Помоги проекту - поделись книгой:
Немец отличается от других патриотов неспособностью понять патриотизм. Другие европейские народы жалеют поляков или валлийцев, границы которых нарушены, но немцы жалеют только самих себя. Они могут взять силой под контроль берега Северна или Дуная, Темзы или Тибра, Гарри[10] или Гаронны, но все равно будут уныло петь о том, как тверд и надежен страж на Рейне и как жаль, если кто-нибудь посягнет на их реку. Именно в этом и заключается то, что я называю отсутствием взаимности; и вы можете найти это во всем, что они делают – как и во всем, что делают дикари.
Здесь снова необходимо избежать путаницы между этим дикарством и простой дикостью в виде жестокости и даже бойни, которая не миновала ни греков, ни французов, ни любой другой цивилизованный народ в часы жуткой паники или мести. Обвинения в жестокости обычно взаимны. Но в том-то
и дело с пруссаками, что по отношению к ним ничто не может быть взаимно. Подлинный дикарь по определению не сравнивает самого себя с другими племенами даже в том, как сильно он мучает незнакомцев или пленников. Подлинный дикарь хохочет, когда мучает вас, и ревет, когда вы мучаете его. Это исключительное неравенство сквозит в любом действии и любом слове, приходящем из Берлина.
Надеюсь, ни один человек в мире не верит всему написанному в газетах, и ни один журналист не верит газетам больше чем на четверть. Нам следует, так или иначе, быть готовыми к тому, что многое из написанного о германских мерзостях окажется неточно, что придется сомневаться и даже отрицать их. Но есть то, в чем нет ни сомнений, ни отрицаний – в печати и власти императора[11]. В прокламациях императора утверждается, что определенные «пугающие» действия допустимы, и то, что они были предприняты, оправдывается именно их пугающим действием.
То есть была военная необходимость в устрашении мирного населения чем-нибудь нецивилизованным, чем-то бесчеловечным. Очень хорошо. Это внятная политика, и в каком-то смысле это внятный аргумент. Армия, подвергаемая угрозам со стороны иностранцев, делает много пугающих вещей. Но когда мы переворачиваем страницу открытого дневника кайзера, то обнаруживаем его письмо к президенту США с жалобами на использование англичанами пуль «дум-дум» и нарушения различных параграфов решений Гаагской конференции.
Я пропускаю вопрос о том, есть ли хоть слово правды в этих обвинениях. Я с восторгом смотрю в моргающие глаза Подлинного варвара, или «варвара-плюс». Я полагаю, он был бы совершенно озадачен, если бы мы ответили ему, что нарушение решений Гаагской конференции было для нас «военной необходимостью» или что правила, установленные этой конференцией, являются «клочком бумаги». Он бы крайне болезненно воспринял, если бы мы сказали, что пули «дум-дум», благодаря их «устрашающему действию», будут крайне полезны в деле поддержания порядка среди завоеванных немцев.
Он считает, что раз он – это он, а не вы, то он свободен и нарушать закон, и одновременно апеллировать к закону; он не может вдруг перестать так думать и действует в соответствии с этим убеждением. Говорят, что прусские офицеры играют в Криг-шпиль, или Военную игру[12], но на самом деле они не способны играть ни в какую игру, потому что суть любой игры – правила одинаковы для обеих сторон.
Если взять любое германское установление по очереди, везде одно и то же – так что дело не в обычном кровопролитии или военной браваде. Дуэль, например, вполне законно может быть названа варварством (слово в данном случае имеет другой смысл). В Германии есть дуэли, но есть они и во Франции, Италии, Бельгии и Испании; дуэли есть там же, где есть стоматологи, газеты, турецкие бани, расписания и иные проклятия цивилизации -за исключением Англии и угла Америки. Вы можете воспринимать дуэль как историческую реликвию относительно варварских государств, на базе которых выросли более современные государства. Вы можете придерживаться другой точки зрения, по которой дуэль – это признак как раз высокой цивилизации, поскольку она признак более утонченного понимания чести, повышенной уязвимости тщеславия и сильнейшей боязни общественного порицания. Но какого бы взгляда вы ни придерживались, вы должны признать, что суть дуэли – в равенстве вооружений.
Я бы не стал применять слово «варварский» в том значении, как я его понимаю, к дуэлям германских офицеров или к тем поединкам на тесаках, которые обычны для немецких студентов. Я не вижу причин, почему бы юным пруссакам не заработать пару шрамов на лице, если им это так нравится, – они часто лишь добавляют что-то интересное к физиономиям, не отягощенным исключительностью. Дуэль можно защитить, и бутафорскую дуэль тоже.
Но что невозможно защитить, так это свойственное Пруссии занятие, о котором ходит бесчисленное множество историй, часть из которых определенно правдивы. Занятие может быть названо односторонней дуэлью. Я имею в виду, что обнажение меча на человека, мечом не обладающего (официанта, продавца, школьника), может считаться доблестью. Один из кайзеровских офицеров в Цабернском инциденте[13] усердно рубил калеку.
В подобном случае я хотел бы избежать эмоций. Мы не должны утрачивать спокойствие от обыденной жестокости происходящего, но я хочу подчеркнуть принципиальную разницу в психологии. Другой на месте германского солдата может убить безоружного из алчности, или похоти, или по злобе – как обычный убийца. Но в том-то и дело, что нигде, кроме как в опруссаченной Германии, нет представления, по которому подобное может сочетаться с честью, с чем-то более высоким, чем отравительство или карманное воровство. Ни француз, ни англичанин, ни итальянец, ни американец не станет думать, что возвысит себя самого, если ударит саблей смешного зеленщика с огурцом в руке. Такое ощущение, что слово, которое на немецкий язык переводится как «честь», означает что-то совершенно иное в Германии. Кажется, оно скорее означает то, что мы называем «престижем».
В основе всего этого лежит отсутствие принципа взаимности. Пруссак недостаточно цивилизован для дуэли. Даже когда он скрещивает мечи, он думает не то же самое, что мы; и когда ими и нами прославляется война, прославляются на самом деле разные вещи. Наши медали чеканятся одинаковым способом, но они означают разное; мы похоже приветствуем наши полки, но в сердцах у нас оживают разные чувства; на груди их короля Железный Крест, но это не знак нашего Бога.
Мы, увы, следуем за нашим Богом со множеством завихрений и внутренних противоречий, а пруссак следует за своим очень последовательно. Во всем, что мы исследуем, во взглядах на национальные границы, на методы войны, на личную честь и самооборону, он действует с отвратительной простотой, слишком простой, чтобы мы ее поняли: с мыслью о том, что слава приходит к тому, кто поднимает сталь, а не к тому, кто противостоит стали.
Если бы требовались примеры, их можно было бы найти сотни. Давайте на некоторое время оставим в стороне отношения между мужчинами, называемые дуэлью. Давайте перейдем к отношениям между мужчиной и женщиной, чью вечную дуэль мы называем браком. Здесь мы снова находим, что христианская цивилизация стремится к своего рода равенству, даже если равновесие в данном случае неразумно и опасно. Два крайних случая отношения с женщинами представлены теми, кого в Америке и во Франции зовут респектабельным классом.
В Америке выбирают риск товарищества, во Франции – учтивость. В Америке на практике любой молодой джентльмен может вовлечь юную леди в то, что он называет (я глубоко сожалею, что произношу это) «покувыркаться»; но по крайней мере мужчины идут на это с женщинами в той же степени, что и женщины идут на это с мужчинами. Во Франции молодая женщина защищена, как монашка, пока она не замужем; а когда она мать, она уже по-настоящему святая женщина; а когда она бабушка, она уже святой ужас. Но и в том и в другом случае женщина получает что-то от жизни.
Есть только одно место, где она не получает ничего или почти ничего, и это север Германии. Франция и Америка, похоже, стремятся к равенству: Америка через сходство, Франция через различия. Но северная Германия совершенно определенно стремится к неравенству. Женщина спорит не чаще дворецкого, мужчина стесняется этого не больше чем гость. Это столь же точное подтверждение неполноценности, как в случае с саблей и торговцем. «Если ты идешь к женщине, не забудь свой кнут», – сказал Ницше. Обратите внимание – он не сказал «кочергу», которая была бы куда более естественна для христианского женоборца. Но кочерга – часть домашнего уклада, и ее может использовать как муж, так и жена. Так обычно и бывает. А вот меч или кнут – орудие привилегированной касты.
Перейдем от ближайшего из всех различий – между мужем и женой – к самому удаленному из них: разнесенным в пространстве и не связанным между собой расам, которые нечасто видели друг друга в лицо и практически никогда не соприкасались кровью. Здесь мы найдем все тот же неизменный прусский принцип. Каждый европеец может чувствовать подлинный ужас перед Жёлтой опасностью; многие англичане, французы и русские чувствовали и передавали его. Многие могут сказать, да и уже сказали, что языческий китаец совсем языческий, что если он поднимется на нас, то будет топтать, пытать и уничтожать так, как только восточные люди могут, а вот западные – нет.
И я не сомневаюсь в искренности германского императора, когда он утверждал, что кошмарная военная кампания будет самой отвратительной и ненормальной из всех. Но весь юмор, вся ирония ситуации впереди – так всегда бывает, когда пруссак пытается быть философом. Кайзер сперва объяснил своим войскам, как важно избегать восточного варварства, а затем приказал им самим стать восточными варварами. Весьма многословно он повелел им быть гуннами и не оставлять за своими плечами ничего живого. По сути он предложил направить на Дальний Восток полчища татар, но тогда, когда в этих татар сумеют превратиться ганноверцы.
Любой, кто имеет болезненную привычку самоанализа, увидит здесь очередное отрицание принципа взаимности. Если выварить логику кайзера до костей, останется следующее: «Я немец, а ты китаец. Но поскольку я немец, у меня есть все права, в том числе право быть китайцем. А вот ты – китаец, и у тебя нет никаких прав, в том числе права быть китайцем, потому что ты всего лишь китаец». Вероятно, это высшая точка, которой достигала германская культура.
Принцип, которым она пренебрегает (он может быть назван «взаимозависимостью» теми, кто не понимает и не любит слово «равенство»), не дает возможности увидеть столь ясно разницу между пруссаками и всеми остальными народами, как дает увидеть это пруссакам их бесконечный и разрушительный оппортунизм, или, другими словами, принципиальная беспринципность.
Эту черту довольно часто можно встретить в других цивилизациях или полуцивилизациях по всему миру. Определенные понятия клятвы и обязательства есть и у самых грубых племен, на самых мрачных континентах. Но можно со всей ответственностью утверждать, что людоед с острова Борнео понимает во взаимности столь же мало, как и профессор в Берлине.
Узкая и односторонняя серьезность – черта варваров всего мира. Ее можно уподобить одному глазу циклопа: варвар не способен видеть предметы в объеме, с двух точек зрения; поэтому он и становится слепым чудовищем и людоедом. Нет лучшего индикатора для выявления дикаря, чем его неспособность к дуэли. Он не может ни любить, ни ненавидеть своего соседа как самого себя.
Но это свойство Пруссии приводит к еще одному следствию, незнакомому низшим цивилизациям. Оно раз и навсегда избавляет Германию от цивилизационных миссий. Можно доказать, что германцы -последние люди в мире, которым позволительно доверить такую миссию. Они близоруки как морально, так и физически. Что значит софизм «необходимость», кроме как неспособность представить завтрашнее утро? Отрицание принципа взаимности – что это, как не неспособность представить себе даже не бога или черта, а просто другого человека? Им ли судить человечество?
Люди из двух африканских племен понимают, что они оба – люди; более того, что они оба – черные люди. Это серьезное достижение по сравнению с уровнем прусского интеллектуала, неспособного увидеть, что все мы – белые люди. Обычный глаз не способен уловить в северо-восточном тевтонце что-либо, что выделяет его из столь же бесцветных групп остального арийского человечества. Он просто белый человек, склонный седеть или сереть.
Тем не менее в серьезных официальных документах он будет объяснять разницу между собой и нами природными свойствами, присущими «расе господ» и «низшей расе». Крах немецкой философии происходит чаще в самом начале спора, нежели в его конце, и заключается он в отсутствии иного способа проверки на принадлежность к «высшей расе», кроме как определения расы собеседника. Если ее трудно установить (как это обычно и бывает), то все в итоге сведется к бессмысленному занятию – написанию истории доисторических времен.
Я серьезно полагаю, что если немцы могут дать свою философию готтентотам, то нет причин, по которым они не могут передать готтентотам и свое чувство превосходства. Если уж они видят тонкие оттенки между готами и галлами, то почему бы тем же оттенкам не приподнимать одних дикарей над другими дикарями. И тогда какой-нибудь представитель племени оджибве[14] обнаружит, что он на один тон краснее представителя племени дакота[15], а любой негр в Камеруне теперь сможет сказать, что он не так черен, как его малюют.
Поэтому ничем не доказанное расовое превосходство есть последнее и худшее следствие отказа от принципа взаимности. Пруссаки призывают всех людей наслаждаться красотой их больших голубых глаз, но при этом считают: если люди так поступят, значит, у них глаза низшей расы, если же нет – значит, у них вообще нет глаз.
Везде, где есть даже самые незначительные следы людей нашей расы, следы, потерянные и высохшие среди пустыни или погребенные навсегда под руинами цивилизации – везде есть зыбкая память о том, что люди – это люди, а сделки – это сделки, что у любого вопроса есть две стороны, даже если это обстоятельство приводит к спорам между людьми. Эти следы дают нам право сопротивляться Новой Культуре хоть ножом, хоть дубиной, хоть сколотым камнем. Для пруссака культура начинается с акта разрушения любой творческой мысли, любого созидательного действия. Он разбивает в своем сознании зеркало, в котором человек может увидеть лицо друга или врага.
III. Аппетит тирании
Германский император упрекнул эту страну[16] в заключении союза с «варварской и полувосточной державой». Мы уже рассматривали, какой смысл мы вкладываем в слово «варварский»: варвар – это тот, кто враждебен цивилизации, а не тот, кто недостаточно развит для нее. Но когда мы переходим от идеи варварства к идее Востока, становится еще любопытнее.
Нет ничего особенно татарского в русских делах, за исключением того факта, что Россия сбросила иго татар. Восточный завоеватель оккупировал и крушил эту страну много лет; но то же самое можно сказать о Греции, или об Испании, или даже об Австрии. Если Россия пострадала от Востока, то она пострадала во время сопротивления Востоку, и мне трудно понять, почему ее чудесное спасение должно было сделать ее происхождение загадкой.
Иона мог быть или не быть в ките на протяжении трех дней, но нахождение в ките не сделало его русалкой. Во всех остальных случаях с европейскими нациями, спасшимися от чудовищного плена, мы признаем чистоту и непрерывность их европейства. Мы считаем, что старая восточная система власти -это рана, а не пятно.
Меднокожие люди, пришедшие из Африки, на столетия подмяли религию и патриотизм испанцев. Однако я никогда не слышал, что Дон Кихот был африканской басней, основанной на «Дядюшке Римусе». Я никогда не слышал, что густой черный цвет на картинах Веласкеса объясняется его негритянским наследием. В случае с испанцами, которые нам близки, мы можем признать воскрешение христианской и культурной нации после веков рабства.
Россия дальше, но только те, кто не видит в народах ничего, кроме названий в газетах, вроде друга мистера Баринга, может сказать, что все русские церкви – это мечети. Однако земля Тургенева – не пустошь, населенная факирами; и даже фанатичные русские горды тем, что отличны от монголов – так же, как фанатичные испанцы горды своими отличиями от мавров.
Город Рединг, какой бы он ни был, предоставляет относительно немного возможностей для пиратства в дальних морях[17]; тем не менее в годы Альфреда Великого он был лагерем пиратов. Мне было бы непросто назвать жителей Беркшира полу-датчанами, опираясь на то, что когда-то они датчан прогнали.
Словом, судьба обрекла многие наиболее цивилизованные государства христианского мира на временное подчинение затопившим их волнам дикарей; довольно нелепо утверждать, что Россия, сражавшаяся с ними яростнее других, затем исцелилась менее других. Несомненно, Восток везде покрывает завоеванные страны чем-то вроде эмали, но и трескается эта эмаль повсеместно.
Истинная история на самом деле совершенно противоположна дешевой пословице, направленной против московитов. Это просто неверно говорить: «Поскребите русского, и вы найдете татарина». Даже в самый темный час варварского владычества куда уместнее было бы сказать: «Поскребите татарина, и вы найдете русского». Эта цивилизация выжила под гнетом варварства. Эта жизненная романтика России, ее революция против Азии, может быть подтверждена точными фактами: не только о почти сверхчеловеческих усилиях России в борьбе[18], но и то встречается гораздо реже в человеческой истории) о ее крайне последовательном поведении[19].
Она – единственная великая нация, которая изгнала монголов из своей страны и продолжила препятствовать их присутствию на ее континенте. Зная, что они сделали в России, она понимала, что они могут сделать в Европе. И она следовала этой логике, продолжая отказывать в симпатии энергиям и религиям Востока.
Известно, что любая другая страна оказывалась в роли союзника турок, то есть монголов и мусульман. Французы использовали их как средство против Австрии, англичане нежно поддерживали их в годы Пальмерстона[20], даже юные итальянцы ради них отправили свои войска в Крым, о немцах и их вассалах австрийцах в наши дни и говорить незачем. Как бы ни относиться к этому факту, но надо признать – Россия единственная из европейских держав никогда не поддерживала Полумесяц против Креста.
Может быть, это не так уж важно, но это может стать важным в определенных обстоятельствах. Предположим, что один влиятельный князь демонстративно отклонился от своего пути, чтобы заявить об уважении потомкам татар, монголов и мусульман, и завернул на их форпост в Европе[21]. Предположим, что один христианский император не смог пройти к могиле Распятого без поздравлений живущим и здравствующим распинающим.
Если бы существовал такой император, который направляет пушки, инструкции, карты и специалистов по бурению для защиты остатков монголов в христианском мире, что бы мы должны были сказать ему? Как минимум мы могли бы задать ему вопрос, не является ли наглостью с его стороны вообще обсуждать чью-либо поддержку полувосточных держав? То, что мы поддерживаем полувосточную державу, мы отрицаем. То, что он поддерживает целиком восточную державу, отрицать невозможно -даже тому, кто это делает.
Следует отметить еще одно существенное отличие между Россией и Пруссией, и сделать это для тех из нас, кто использует против них обычные либеральные аргументы. Россия следует своей политике, и, если вы хотите, вы можете считать ее смесью добра и зла; но она по крайней мере делает добро так же, как и зло.
Допустим, эта политика угнетает финнов и поляков – хотя поляки в России угнетены куда меньше, чем поляки в Пруссии. Но вот простой исторический факт: даже если Россия и является деспотом для некоторых малых народов, то для других малых народов она освободитель. Она освободила или по крайней мере помогала освобождению сербов и черногорцев. Кого же освободила Пруссия – хоть бы и случайно?
По удивительному стечению обстоятельства во всех бесконечных перестановках международных отношений Гогенцоллерны[22] никогда не вставали на путь света. Они вступали в союзы практически со всеми и против всех – с Францией, с Англией, с Австрией, с Россией. Но может хоть кто-то признаться, что они хоть на ком-то оставили отпечаток прогресса или свободы? Пруссия была врагом французской монархии, но еще худшим врагом для французской революции. Пруссия враждует с царем, но еще сильнее враждует с Думой. Пруссия не уважает права австрийцев, но сегодня демонстрирует солидарность с австрийцами в их ошибках.
В этом заключается огромная разница между двумя империями. Россия преследует определенные и ясные цели, у нее как минимум есть идеалы, ради которых она готова идти на жертвы и будет защищать слабых. Но северогерманский солдат – это разновидность абстрактного тирана, который всегда и везде стоит на стороне конкретной тирании.
Тевтонец в форме мог быть обнаружен в самых разных местах – стреляющим по фермерам у Саратоги[23] и порющим солдат в Суррее[24], вешающим негров в Африке или насилующим девушек в Уиклоу[25]. Но нигде, по какой-то загадочной неизбежности, он не протянул руку помощи для освобождения хотя бы одного города или обретения независимости хотя бы одного знамени. Везде, где процветают презрение и угнетение, найдется пруссак – бессознательно последовательный, инстинктивно карающий, простодушно злой, «ищущий тьму как мечту»[26].
Предположим, что мы услышали о человеке (одаренном долголетием), который помогал герцогу Альбе карать голландских протестантов, затем помогал Кромвелю карать ирландских католиков, а затем помогал Клеверхаусу[27] карать шотландских пуритан. Логично назвать такого человека карателем, а не протестантом или католиком.
Любопытно, что именно такую позицию заняла Пруссия в Европе. Нет смысла возражать тому, что в трех случаях она поочередно оказалась на стороне трех правителей разных вероисповеданий, между которыми не было ничего общего – за исключением того, что они являлись угнетателями. Каждое из этих трех правительств, взятое отдельно, имело хоть какие-то оправдания своим действиям или проявляло хоть какой-то гуманизм.
Когда кайзер помогал властителям России сокрушать революцию, эти властители несомненно верили, что сражаются с силами ада, атеизма и анархии. Социалист английского типа кричал на меня, когда я говорил о Столыпине, он утверждал, что Столыпин получил известность как вешатель, откуда и взялся термин «столыпинский галстук». Но на самом деле, кроме галстука, о Столыпине можно сказать много интересного: о его политике поддержки крестьянского предпринимательства, о его личной храбрости и уж конечно о том, что в предсмертный миг он перекрестил царя, считая его венценосной опорой христианства. Но кайзер не считал царя опорой христианства. Он поддерживал в делах Столыпина только галстук и ничего, кроме галстука: виселицы, но не кресты.
Русский правитель верил, что православная церковь православна. Австрийский эрцгерцог мечтал сделать католическую церковь католической. Он искренне верил в то, что быть прокатолическим и значит быть проавстрийским. Но кайзер не может быть прокатолическим и тем более не может быть по-настоящему проавстрийским, он просто всей душой антисербский.
Мало того, в жестокой и бесплодной силе Турции человек с воображением может увидеть трагедию и чуткость настоящей веры. Худшее, что можно предложить мусульманину, как это сделал поэт, это предложить ему на выбор Коран или меч. Лучшее, что можно сказать о немце – что его совершенно не привлекает Коран, но если он получит меч, то будет удовлетворен.
А для меня, покаюсь, даже грехи этих трех империй по сравнению с грехами германской печальны и достойны. И я чувствую, что они не заслуживают того, чтобы маленький лютеранский бездельник покровительствовал всему злому, что в них есть, но игнорировал все доброе. Он не католик, не православный и не мусульманин. Он просто старый господин, который хочет поделиться с другими своими преступлениями, хотя не может поделиться своей верой. Все инстинкты пруссака восстают против свободы так сильно, что он скорее попытается угнетать чужих подданных, чем представит кого-нибудь живущим без пользы, приносимой угнетением. Он деспот, но деспот бескорыстный. Он бескорыстен, как дьявол, который готов взяться за любую грязную работу.
Все это казалось бы фантазией, если бы не подтверждалось надежными фактами, не объяснимыми никаким иным образом. Например, было бы немыслимо думать так о целом народе, состоящем из свободных и разных личностей. Но правящий класс в Пруссии – это именно правящий и именно класс: небольшая группа людей, думающих над линиями маршрутов, по которым затем будут ходить все остальные люди.
Другой парадокс Пруссии связан с тем, что ее князья считают своей миссией на земле уничтожение демократии, где бы она ни была, но при этом убеждают окружающих, что являются не стражами прошлого, а провозвестниками будущего. Даже они не считают свою теорию популярной, но вот прогрессивной -считают.
И здесь снова обнаруживается духовная пропасть, разверзшаяся между двумя монархиями. Русские учреждения во многих случаях устарели и отстали от людей России, и многие русские это знают. Но прусские учреждения считаются достижением прусского народа, и большая часть народа в это верит. Вождям куда проще идти в мир и навязывать безнадежное рабство всем вокруг, если они уже сумели навязать собственному народу своеобразное иго – иго с надеждой.
Когда нам говорят о древних беззакониях России и о том, какой отсталой является русская власть, мы должны ответить: «Да, в этом и состоит превосходство России». Их учреждения – часть их истории, как реликвии или древности. В них действительно используется насилие, но тут надо уточнить – оно выходит из употребления. Если у них и есть какие-то дремучие приспособления для устрашения и пыток, то они рано или поздно рассыплются от ржавчины, как старые доспехи.
Но в случае с прусской тиранией – если это тирания, то уж точно не устаревшая. Это тирания на старте; как сказал бы конферансье: «Итак, мы начинаем!» Пруссия – это процветающий завод, новый до последнего винтика, огромная мастерская с колесами и приводами новейших и изысканнейших форм, при помощи которых они хотят ввергнуть Европу во мрак реакции…
И если мы хотим убедиться в истинности сказанного, это можно сделать тем же методом, которым мы пользовались в случае с Россией: даже если ее раса или религия иногда делали русских завоевателями и угнетателями, точно так же они могли быть освободителями и безупречными рыцарями. То же самое и с русскими учреждениями – если они столь отсталы, то они честно показывают и зло, и добро, какие только можно найти в старомодных вещах. В их полицейской системе присутствует неравенство, что противоречит нашим представлениям о законе. Но в их общинах есть равенство куда более древнее, чем сам закон. Если они и секут друг друга, как варвары, то и называют они друг друга христианскими именами, как дети. Даже в худшем они сохранили лучшее, что было в грубых обществах. Более того, в лучшем они просто хороши, как хорошие дети или хорошие монахини.
Но в Пруссии все лучшее, чего добились цивилизованные инженеры, поставлено на службу всему худшему, что только есть в варварских умах. И снова в Пруссии не найти случайных достоинств, счастливых спасений или поздних раскаяний, которые составляют лоскутную славу России. Здесь, в Пруссии, все обострено и нацелено на решение задачи, а задача эта, если слова и дела хоть что-то значат, заключается в уничтожении свободы во всем мире.
IV. Уход в безумие
Рассматривая прусскую точку зрения, мы должны обратить внимание на то, что кажется в ней скорее умственным ограничением: на некое подобие узла в мозгу. По отношению к проблемам роста численности славян, или английской колонизации, или перевооружения французских армий, она демонстрирует странную философскую обиду. В каждом из случаев она равносильна фразе: «Неверно, что вы должны быть выше меня, потому что на самом деле я выше вас». Глашатаи подобного мировоззрения, похоже, обладают любопытным новообразованием в мозгу, где эти противоречия увязываются в одном и том же абзаце, а иногда и в одном и том же предложении.
Я уже упоминал знаменитое предписание германского императора немецким солдатам – стать гуннами, дабы пресечь опасность гуннства. Куда сильнее пример его недавнего приказа войскам, задействованным в операциях в Северной Франции. Как известно, он начинается словами: «По моему королевскому и императорскому приказу объедините ваши силы, здесь и сейчас, ради одной цели – примените все ваши умения и всю вашу доблесть, чтобы уничтожить предателей англичан и пройти по головам ничтожной и презренной французской армии».
Не обращая внимания на грубость в адрес англичан, задумаемся об образе мыслей, которые умудрились запутаться даже на таком интеллектуальном пятачке. Если французская армия ничтожна, кажется очевидным, что умения и доблесть германской армии должны быть сосредоточены не на ней, а на большем по размерам и менее ничтожном союзнике[29]. Если уж все мастерство и доблесть германской армии сосредоточены на французах, то их точно нельзя считать ничтожными.
Но прусский ритор цепляется за оба несовместимых движения мысли и настаивает сразу на обоих. Он хочет думать, что английская армия мала, но одновременно он хочет считать победу над англичанами великой. Он хочет подчеркнуть в один и тот же момент очевидную слабость британцев в атаке – и великое умение и отвагу немцев, отражающих эту атаку. Каким-то образом крах Англии должен быть неизбежным и очевидным, но германский триумф при этом решительным и неожиданным. Пытаясь использовать две противоречивые концепции одновременно, он получает на выходе кашу. Именно из-за этой каши в мозгах он гонит Германию на войну. Именно она, эта каша, приведет к тому, что долины и ущелья Германии затопит агония людей, умирающих от укуса этой невидимой уховертки[30], нечистая кровь этого таракана окрасит собой воды Рейна вплоть до моря.
Было бы нечестно основывать критику мировоззрения народа на словах какого-нибудь наследственного принца, но все обстоит точно так же и в случае с философами, которых даже мы, в Англии, воспринимали как пророков прогресса. Нигде это заблуждение не обнаруживает себя так же явно, как в забавно запутанных спорах о расе и в особенности о тевтонской расе.
Профессор Гарнак[31] и подобные ему люди упрекают нас, если я правильно их понял, в разрыве «тевтонских уз» – правил, к которым пруссаки должны быть особенно внимательны и в случае нарушения, и в случае соблюдения. Мы замечаем их в открытом захвате земель, населенных неграми, – таких, как Дания[32]. Мы замечаем их и в радостном признании своими белокурых и голубоглазых турок.
Именно этот абстрактный принцип профессора Гарнака и интересует меня больше всего; но как бы ни были сложны мои запросы, итог моих размышлений на удивление прост. Сравнивая профессорскую заботу о «тевтонстве» и отсутствие таковой о Бельгии, я могу прийти только к следующему умозаключению: «Человек не обязан держать обещания, которые давал. Но человек обязан держать обещания, которые он не давал».
Определенно договор, связывающий Британию и Бельгию, имел место, даже если его назвали клочком бумаги. Но тогда, если бы существовал договор, связывающий Британию с тевтонством, он бы оказался лишь потерянным клочком бумаги. Снова приведенные аргументы демонстрируют логическую извращенность мысли[33], тот самый узел в мозгу. То обязательства, то отсутствие обязательств; то оказывается, что Германия и Англия должны хранить верность друг другу, то Германия не должна хранить верность никому и ничему; то мы единственные среди народов Европы почти заслуживаем звания «германцев», то оказываемся за русскими и французами в стремлении к истинно германской душевности. И во всем этом туманно, но отнюдь не лицемерно, проступает смысл обыкновенного тевтонства.
Профессор Геккель[34] – еще один свидетель, поднявшийся против нас – стал знаменит благодаря доказательству замечательного сходства вещей, печатая рядом две фотографии одного и того же предмета. Вклад профессора Геккеля в биологию в данном случае очень похож на вклад профессора Гарнака в этнологию. Профессор Гарнак знает, как выглядит германец. Когда его попросили представить, как выглядит англичанин, он просто сфотографировал того же немца еще раз.
В обоих случаях это и искренне, и просто. Геккель был так уверен, что виды, проиллюстрированные при помощи эмбриона, действительно близко родственны и связаны между собой, что счел возможным для себя упростить пример при помощи повторения. Гарнак так уверен, что немец и англичанин похожи, что рискует обобщить их, как будто они одинаковы. Он сфотографировал, говоря образно, одно и то же глупое лицо дважды и говорит нам о замечательном сходстве между племянниками. Таким образом он пытается доказать существование тевтонства, как Геккель пытался с тем же успехом доказать несуществование Бога.
Теперь немец и англичанин не похожи ни капли – за исключением того, что и тот, и другой не негры. Они и в добре, и в зле куда более различны, чем два любых других человека, которых бы взяли случайно из великой европейской семьи народов. Они различны от корня истории своих стран, более того – от их географии.
Банально называть Британию островной. Британия не только остров, но остров, почти разрезанный морем на три части – даже в центральных графствах чувствуется запах морской соли. Германия – сильная, красивая и плодородная континентальная страна, где к морю ведут одна или две узкие тропы; люди относятся к морю как к озеру.
Поэтому британский флот по-настоящему национален – он естественный, он вырос из сотен драматических морских приключений с незапамятных времен до Чосера и после него. Германский флот искусственный; столь же искусственным было бы возведение Альп посреди Англии. Вильгельм II просто скопировал британский флот, как Фридрих II скопировал французскую армию: эта японская последовательность в имитации – одно из сотни качеств, которые есть у немцев и которых англичане лишены. Есть и другие превосходства немцев, столь же и даже более превосходные. Одно-два из них по-настоящему забавны. Например, бытует мнение, что у немцев есть то, чего не хватает англичанам: чрезвычайно живая традиция народной музыки и старинных песен, в отличие от английских городских выдумок или вообще сочинений профессионалов. Однако в этом немцы близки… к валлийцам: одному богу известно, куда девать идею тевтонства, если этот факт всплывет.
Но есть и действительно глубокие различия между немцами и англичанами. И они разделяют их сильнее, чем каких-либо иных здравомыслящих европейцев. Прежде всего, мы отличаемся от немцев в самой английской из всех английских черт: позор (та версия позора, которую французы называют «дурной славой»), смешанный с гордостью и подозрительностью, сделал нас, если можно так выразиться, стыдливыми. Даже английская грубость часто возникает из страха опозориться. Но грубость немца возникает оттого, что стыд ему не ведом. Он ест и занимается любовью громко. Он просто не чувствует, что какое-то высказывание, или проповедь, или большая тарелка с едой в определенных обстоятельствах могут быть, как англичане это называют, неуместной. Когда немцы входят в патриотическое или религиозное состояние, они теряют самоотчет, у них нет тормозов для их патриотизма или религии – таких, которые есть у англичан и французов.
Более того, ошибка Германии, приведшая к нынешней катастрофе, произросла из того факта, что она полагала, будто Англия проста, хотя на самом деле Англия очень тонка. Германия думала, что, поскольку наша политика весьма сильно определяется финансами, она
Словом, немцы были совершенно уверены, что понимают нас целиком и полностью именно потому, что не понимали нас совершенно. Возможно, если бы они оказались способны нас понять, они бы возненавидели нас еще больше. Но я предпочту вызывать ненависть по малейшей, но подлинной причине, нежели восхищение и любовь за те качества, которые мне не свойственны и к которым я не стремлюсь. И когда немцы наконец увидят первые проблески реальности современной Англии, они обнаружат, что Англия имеет поблекшие, запоздалые и недостаточно крепкие чувства и обязательства по отношению к Европе, но никаких чувств и обязательств по отношению к тевтонству.
Вот последняя и сильнейшая прусская доблесть, которую мы рассмотрели. В глупости есть странная сила – она способна освободить не только от правил, но и от разума. Человек, который действительно не видит, что противоречит сам себе, имеет огромное преимущество в споре; правда, это преимущество сходит на нет, когда человек пытается его использовать в каких-то простых делах, например, в шахматах, или в другой игре, именуемой войной. Это та же форма глупости, что и одностороннее родство. Пьяница, считающий первого встречного своим давно потерянным братом, имеет значительное преимущество, пока не обратит внимание на подробности. «Нужно носить в себе еще хаос, – сказал Ницше, -чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду».
В этом коротком очерке я рассмотрел сильные стороны прусского характера. Пробелы чести совпадают в нем с провалами в памяти. Эгомания в упор не видит то, что эго есть у кого-то еще. Но превыше всего в нем вечный зуд тирании и агрессии – дьявол, пытающий праздных и гордых. К этому надо добавить явную умственную бесформенность, транслируемую без ссылок на разум или свидетельства, и потенциальную бесконечность самооправдания.
Если бы англичане были на германской стороне, германские профессора объяснили бы это непреодолимой энергией, развивающей тевтонцев. Поскольку англичане на другой стороне, германские профессора скажут, что эти тевтонцы развились недостаточно. Или они скажут, что мы развились достаточно для того, чтобы обнаружилось, что мы не тевтонцы. Вероятно, они скажут и так, и так.
Но правда состоит в том, что развитие в их понимании скорее надо назвать отклонением в развитии. Они говорят нам, что открывают окна для света и двери для прогресса. Однако истина в том, что они разрушают весь дом человеческого разума, что они движутся, не разбирая направления. Существует зловещее и даже чудовищное соответствие между их переоцененными философами и их сравнительно недооцененными солдатами. Поэтому дороги прогресса, о которых говорят их профессора, на самом деле являются путями бегства от реальности.
Преступления Англии
I
Дорогой профессор Вихрь!
Ваше имя на немецком для меня – немного чересчур; предложенный мной псевдоним к нему близок. Величественный образ чистого воздуха, совершающего вращательное движение, заключен в этом слове. Иногда мне кажется, что нечто подобное происходит и в вашей голове. Совершенная отрешенность ваших мыслей от внешних событий заставляет вас облекать их в слова, крайне приятные вам. Но на окружающих они либо не действуют совсем, либо действуют противоположно вашим ожиданиям. Если что и нужно было сделать в вашей морализаторской кампании против английской нации, так это позволить кому бы то ни было, пусть даже это и окажется всего лишь англичанин, увидеть, как вы переносите ваши усилия из области отвлеченной философии в область практики.
Что ж, придется мне поступить на германскую службу, продавшись за бывший в употреблении императорский мундир (вообще-то форму английского мичмана), рецепт приготовления отравляющего газа на семейной германской кухне, сигару за два пенни и 25 железных крестов. Все это я делаю, чтобы познакомить вас с корнями международных разногласий. Но прежде того я хотел бы затронуть несколько элементарных правил. Вот они:
Во-первых, обычно событие имеет лишь одну причину. Например, если торговец, с которым ваши контакты доселе были минимальны, по нелепой случайности обнаружит вас играющим с мелочью в его кассе, вы предположительно можете сказать ему, что интересуетесь нумизматикой или коллекционируете монеты; возможно, он вам даже поверит. Но если вы затем скажете, что вам жаль его, изнемогающего под грузом этих громоздких медных дисков, и что вы собираетесь заменить их на меньшее количество более легких серебряных шестипенсовиков, то вместо роста доверия торговца к вашим объяснениям (как странно, не правда ли?) произойдет его снижение. Ну а если вы будете столь неразумны, что поделитесь с ним еще одной блестящей идеей (что все его пенни фальшивы и милостью с вашей стороны будет избавить его от них, дабы предотвратить вмешательство полиции), то торговец может окончательно впасть в заблуждение относительно благородства мотивов ваших действий и прибегнуть к вмешательству полиции.
Не будет преувеличением сказать, что примерно таким образом вы выбили у себя почву из-под ног, когда пустились в объяснения о причинах потопления «Лузитании»[35]. Я своими глазами видел последовательные объяснения, вышедшие из под вашего пера: 1) что этот корабль перевозил войска из Канады; 2) что он этого не делал, но зато незаконно перевозил в трюме боеприпасы для солдат во Франции; 3) что пассажиры этого корабля были предупреждены заранее, и поэтому Германия была вправе подорвать их; 4) что на корабле были пушки и капитан применил бы их, если бы его корабль не был торпедирован; 5) что английские или американские власти, направляя корабль в зону действия германских военных моряков, подвергли их невыносимому искушению, что подтверждается фактом движения корабля по расписанию (как будто есть какое-то загадочное правило, оправдывающее отравление чая в случае, если он подан вовремя); 6) что корабль был потоплен вовсе не германцами, а самими англичанами и что английский капитан намеренно утопил себя и несколько тысяч соотечественников, дабы у мистера Вильсона[36] и кайзера была тема для обмена суровыми дипломатическими нотами. Если бы эта интересная гипотеза была правдой, я бы сказал, что за столь самоотверженное и самоубийственное действие во имя наиболее удаленных интересов своей страны капитан заслуживает прощения за совершенное преступление.
Но неужели вы не видите, мой дорогой профессор, что само богатство и разнообразие порождений вашего гения вызывают сомнения в каждом из ваших объяснений? Мы, читающие вас в Англии, дошли до того состояния умов, что нам уже не важно, предпочтете вы на этот раз какое-то из ваших прежних объяснений или предложите что-то новенькое. Мы готовы услышать, что вы потопили «Лузитанию», так как сыны Англии рождены по сути дела в море и будут куда счастливее в компании глубоководных рыб, или что каждый на борту корабля возвращался домой исключительно для того, чтобы быть повешенным. Вы продемонстрировали себя целиком и полностью настолько откровенно, что итальянцы уже объявили вам войну, и если вы продолжите раскрывать себя столь же ясно, то американцы, скорее всего, поступят как итальянцы.
Во-вторых, изрекая ложь, которая кажется вам необходимой для вашей международной репутации, не стоит изрекать ее перед теми, кто знает правду. Не надо убеждать эскимосов, что снег ярко-зеленый; не стоит рассказывать неграм в Африке, что солнце никогда не восходит над черным континентом. Лучше скажите эскимосам, что в Африке не сияет солнце, а затем, обратившись к жителям тропической Африки, поделитесь с ними вашей верой в зелень снега. Похоже, вы решили последовательно клеветать русским на англичан, а англичанам на русских; что ж, есть много старых проверенных напраслин, удобных для возведения как на тех, так и на других.
Возможно, существуют русские, уверенные в том, что английский джентльмен накидывает петлю на шею своей жены и тащит ее на Смитфилдский мясной рынок продавать. Определенно, существуют англичане, считающие, что любой русский джентльмен ежедневно бичует свою жену. Но эти живописные и полезные вам истории имеют определенные ограничения для использования, как, собственно, и любые другие истории такого типа; ограничение это проистекает из того факта, что они не
Скарборо[37] мог быть крепостью, но он не крепость. Так уж вышло, что я знаю, что Скарборо не крепость. Возможно, господин Морель[38] заслуживает всеобщего восхищения в Англии, но так уж вышло, что в Англии нет всеобщего восхищения господином Морелем. Русским вы можете сказать, что у нас им все восхищаются, но нам это говорить не надо. Мы его видели точно так же, как видели Скарборо. Вам следует думать перед тем, как говорить.
В-третьих, не следует настаивать, что вы – носители культуры, при помощи языка, доказывающего ровно обратное. Вы утверждаете, что выше любого из окружающих, поскольку нафаршированы остроумием и мудростью, которых хватило бы на весь мир. Но люди, якобы обладающие остроумием для целого мира, должны обладать хотя бы тем его количеством, которое можно показать в одном абзаце. Однако как же редко вам удается написать хотя бы пару строк и не впасть при этом в однообразие, или удержаться в рамках темы, или не утратить ясность, или не вступить в противоречие с самим собой, или попросту не потерять мысль! Если у вас есть чему нас учить – так учите сейчас. Если вы предполагаете обратить нас в вашу веру после того, как нас завоюете, то почему бы вам не попытаться обратить нас до завоевания?
Пока же нам трудно поверить в превосходство вашего образования из-за того, как вы пытаетесь его доказать. Если англичанин скажет: «Я не делаю не ошибок в английском, не я», – мы сможем понять смысл его высказывания, но вряд ли одобрим. Мы даже поймем, если он скажет: «Же парле французский язык, не пополам», – но это будет неубедительно. И когда вы говорите в вашем недавнем обращении к американцам, что германские державы пожертвовали при защите своей культуры много «красной жидкости», мы тоже понимаем вас, но должны заметить, что культурные люди не используют такие литературные обороты. И когда вы говорите, что бельгийцы столь невежественны, что думают, будто бы вы с ними расправились, хотя вы поступили наоборот – мы удивляемся лишь
Например, когда вы хвастаетесь вашими достижениями в деле сожжения Венеции и выражаете ваше презрение к «туристам», мы не можем считать вас особенно культурными, поскольку ваша культура позволяет вам считать собор Святого Марка достоянием туристов, а не историков. Возможно, этого и недостаточно, чтобы сформировать к вам устойчиво негативное отношение – что ж, вы сами сделали все для саморазоблачения в документе, вами же и распространенном: «Основанием для признания того, что эти города с древностями и туристическими достопримечательностями являются целью, причем законной целью для атаки и бомбардировки, служит тот факт, что итальянцы в самом начале войны приняли меры для того, чтобы вывезти из них наиболее ценные сокровища культуры».
Ныне культура может использовать или не использовать силу для восхищения древностями и для спасения их от радостного разрушения – так ребенок ломает игрушки. Но культура должна, по-видимому, использовать силу мысли. Менее трудолюбивые интеллектуалы, чем те, что у вас есть, могут считать достаточным задумываться над чем-то только один раз. Но если подумать дважды – или двадцать раз -то даже вас, возможно, озарит: есть что-то странное в утверждении, будто если бриллианты прячутся кем-то в сейф, то это дает взломщику законное право их украсть.
Повторение подобных утверждений – не самый лучший способ распространения вашей превосходной культуры, и чем чаще вы их излагаете, тем больше у людей поводов усомниться в ее превосходстве. Будучи вашим искренним другом, я с прискорбием созерцаю столь неосторожную болтливость с вашей стороны. Примите мой совет: если вы будете противоречить себе по-прежнему, но делать это с интервалом хотя бы в месяц, вряд ли кто-то сумеет возразить вам что-то разумное или придраться с вменяемой критикой. Надеюсь, со временем у вас получится слагать слова в целые предложения, не обнажая каждый раз реальное положение дел.
Из-за пренебрежения этими принципами, мой дорогой профессор, практически в каждой из ваших атак на Англию вы промазали. Если говорить начистоту, они вообще не затронули ее родимого пятна, которое настоящие критики Англии считают крайне уязвимым. Например, настоящим критиком Англии является мистер Бернард Шоу – его именем вы щеголяете, но вряд ли произносите правильно -в том труде, что я читал, он был назван «Бернгардом Шоу». Видимо, вы думаете, что он и Бернгарди[39] – это один и тот же человек.
Но когда вы изучите слова Бернарда Шоу вместо того, чтобы перевирать его имя, вы обнаружите, что он критикует Англию не за то, за что вы. Он не обвиняет Англию в том, что она выступает против Германии. Он совершенно определенно обвиняет Англию за то, что она недостаточно твердо и решительно выступает на стороне России. Дураком, способным обвинить сэра Эдуарда Грея[40] в жутком макиавелли-стическом заговоре против Германии, он не является, он обвиняет этого любезного аристократического олуха в том, что ему не удалось напугать юнкеров и тем заставить их отказаться от их плана войны.
Для него совершенно несомненно, что Грей не заговорщик, а олух; мистер Шоу, которым я восторгаюсь, предпочел бы, чтобы он был заговорщиком. Именно поэтому англичане вроде Грея могут быть объектами критики со стороны Шоу, но не с вашей. Все дело в том, что англичан, достаточно ясно мыслящих и ответственных, чтобы организовать заговор с целью уничтожения Германии, просто не нашлось.
Каждый, кто знает Англию, и каждый, кто ненавидит Англию, как только можно ненавидеть живое существо, скажет вам об этом. Англичане могут быть снобами, могут быть плутократами, могут быть лицемерами, но у них не выходит быть заговорщиками, и я очень сомневаюсь, что они справились бы с этой задачей, если бы захотели. Простые люди совершенно неспособны устроить заговор, что же касается небольшой кучки богатеев, которые стоят за спинами наших политиков, то они пытались сплести заговор, обеспечивавший им мир любой ценой. Всякий лондонец, который знает лондонские улицы и газеты так же, как колонну Нельсона и кольцевую ветку подземки, знает также людей в правящем классе и в правительстве, защищавших Германию, пока та из-за собственных действий сделалась незащитимой. Если они не сказали ничего в поддержку нарушения вашего же собственного обещания не нападать на Бельгию, то просто потому, что вы не оставили им аргументов.
Поделиться книгой: