Помоги проекту - поделись книгой:
— Да! Зотыч тут объявился! — обрадовал его. — Насчет трудоустройства! Вот — фото дал! Говорит мне: «Слышал, ты трудоустраиваешь?..» — «Нет! — я сказал ему. — Только с Чукотки!»
— Да-а-а! Ну-ка дай. — Фома взял крохотное фото.
И даже слезинка, казалось, мелькнула в щетине! Так какой-нибудь герцог через сто с лишним лет смотрит на медальон с изображением своей няни, которая жестоко его истязала, и умиляется. Зотыч наш действительно был садист. Сидел в Управлении вахтером на входе — и никого не узнавал: «Что значит — “знаю”? Ты мне пропуск давай!»
Теперь уже вспоминался с теплом.
— А чего — трудоустройство? Пусть мой дом сторожит, чтобы трубы не скоммуниздили! — благодушно сказал Фома — после бани тянет на все хорошее. — И вообще… надо власть брать! — решил вдруг.
Что значит помылся. О многом мы мечтали тогда!.. Увлекались порнографией, альпинизмом.
— Своих подтянешь?! — спросил Фома.
Подразумевал он моих дружков, неформальных поэтов, которые, как и я, грелись по кочегаркам. Я вспомнил свой стих:
Одно время этот стих чем-то вроде гимна у нас был. В трудную минуту жизни говорили мы: «Что быть может страшней для нахимовца!..»
— А что? Мы — сила! — произнес я. — Куда идти?
Оказалось, в Городское собрание! Законодательный орган. Очередной безумный его план. Но, как говорил мой отец, глаза боятся, а руки делают! Встретили, когда регистрировались, многих своих… Валентин! Бобон! Этот одобрил:
— Наши ребята тут нужны!
И в зале заседаний с белыми креслами все повстречались. Вон Глотов сидит. Валентин высокомерно раскланивается. Будто не я его вытащил сюда! Сколько знакомых тут... даже противно.
Бобон заместителем председателя стал. Валентин Комитетом гласности рулил. Мы — Комиссией по нравственности при нем. Самой неприбыльной. Но это как поглядеть! Помимо помпезных залов и коридоров, в Мариинском дворце еще много лесенок и комнаток есть, и одна такая досталось нам. «Уголок нравственности», как мы называли его. Если бы вы попали туда — ужаснулись. Вся наша комнатка без окон — что, наверно, и хорошо — была забита порнухой: наиболее быстро после отмены цензуры воплотилась как раз она! И мы с Фомой должны были отделять порнографию от здорового секса. Глаза сделались как у раков — опухшие, красные. Скрипел один из первых в нашей стране видеомагнитофонов, изготовленный на предприятии, специализирующемся на танках. Битва за нравственность началась! Но как-то очень быстро закончилась. Оборонять, оказалось, почти нечего. Все позиции уже были сданы до нас. Когда мы на общем заседании робко пробормотали, что, возможно, следует одобрить лишь отношения меж людьми, а остальное все — запретить, против нас поднялся сам Валентин, как белый лебедь, и изрек:
— А как же Леда и Лебедь? Тоже прикажете запретить?!
Мы сникли. По сути, запрещать нам осталось немногое. Народ раскрепостился, продрал глаза и что же увидал? Оказалось, уже разрешено — причем законодательно! — все!.. Кроме микронекросектопедогомофобии. То есть кроме половых отношений, выстроенных на ненависти, среди несовершеннолетних насекомых одного пола. Причем мертвых! Где-то примерно уже на этих рубежах шла битва за нравственность. Да, небогато!
С другой стороны, сам Бобон намекнул, что это, в сущности, его вотчина — «так што, ребята, не лютуйте!» Да где ж лютовать? Опьяненные свободой (а таких тогда оказалось большинство) растоптали бы нас, если бы мы хоть что-нибудь запретили.
И вот — телеграмма. Именно к нам, как к самым передовым — нигде в мире, как выяснилось, сексуальная раскрепощенность не продвинулась так быстро, — едет делегация! Точнее, целый конгресс, не нашедший пристанища больше нигде в Старом Свете. Да и в Новом, что интересно, тоже. Самые видные микронекросектопедогомофобы мира!
В городе бум! Власти волнуются. С одной стороны, лестно оказаться хотя бы в чем-то в числе передовых. С другой — что эти гомофобы натворят в городе, который недавно еще был городом трех революций?
— В Елово их! — предложил я. — В Елово, к нам! Мыться будут у меня в кочегарке. А жить — в «Торфянике».
— А если что — в озере утопим! — предложил Жос.
И вот автобус прибыл. Стали высаживаться. Странный народ! Хотя нормальных никто и не ждал. Люди в основном пожилые, но все поголовно в шортах, панамках и с марлевыми сачками. И только они кинулись к озеру, как оттуда сразу же поднялся рой.
Все электрички два дня битком были насекомыми забиты. За ними — лягушки мигрировали! За ними — утки! За ними зуи (с ударением на «и») — белые цапли! Многие десятилетия их на нашем озере не было. И вдруг — прилетели! Конечно, экологи себе в заслугу это поставили, но вообще-то это произошло по закрытии завода удобрений на берегу. Чего удобрять? И зуи на электричке уехали вслед за утками. Зотыч, уже приступивший к охранным функциям, подвел итоги лаконично: «Ни зуя!» Пожалуй, пора микрофобам отчаливать. А то и микробы покинут нас.
Зотыч за это взялся.
— Только тактично! — я умолял.
Но уж не знаю, как результаты оценивать. Зотыч достал где-то стопку мешков и, подкарауливая гостей в камышах, ловил их в этот сачок! Об этом узнав, я гнал на своем ржавом скрипучем велосипеде на озеро — навстречу бежали по дороге мешки. За ними, к счастью, ехал автобус, и я бережно, под локоток, их подсаживал… Международный скандал!
Но насекомые, и даже лягушки, и, ясно, утки, зуи так и не вернулись! Не вернулись и синеватые жуки. И даже враги синеватых жуков. И жук, который лапками поверхность прогибал, не вернулся! То, что даже прежней власти не поддалось, со всеми грандиознейшими ее ошибками, мы легко уничтожили росчерком пера! К тому же Зотыч божился, что один микронекрофоб шпионом оказался — хотел нашу котельную подорвать.
Валентин отхлестал нас статьей «Губители озера!». Мы, конечно, провели с ним беседу:
— Ну что, тля? Где твои Леда и Лебедь?
— Меня не запугаете! — гордо отвечал.
— Побриться — и застрелиться! — подытожил Фома.
— Жениться надо тебе!
— Ладно! Я согласен! — вдруг ответил Фома — Но ответственность несешь ты. Вплоть до уголовной!
— Ну конечно! Кто же еще?!
И вот мы с ним купили уже кольцо. Во время всеобщего дефицита это было не так легко. Гордые, оказались в ресторане-дебаркадере недалеко от устья Невы, заняли крайний столик, раскрыли в центре стола коробку и любовались сиянием кольца. Помню вечерний блеск Невы, теплый ветерок, алкоголь, блаженство. Главное, мы чувствовали себя настоящими мужчинами, верными и надежными. Потом Фома, как это случалось с ним, излишне разгорячился, но я был снисходителен, понимая его: завтра у человека меняется жизнь! Ему казалось — и он ставил мне это в упрек! — что вечер не достиг нужного градуса и он на пороге женитьбы еще не вкусил всех запретных радостей жизни. Он стал упорно приглашать даму из-за соседнего столика, но не просто даму, а с мужем-полковником и сыном-пионером — почему-то выбрал ее, хотя было много других, как мне казалось, более подходящих.
Он делал это так: шептался с оркестрантами, потом, поедая даму глазами, объявлял в микрофон что-нибудь вроде: «Посвящается прекрасной незнакомке. Танго. “Целуй меня”!» — и шел приглашать. Наконец полковнику это наскучило и вспыхнула честная мужская драка; я в ней не принимал участия, но при этом понимал, что нависла опасность над яствами на нашем столе, и доедал торопливо. Победила, как и должно было быть, справедливость, и после мощного удара полковника Фома рухнул на наш натюрморт. Честный полковник не стал его добивать, наоборот, дружески посоветовал ему пойти освежиться, и тот с удивительным для него послушанием последовал совету старшего по званию, быстро снял с себя верхнюю одежду, аккуратно сложил ее на стуле, вышел на палубу и со второго этажа махнул в воду. Последовал мощный всплеск, но я даже не повернулся: поведение Фомы отнюдь не было неожиданным. Скорее, привычным. Он играл в водное поло и вряд ли мог утонуть.
Раздался пронзительный женский крик. Что еще, интересно, смог он удумать, находясь при этом в воде? Пожалуй, мне уже пора нести ответственность, вплоть до уголовной. Картина, которая мне открылась, когда я вышел на палубу, одна из наиболее красочных, увиденных мной. Какой-то абсолютно черный человек карабкался из воды на дебаркадер. В то время крупнотоннажные суда смело заходили и швартовались в устье Невы и консистенция мазута была вполне достаточной для того, чтоб превратить Фому в негра. Над ним стояла женщина в белом халате и с пронзительным криком била его по голове поварешкой на длинной ручке. Над вечерней водою плыл мелодичный звон. Силы нашего друга явно кончались. Радостные посетители (вечер удался!) толпой, включая полковника, спустились на нижнюю палубу и объяснили красавице поварихе, что это карабкается отнюдь не злыдень, а напротив, счастливый жених. Тут она подобрела, протянула ему рукоятку поварешки, а после даже позволила жениху вымыться в душе.
— Ты прямо как Фома Гордеев у Горького! — сказал я ему.
Это он читал…
Веселье продолжилось. И вдруг — ужас сковал наши члены: не было кольца!.. Раскаяние? Расплата? Отнюдь! Жизнь гуманней.
Я вышел на эстраду и объявил, что у жениха нашего пропало кольцо. Что тут сделалось! Все бросились искать. И дамы в вечерних платьях, и кавалеры во фраках рухнули на колени и поползли. И нашли! И нашел пионер, сын того самого полковника, с которым счастливый жених только что бился! Пионер поднял кольцо, и оно засияло! И никто не докажет мне, что жизнь не прекрасна!
…Свадьба, надо отметить, довольно спокойно прошла, кстати, на этом же дебаркадере. Один был напряг – когда некто неизвестный с посыльным прислал невесте роскошное колье.
— Выбрось! — сказал Фома.
И колье улетело.
В свой любимый журнал (превратившийся в желтый — реклама и скандалы) я по привычке еще ходил, но там царил теперь Валентин и на все мое говорил: «Беззубо!» Но должны ли быть зубы у рассказов и стихов? До сих пор в этом не уверен.
— Валентин Трофимыч занят! — встала на моем пути секретарша.
— А скоро освободится? — пробормотал я.
— Понятия не имею! — гордо проговорила она.
Я тупо сидел. И чего, собственно, я тут надеюсь дождаться с моим беззубием? Распахнулась дверь. Вышел Валентин — и Бобон! Валентин гляделся обиженным, Бобон, наоборот, уверенным.
— В отдел рекламы пойдешь? — вдруг предложил мне Бобон.
Валентин смотрел в сторону. Предложение явно шло не от него.
— Можно, — откликнулся я.
В коллективе таком все как можно хуже хочется делать. Я изгилялся как мог. «Моча — даром!» — помещал крупным шрифтом. И наутро у наших дверей колыхалась толпа с бидончиками. Какую-то страшную я почувствовал власть.
— Молоток! — Бобон меня поощрял. — Реклама должна быть безобразна и алогична!
«Проездом в нашем городе — Лариса Безверхняя и Иван Столбняк!» Наутро — очередь за билетами!
— Молоток! — хвалил он меня.
— Но их же… нет!
— Сделаем!
И теперь их славу уже «не вырубишь топором!» Шоу-бизнес. Инга Вовлекайте! Анжела Рюмаху! Максим Гвоздцов!.. И все это, не скрою, детища моего пера. Артем Чемтоболеев! Сохейл Насери! Ансамбль «Секс Хенд»! «Дешевле — только повеситься»! «Не у тех искал утех»! «Льну к льну»! «Обувь для гордых»! «Шампунь “Вдохновение”, улучшающий работу мозга»!
Совсем уже неприличные предложения вычеркивал слабеющей рукой… и тут же вписывал: «Если ты уже дристал — то прими скорей фестал!»
— Молоток! — Бобон хохотал. — Надо ближе к народу!
Моральное падение, оказывается, бесконечным может быть! Как говорил Зотыч: «Не те порты одел, которые хотел!»
А Валентин — поднимался! Уже нашего мэра бичевал! Про которого, правда, было известно, что его на дух не переносит президент. Меня это как-то не возбуждало. Журнал не читал. Забрел случайно в приемную:
— Чего новенького?
— Вы что? Не знаете? — изумилась секретарша. — Весь город гудит!
Взял журнал — и чуть не выронил со страха. В самом начале, жирным шрифтом — «Бобон»! Кличка нашего, можно сказать, шефа. Материалы о том, что он, когда занимался кладбищенским бизнесом, покойников воровал.
— Вот как надо писать! Весь тираж разлетелся!
И произнес это… Бобон!
Когда он появился в приемной, я пригнулся: будет пальба! И вдруг — благожелательная реакция.
— И ты так же пиши! — присоветовал мне.
И я попросил листик. И начирикал: «Прошу освободить…»
…И ушел в творческий загул, совместно с товарищем. Сидели у него. Тут же шустрила их дочурка, загадочно улыбалась Убигюль. Идиллия. Как вдруг — стук! Сначала думали, Жос. Но как-то слишком громоподобно. Распахнули ворота — и въехал белый лимузин. Из него вышел… Дед — с иголочки одет! Миллионерский загар! Новые зубы! Вот из каких краев теперь миллионеры выходят. И первым делом преподнес Убигюль роскошный букет.
— А нам? — злобно проговорил Фома.
— Будет и вам! — усмехнулся Дед.
И назавтра — Фома мне поведал — приполз к нему сам Бобон на четвереньках, низко кланялся лысиной в пыль.
— Фома Георгич, Фома Георгич! Не согласитесь ли вы возглавить нашенское ОАО? С вашим опытом!..
А я! Приплелся в журнал за расчетом. И вижу там… продолжение сна? Совсем другие — незнакомые, но приятные люди. Любезно раскланиваются. Захожу в приемную: и секретарша совсем другая. Робко говорит:
— А я вам звонила!
— Да? Не слышал… А главный редактор пришел?
Она смотрит на меня почему-то с ужасом и шепчет еле слышно:
— Пришел.
— Так могу я к нему пройти?
Она, девчонка совсем, лепечет в отчаянии:
— Я не знаю…
— А почему это вы ничего не знаете?!
— А потому что главный редактор… ВЫ!
Сел в кресло, и вскоре явился Валентин.
— Извините, — церемонно расшаркался, — можно вещи забрать? Если я, разумеется, вас не побеспокою.
— Ты чего? Хватит! Садись! Работай.
— Кем, позвольте поинтересоваться?
Поделиться книгой: