Ты забыла свое крыло

— Ну… редактором. Но не главным.

— И где же будет моя каморка? Под лестницей?

— Ладно! Хватит уже!.. Садись.

— Чистоплотность не позволяет! — надменно произнес он.

— Знаешь, — сказал я Фоме, — пора и нам что-то хорошее сделать.

— А что? — он изумился. Отвык!

— Хочу фауну в озеро вернуть!

— Ты что, Всемогущий?

— Порою да.

Где фауна наша, с озера, я знал. Кровью за это знание платил! Располагалась теперь она в подвале моего городского дома. Зудят комары. Лягушки квакают. Утки летают. Ноев ковчег! Только зуи, гордые белые цапли, исчезли полностью…

И вот 30 мая мы спустились в подвал. Комары в изумлении умолкли, но потом все же опомнились. Впились. Смотрю: стоит Фома, весь пронзенный, как святой Себастьян.

— Погнали!

Выскочили мы с Фомой из подвала. За нами — комары! Мы сели на наш велосипед-тандем и помчались к озеру через весь город. За комарами — лягушки! За лягушками — утки! За утками — пресса! И с разгону — все в озеро!

…И вот — тихое утро. Я приехал на берег и замер: прилетели зуи!

4

Прошло десять лет. Благодаря успехам на литературном фронте с кочегарской площади в Елово перебрался на ту, где жила некогда знаменитая поэтесса. Площадь, кстати, рядом. И не шибко отличалась от прежней. Только больше проблем.

— …Хоть ты скажи этой тетеньке, чтобы она ушла, — умолял я жену.

— Но она же хорошая! — Улыбаясь, жена показывала на растрепанную женщину у крыльца.

— Да какое право вы имеете въезжать сюда? — Женщина закрывала путь своим телом.

— Вы откуда приехали? — со вздохом опуская тяжелую сумку, спросил я.

— Из Краматорска!

— Ясно… Серега, заносим!

Экскурсантки эти достали еще в прошлом году. Только хочешь вмазать жене — идет экскурсия!

Возмущенно оглядываясь, женщина ушла по аллее. Мы с Сержем вернулись к его машине, воровато оглянувшись, вытащили из багажника электронагреватели. Два. На столь историческим фоне — кощунственно!.. Но что делать, если нашей семье в доме великой поэтессы досталось лишь помещение без печки — комнату с печкой узурпировала другая семья.

Из-за упавших на крышу сосновых сучьев, свисающих на стекла, будка глядела хмуровато. Что бы она без нас делала — только мы и чиним ее.

— Ну спасибо, Серж! — вздохнув, я протянул ему руку.

 Он с удивлением смотрел на меня.

— А ты разве не едешь? — произнес он.

Он согласился отвезти мое многотрудное семейство только потому, что через три дня мы должны стартовать с ним в Италию, на конференцию, посвященную, кстати, Хозяйке будки. Уж я-то тут натерпелся, наслушался… Право заслужил. «Золотое клеймо неудачи» конференция называется. Уж по неудачам я спец!

— Минуту, — проговорил я и, набрав воздуху, вошел на террасу.

Отец, сидя у ободранного стола, который я ему раздобыл в прошлом году, резко по очереди выдвигал ящики и смотрел в них, недовольно морщась. Чем опять недоволен? Ему не угодишь. Нонна сидела на другой части террасы, испуганно прижав к животу сумку, и, отвесив губу, с ужасом смотрела в какую-то свою бездну. Да. Ведет себя адекватно больнице, в которой недавно была. Развязно, вразвалочку Серж вошел: «Да, прэлестно, прэлестно!» — обозначая роскошную дачную жизнь. Но никто, даже я, на него не прореагировал. Серж надулся: он столько сделал и хоть бы кто оценил по достоинству!

— Так ты едешь, нет? — рявкнул он.

Нонна стеклянными своими очами глядела вдаль. Да, к отъезду моему они не готовы.

— Пойдем, провожу тебя, — пробормотал я и, подхватив надувшегося, как рыба-шар, Сержа, почти выволок его.

— Не понял! — сразу же сказал он.

— Завтра, — прошептал я. — Завтра я приеду к тебе, и мы «подготовимся»! Понял? — Я подмигнул.

Серж так надулся от обиды, что я с трудом затолкнул его в автомобиль. Недовольно фыркнув выхлопом, он укатил.

Ну вот, обидел друга, который так выручил меня! Кто бы еще согласился на этот рейс?

Надо теперь возвращаться в дом, холодный и затхлый после долгой зимы, надышать постепенно в нем жизнь, поладить с духом властной Хозяйки, которая по-прежнему главная в этом доме.

Я медленно взошел по крыльцу. Ступеньки мягко пружинили под ногой, чего вовсе не следовало им делать. Прогнило тут все, последняя ценность — табличка возле крыльца! Жив еще дух Хозяйки!.. Который я, возможно, выдумываю, но как же не выдумывать, если живешь здесь?

Отец, поднеся какой-то листок к своему крепкому степному лицу, страстно вглядывался, азартно морщась: что-то нашел. Нонна не двигалась, глядя в бездну. И что характерно, никто из них и не думал начать распаковываться — это увлекательное занятие, как и все прочие, досталось мне. Надо выгнать нежилой, тленный холод отсюда! Я воткнул вилку отцовского нагревателя в его отсеке, потом на нашей части террасы подогреватель побольше, нырнул под кровать, вытащил электроплитки, сдул с них пыль. Жизнь налаживается! Бодро размахивая пластмассовым ведром, шел к колодцу. Да, исторический колодец больше всего пострадал за зиму: зеленая от гнили крышка отломалась и валялась в стороне. Кто только не черпал из этого колодца! Мне же, как всегда, достаются руины. Да еще возмущение «вампирш», поклонниц поэтессы: как я мог появиться здесь? Другие же у Нее появлялись! Теперь я, запоздалый, должен тут поддерживать некую жизнь… Ворот крутился с рыдающим звуком, железное ведро шло из глубины, качаясь и расплескиваясь. В воде плавали иголки и листья. Выкинул их, перелил воду в свое ведро.

Нагреватели уже веяли теплом, все громче, как приближающийся поезд, шумел чайник. За сутки мы тут пообвыкнем… и я улечу!

Щелк! Нонна на диване испуганно вздрогнула, уставилась на меня: что это? Вообще это выстрел в меня, означающий: «Никуда ты не поедешь!» Побыв неподвижным, как и полагается трупу, я тяжело поднялся и, волоча за собой дребезжащий стул, вышел в вонючий коридорчик у исторического сортира. Приглядевшись к тьме, поднял голову. Ну — привет! Из черной электрической пробки над дверью в уборную, в паутинном углу, выскочила белая кнопка, как фига. Фиг тебе! Не будешь ты тут включать чайники, электронагреватели… вообще — жить!

Ладно! Посмотрим! Я вернулся на террасу, подумав, выключил наш обогреватель — надувшаяся алым, как пиявка, спираль медленно бледнела. Пусть пока! Все равно Нонна не реагирует. Тряхнул ее:

— Смотри, вот лампочка на плитке. Если зажжется, кричи!

Вяло кивнула. Я вышел в коридор, потянулся к фиге — протянул к белому ее «пальчику» свой пальчик. Резко воткнул.

— Есть, Веча! — донесся с террасы радостный крик.

Я с облегчением спрыгнул со стула.

Всю ночь я провел в борьбе с этой фигой. С годами характер Хозяйки явно портится (так же, как мой): в прошлом году она легко терпела два электронагревателя и две плитки — лишь иногда капризно выщелкивала фигу, а теперь — ну просто подряд! Щелк! Некоторое время еще кукожишься под одеялом, самообманываясь: может, засну и так? Нет. Батя там у себя точно обледенеет. И что? Снова тащишь стул, карабкаешься… Тык! Легкий обманный пригрев, блаженство и… щелк! Я волок теперь стул с грохотом: один я, что ли, должен не спать?! Поняв в конце концов, что фигу не переупрямишь, я уступил... но частично: свою батарею выключу, оставлю отцовскую, пусть хоть он не замерзает — девяносто три года как-никак! Вдавил кнопку. Счетчик утробно зажужжал. Договорились! Заснуть в ледяной койке, конечно, не удалось.

— Чего это ты выключаешь мою батарею! — просипел батя.

Несмотря на ранний час, по агрономской своей привычке уже не спал, сидел за столом в нейлоновом ватнике и кепке, рассматривал свои листочки, поочередно поднося их вплотную к глазам.

— Чайник согреть надо! — рявкнул он.

И это вместо благодарности! Не оценил, значит, что я все свое тепло отдал ему. Впрочем, такие мелочи не занимают его.

— Замерз начисто! — потирая ладони, сообщил он и схватил ложку. — Сладкая каша какая-то! — отодвинул тарелку.

Когда этот хлопец из большой крестьянской семьи таким гурманом заделался?

— Банан, — холодно пояснил я. — Вот на пакете написано, что каша с бананом.

Дождь барабанил ночь и сейчас не остановился. Иногда, срываемая ветром с сосны, в крышу гулко била шишка. Нонна, оставаясь отрешенной, испуганно вздрагивала, кидала взгляд в окно.

— Я вчера уже гриб видел — такая погода нынче! — бодро сказал я.

— …Банан? – сосредоточенно прожевывая, произнес батя.

— Я говорю, гриб.

— Банан, — задумчиво повторил он.

Не то что глухой, скорее, упрямый. Нонна с ужасом глядела в какую-то бездну, не прикасаясь к еде. Славное утро!

Надо двигаться… хотя бы куда-то. Не в Италию, уже ясно, но хотя бы здесь!

Я спустился с крылечка, отпер сарай. Мой велосипед радостно задребезжал. Выдернул его из паутины. Вперед!

— Ты куда, Веч? — Нонна, простоволосая, выскочила под дождь.

Не всегда, значит, смотрит в бездну. Иногда и сюда — и как раз тогда, когда это абсолютно не нужно.

— За продуктами! — брякнув велосипедом об землю, буркнул я.

— Не ездий, Веч! Я прошу! Мне без тебя страшно!

— Хорошо. — Прислонил велосипед к будке: не то что в Италию ты не поедешь… вообще никуда!

Вечером я сидел, наблюдая дождь, пытаясь разобраться в своем пыльном столе. Из орудий производства нашел лишь старую грязную ухочистку — в прошлом, довольно плодотворном году задумчиво держал ее в ухе, увлеченно печатая. Привычно вставил в ухо ее… не помогло! Ничего уже не поможет! Зазвенел комар, кажется, на ухо садится. Вот ты-то мне и ответишь за все! Сладострастно выждал, пока он умолк (точно, на ухе!), медленно отвел правую руку… Счас! Жахнул во всю страсть — и завопил от боли! Свалился со стула! Что это?!. Это я ухочистку, оставленную в ухе, себе в голову вбил! Сам себе выстрелил в ухо! И понял сразу же: эта беда надолго, сама она не пройдет. «Золотое клеймо неудачи» поставил себе. Только вряд ли кому это интересно!

— Веча! Что с тобой? — Нонна вскрикнула.

— А! Молчи!

— Да. Красивые галоши! Где брал?! — Серж, запустив меня в прихожую, насмешливо указал на мои ноги.

— Какие галоши?! А. Да. Это бахилы такие, пленчатые. В поликлинике их велят покупать, иначе не пропускают.

— В поликлинике? И что ж ты там делал, Вэл?

— Понимаешь, барабанную перепонку себе проткнул. Случайно. Два слоя из имеющихся трех… напрочь!

— И что же?

— Мы с тобой еще подводным плаванием собирались заниматься там… Так вот. Этому хана.

— Как я понимаю, не только этому?

— Да.

И я вернулся в родные края. Громкое выщелкивание фиги из пробки теперь сопровождалось и выстрелом боли в ухе. Дуплет.

Потом батя добился своего: провалился-таки в боковое крыльцо — мягко вошел в него!

— Валерий! — услышал я вопль. — Начисто сгнило! — удовлетворенно произнес он, когда его вытащил.

Щелк!.. Это значит — супа не будет, а я его так тщательно затевал. Ну уж дудки. И моему терпению существует предел: покончить пора с этой фигой. Оторвал кусок фольги от рулона (когда-то мы делали курицу в фольге), проволок стул к уборной, взобрался, заткнул фигу (в последний раз), со скрипом вывинтил пробку, одел ее всю фольгой и вставил обратно. Жучок! Теперь ток по фольге будет идти, минуя пробку, и ограничивать его будут не капризные выщелкивания, а мой разум! Все!

— Ты чего, батя, сидишь, скукожился? Обогреватель включай!

Глянул на меня, усмехаясь:

— Так ты ж не велел?

— Гуляем! Можно теперь! — И наш подогреватель включил.

Праздник устроил им. И вот — спирали наливаются теплом и обе плитки раскраснелись.

— Чайку? А еще картошечки пожарим, с лучком! Порубим кольчиками на сковороду — пусть слегка пожелтеет. Та-ак…

— Веч! А научишь готовить меня?

— Да ты же умела! Ну смотри…

Щелк! Спирали плитки стали бледнеть. И холодильник, хрюкнув, оборвал свою песнь… Жизнь кончилась. Причем я сразу почувствовал, что это какой-то другой «щелк», из каких-то более высоких сфер. Все остывало вокруг — и мы остывали. Заставил себя выйти под дождь. Моя-то, внутренняя пробка, что в коридоре, вякнуть не могла — закорочена, ток мимо нее идет. Искать надо «высшую фигу». О, вот она, как раз над сломанным боковым крыльцом, под самой стрехой белеет в открытой ржавой коробке. Такая же белая кнопочка выскочила из черной пробки и ток обрубила, но эту мне не достать. Коротки руки. Тут длинная лестница нужна, а ее увели прошлым летом. Плохи дела! «Высшая фига» сыграла! Выскакивает только в самых «пожарных случаях»... — в смысле на грани возгорания проводов. Вернулся. Сидели, смотрели на дождь. Уже как большое счастье прежнюю, доступную фигу вспоминал. С ней ладили! А тут — полная безнадега. И — тишина.