на нём висел сарафан и повойник: представьте себе, что приз получила баба 45 лет, толстая и некрасивая! Это очень развлекло графиню, как вы можете себе представить, и всё её общество, но муж героини поколотил её и всё побросал в костёр.
VI
Pétersbourg
Malgré votre défense, je commencerai cependant ma lettre par vous remercier de cette nouvelle marque de bonté de votre part; ne vouloir pas seulement que je pâtisse de mes sottises, c'est pousser l'indulgence à l'extrême. Mais mon cher ami, pourquoi vous gêner maintenant et payer au moment où vous avez besoin d'argent. Le billet a été fait pour 18 mois, Stéphany a dû vous le dire, de sorte que vous auriez tout le temps de terminer cette affaire. J'étais sûr que Stéphany vous plairait, c'est un homme tout à fait bien et votre idée de vouloir vous fixer aux environs de Fribourg est charmante. Car comme vous dites, nous serions pour ainsi dire en famille, car maintenant vous en êtes aussi. Puis c'est près de la France, un pays magnifique; vous devriez profiter de votre séjour à Soulz pour aller y faire une excursion, c'est un voyage de 10 heures. Et puis la vie y est excessivement bon marché, c'est presque pour rien, mais comme je vous ai dit plus haut il faut absolument que vous alliez voir si le pays est d'après votre goût, d'autant plus que je vous annonce que vous ne vous amuserez guère à Soulz qui est au fond un vilain trou. Et j'oubliais de vous dire aussi que mon père a un très grand bien à 3 heures de Fribourg. Sur les bords du Rhin, de sorte qu'il ne sera peut-être pas impossible de trouver une propriété qui toucherait à celle de mon père. Je vous assure que c'est une idée ravissante et puisque vous aimez maintenant aussi mon frère, nous pourrons nous marier et vivre presque tous ensemble et vous garder tout à notre aise. J'ai reçu une lettre d'Alphonse et je puis vous assurer que la conquête est tout à fait réciproque et si je ne le savais pas si bon frère je le croirais presque jaloux de mon sort.
Le comte Lerchenfeld est arrivé avec sa femme. Il fait une figure de l'autre monde, et parle plus doucement que jamais; quant à sa chaste moitié, elle est loin de mériter le ravissant portrait qu'en a fait Bray. C'est une petite femme assez brune, très insignifiante, se mettant fort mal et sans aucun goût, ce qui fait qu'elle ne brillera pas à Pétersbourg où les femmes se mettent si bien.
Vous serez bien étonné d'apprendre la mort de cette pauvre princesse Gagarine Bobonne. On l'a enterrée aujourd'hui. Cette pauvre femme a fini bien malheureusement et bien subitement, elle a été étouffée dans l'espace de quelques heures et quand on a ouvert son corps, il était tout à fait rongé par la gangrène.
En fait de nouvelles moins tristes, je vous dirai que Marchinko épouse la petite Oubry, et que tout le monde et surtout la maman commence à trouver que la demoiselle fait un très bon parti. Aujourd'hui a aussi été déclaré le mariage de Boutourline, l'officier de notre régiment, avec la petite comtesse Suctelen, demoiselle d'honneur. Enfin le sacrifice de la petite Lise Scherbatoff et de Boutourline le Roux s'est consommé dimanche dernier et les personnes présentes à la noce racontent que la jeune femme n'a fait que rire le jour et le lendemain des noces, et qu'elle n'avait l'air nullement touchée du
Je vous félicite que le baron Muller ait quitté Baden Baden, je pensais bien qu'il finirait par vous devenir insupportable. Car à mon avis, et je n'ai pas voulu vous le dire dans ma dernière lettre, (pourquoi détruire une illusion naissante) c'est un homme dégoûtant par la platitude et quoi que dise mon père, si cet homme n'est pas resté maire de Colmar, ce n'est pas sa faute car il a fait assez de bassesses pour rester en place.
Vous ne me dites pas comment vous trouvez madame de Chanet. C'était une très aimable personne lorsqu'elle était demoiselle, je voudrais bien savoir si elle a changé maintenant. Quant à son mari, c'est un très brave garçon. Vraiment ça me paraît très drôle de vous entendre parler ainsi de toutes mes personnes de connaissance. Il me semble que c'est un rêve, Dieu! Comme nous commérerons quand vous serez de retour.
J'oubliais presque de vous parler de ma santé. Je vois Sadler quelquefois, mais j'ai toujours été trop en l'air pour pouvoir continuer la cure que j'avais commencée avant votre départ, mais maintenant je vais la reprendre car ces coquines de crampes ne m'ont pas quitté encore tout à fait, cependant elles m'arrivent beaucoup moins souvent que l'année dernière. Mais en tout cas ne vous inquiétez pas, je serai encore assez bien portant lorsque vous reviendrez à Petersbourg pour vous embrasser et vous serrer à faire crier dans mes bras.
Adieu mon très cher ami, mille choses à toutes mes connaissances et écrivez-moi le plus tôt possible.
Je vous embrasse de cœur,
NB. Embrassez mon père et mon frère dès que vous les verrez.
Петербург, [2 августа 1835][48]
Невзирая на ваш запрет, я всё-таки начну письмо с благодарности за ещё один знак вашей доброты; желать единственно того, чтобы я не страдал от собственных глупостей, значит доводить снисхождение до крайности. Но, дорогой друг, зачем же затруднять себя и платить сейчас, когда вы стеснены в средствах. Вексель был на 18 месяцев, Стефани[49] должен был сказать вам о том, так что у вас вполне хватило бы времени уладить это дело. Я был уверен, что Стефани вам придётся по душе, он превосходный человек, а ваша мысль обосноваться в окрестностях Фрейбурга[50] чудесна. Как вы пишете, мы составили бы одну семью, поскольку теперь вы стали её членом. Затем, это рядом с Францией, места великолепные, вам следовало бы воспользоваться своим пребыванием в Сульце, чтобы съездить взглянуть на них, езды туда часов десять. Да и жизнь там невероятно дёшева, почти даром, но, как я уже сказал, совершенно необходимо съездить туда и посмотреть, придутся ли вам по вкусу эти места, тем более что, уверяю, в Сульце у вас не будет развлечений — это, в сущности, гнусная дыра. И ещё забыл сказать, что у отца большущее имение в 3 часах пути от Фрейбурга на берегу Рейна, так что, возможно, будет не очень трудно найти поместье, граничащее с отцовским. Право, это восхитительная идея, а коли вы теперь полюбили и моего брата, мы сможем объединиться и жить практически все вместе и вовсю заботиться о вас. Я получил письмо от Альфонса и могу вас уверить, что победа взаимна, и не знай я, что он хороший брат, я решил бы, будто он завидует моей участи.
Приехал граф Лерхенфельд с женою. Он выглядит, точно выходец с того света, а говорит почти шёпотом; его же целомудренная половина далеко не достойна восхитительного портрета, нарисованного Бреем. Это довольно смуглая маленькая женщина, весьма невыразительная, одевается она очень плохо и без всякого вкуса, отчего ей не суждено блистать в Петербурге, где женщины одеваются так хорошо.
Вы весьма удивитесь, узнав о кончине бедной княгини Гагариной-Бобонн[51]. Сегодня её похоронили. Несчастная ушла из жизни скоропостижно и в тяжких страданиях, она задохнулась за несколько часов, а когда тело вскрыли, всё оно было изъедено гангреной.
Из не столь грустных новостей сообщу, что Марченко[52] женится на малютке Убри[53], причём весь свет, и мамаша[54] в особенности, начинает находить, что барышня делает очень недурную партию. Сегодня же было объявлено и о помолвке Бутурлина[55], офицера нашего полка, с младшей графиней Сухтелен, фрейлиной. Наконец, в прошлое воскресенье свершилось заклание Лизоньки Щербатовой и Бутурлина Рыжего[56], причём те, кто был на свадьбе, рассказывают, что новобрачная знай смеялась и в самый день свадьбы, и назавтра, и вообще выглядела так, словно ничуть не тронута
Поздравляю вас с тем, что барон Мюллер уехал из Баден-Бадена, я так и думал, что он в конце концов сделается для вас несносен. Я не хотел этого писать в последнем письме (к чему разрушать зарождающуюся иллюзию), но, по-моему, этот человек вызывает отвращение своей низостью, и что бы там ни говорил отец, мэром Кольмара он перестал быть отнюдь не по своему желанию, ведь он совершил чересчур много подлостей, чтобы сохранить за собой этот пост.
Вы не пишете, как нашли мадам Шане. В девицах она была очень мила, хотелось бы знать, изменилась ли она теперь. Что до её мужа, он отличный малый. Право же, мне весьма занятно, когда вы рассказываете обо всех моих знакомых. Господи, мне представляется, будто это сон! Как мы посудачим обо всём, когда вы возвратитесь.
Едва не забыл сообщить о своём здоровье. Иногда я посещаю Задлера, но последнее время я слишком много бывал на воздухе, так что не мог продолжать лечение, начатое до вашего отъезда, теперь же начну его снова, ведь эти чёртовы судороги всё ещё не оставили меня в покое, хоть и случаются сейчас много реже, чем в прошлом году. Во всяком случае не беспокойтесь, мне ещё вполне достанет сил, когда вы возвратитесь в Петербург, чтобы сжать вас в объятиях, да так, что вы застонете.
Прощайте, драгоценный друг, наилучшие пожелания всем моим знакомым, ответьте же мне поскорее.
Сердечно обнимаю вас,
NB. Обнимите отца и брата, как только их увидите.
VII
Pétersbourg, le 11 Août 1835
Je ne sais vraiment à quoi [l']attribuer, mais il y a comme un sort sur notre correspondance car jamais, mon cher ami, je n'ai moins mérité le reproche que vous m'avez adressé sur mon peu d'empressement à vous
Vous voilà donc à Soulz. Comme ils doivent être heureux de vous posséder, et si vous ne vous y amusez pas, ce que je crains, pensez que vous y faites des contents et je sais que cela vous suffira pour rester le plus longtemps possible. Comme je suis curieux de votre première lettre! Comme j'attends avec impatience les détails que vous me donnerez sur les premiers jours que vous aurez passés au milieu des miens qui vous aiment presque autant que moi si c'était possible. Comment voulez-vous que cela soit autrement: votre première idée est partout pour moi, vous m'écrivez souvent chaque fois deux lignes de vous, puis le reste ce sont les détails de toutes les peines que vous vous donnez pour moi; eh bien, on ne veut pas que vous me donniez votre fortune avant 50 ans révolus. Voilà-t-il un bien grand malheur; la loi a raison, pourquoi ai-je besoin d'écrits et papiers et d'assurances, j'ai votre amitié qui durera bien, j'espère, jusqu'à ce que vous ayez cinquante ans, et cela suffit mieux que tous les papiers du monde. Et puis l'on dit dans les journaux que le choléra a cessé presque entièrement en Italie, vous y irez peut-être, les yeux y sont bien grands et bien noirs, et vous avez le cœur sensible, alors…
Петербург, 11 августа 1835
Я, право же, не знаю, с чем это связано, но на нашей переписке словно заклятие лежит, ибо никогда, мой друг, я не заслуживал менее вашего упрёка в том, что не спешу, как вы любезно говорите, доставить вам удовольствие; кроме письма, которое Брей невесть сколько протаскал в кармане, я отправил вам ещё два в Гаагу. Как видите, тут я чист, как снег; говорю об этом не к тому, чтобы считаться с вами письмами, просто мне было бы горько думать, что вы полагаете, будто мне приходится принуждать себя писать вам, и я отсюда слышу, как вы говорите: это славный мальчик, я знаю, что он меня любит, но писать мне он ужасно ленится; Бог свидетель, что для меня нет большего удовольствия, чем писать вам, говорить с вами о вас, о себе, наконец, обо всём, что нам одинаково интересно, но порой мои письма так коротки, что мне совестно их отсылать, тогда я ожидаю, пока не узнаю для вас каких-нибудь толков и слухов о славных обитателях Петербурга, чтобы немного вас позабавить.
Поделиться книгой: