Помоги проекту - поделись книгой:
О риске, с которыми сопряжено такое изменение нашего поведения, никто не говорил столь откровенно, как Вероника Бобо из канадского Университета Макгилла. В 2010 г. на съезде Общества нейробиологов, самой масштабной международной встрече исследователей нервной системы, Бобо, выступившая с сообщением о своем исследовании, произвела сенсацию. Пожилые люди – любители GPS, рассказала она, обладают более истощенным гиппокампом, чем те, кто не пользуется навигаторами, и они хуже справляются с когнитивными заданиями{173}. Бобо предупредила, что, учитывая то, что мы знаем о реакциях гиппокампа на переживаемый опыт, и тот факт, что без тренировки мозговые клетки отмирают, частое использование GPS вместо обычных карт, требующих более активного взаимодействия с местностью, может повлечь за собой дегенеративные изменения в мозге, похожие на те, что наблюдаются при деменциях вроде болезни Альцгеймера. В самом деле, изменения в гиппокампе на клеточном уровне считаются первым предвестником более серьезных патологий.
Если вас не тревожит, что злоупотребление GPS-устройствами может навредить вашему мозгу, то я могу высказать и другие опасения насчет чрезмерной увлеченности навигационными технологиями. Альберт Боргман, специалист по философии технологии, в одной из своих первых книг, «Технологии и характер современной жизни», объясняет понятие «парадигма устройства». Парадигма – способ осмысления отношений между «устройствами» и «центральными вещами и действиями»{174}. Устройство же – это технология, представленная в виде интерфейса – скромного лица, за которым прячется электроника, выполняющая неизвестные нам задачи. Простой пример должен прояснить, что имеет в виду Боргман и в чем он видит опасность. Многие из нас живут и работают в зданиях с отопительными и охладительными системами того или иного рода. Непритязательный интерфейс этой системы – термостат, очень простое устройство, позволяющее устанавливать в помещении желаемую температуру. С помощью простого механического переключателя и приборов, измеряющих температуру, техника, спрятанная за термостатом, сама обо всем для нас заботится. Провода, ведущие от термостата, контролируют все отопительные и охладительные системы. Изменения в работе системы, необходимые ввиду перемены погоды или наших действий (например, вы забыли закрыть окно), происходят плавно и автоматически. Нам нужно только время от времени прикасаться к термостату, не забывая платить за его использование, и периодически вызывать техника, проверяющего исправность прибора. Чтобы понять, какую социальную опасность может представлять термостат, вообразите обратную ситуацию. Я вот вспоминаю свою старую чудесную родственницу, живущую в одиночестве на отдельно стоящей ферме посреди не защищенного от ветра поля в сельской провинции Нью-Брансуик в Канаде. Хотя у нее в доме есть отопительный котел, большая часть тепла поступает от огромной чугунной печи, которая стоит в кухне. Чтобы в помещениях всегда было тепло, ей приходится периодически подбрасывать в печь ветки и палочки. Она также не должна забывать просить кого-нибудь – сына, внуков или меня, когда я приезжаю – убедиться, что в чулане, примыкающем к кухне, есть запас дров. А еще ей нужно обращать особое внимание на погоду. Когда предсказывают резкое похолодание, она понимает, что ей потребуется больше топлива и что огонь в печи должен гореть допоздна. Эти деятельность и предусмотрительность, необходимые для обогрева кухни, – Боргман назвал бы их «центральными действиями» – связывают мою родственницу, всех ее близких и знакомых, а также окружающую среду. Сейчас уже должно быть понятно, что, хотя приобретение термостата, который моя родственница могла бы время от времени передвигать в нужное место, в чем-то облегчило бы ей жизнь, замена устройства пагубно сказалась бы на «центральных действиях», приведя к утратам, разъединению и отсутствию теплоты в отношениях.
А теперь давайте применим все вышеизложенное к GPS-датчикам в наших мобильных телефонах. Они не дают нам заблудиться, и благодаря им мы видим эту голубую точку на экране, слепо ведущую нас, как извращенный аналог фонаря Диогена, не к мудрости, а к запрограммированной цели. Несложно увидеть, что нас могут ожидать такие же потери. Ведь в ситуации ориентирования «центральное действие», служащее нашим интересам, должно иметь отношение не только к социальной практике, связанной с поиском пути к месту назначения (передача знаний о технике ориентирования или обычная просьба показать дорогу), но и к нашей осведомленности о структуре, виде и значении местности, где мы находимся, а также к нашему восприятию среды, в которой мы оказались. В своей книге «Ты здесь» я описывал такое явление: в далеком прошлом инуиты в Канаде, мореплаватели, бороздившие южную часть Тихого океана, и австралийские аборигены не только полагались на свою потрясающую способность ориентироваться, но ощущали личную связь с окружающей средой и почитали ее. Фактор, лежащий в основе и навигационного мастерства, и управления окружающей средой, – это внимательное и осторожное отношение к повседневным мелочам, и неважно, насколько незначительными те могут показаться. Возможно, навигационные технологии могут быть использованы для поддержания такого внимательного отношения. Например, почему бы не разработать технологию, благодаря которой у нас было бы что-то более хитрое, сложное и вдохновляющее, чем мультипликационная карта улиц со светящейся точкой и набором голосовых команд? Но усталый путешественник, который ищет ближайший Starbucks, вряд ли захочет возиться с такой игрушкой.
Могут ли телефоны с GPS причинить нам вред? Возможно, в том же самом смысле, в котором вредными называют телевизоры. Вот что делает телевизор, когда мы сидим перед ним на диване по восемь часов в день и смотрим бессмысленные реалити-шоу и глупые фильмы: он не требует, но разрешает нам неадекватно вести себя. Но это устройство, закармливающее нас такой банальщиной, может еще и снабжать нас информацией и обучать. И точно так же смартфон – который, не исключено, убивает клетки гиппокампа и снижает внимание к отдельным элементам окружающей среды – помогает нам вовремя приходить на встречи, подбадривает нас во время путешествий, избавляя от страха заплутать, а в руках многих профессионалов даже спасает жизнь в чрезвычайных обстоятельствах.
В случае с телевидением ценность этой технологии добавляет польза, которую приносят некоторые телепрограммы. Но какой качественный контент могут предложить телефоны, снабженные GPS-датчиком? Можно ли пойти дальше и придумать что-то кроме голубой точки, чтобы использовать возможности навигационных технологий и обогатить наши взаимоотношения с тем или иным местом? Первая область, которая могла бы способствовать более глубоким, вдумчивым и увлекательным встречам с местом и пространством, кажется очевидной: мир игр. Простой пример геоигры, ставшей популярной с возникновением сверхточных GPS-сигналов в 2000 г., – геокешинг. Участники ищут ларец, или кеш, спрятанный другими игроками, которые уже ввели местоположение тайника вместе с несколькими подсказками в общую базу данных, доступную на сайте. Иногда кеш может оказаться частью целого набора кешей, которые все вместе представляют собой загадку или сообщение. Сложно оценить количество геокешеров по всему миру, но эта навигационная игра, представляющая собой не что иное, как ориентирование с применением высоких технологий, – одна из самых древних и сложных. Она поощряет игроков к тому, чтобы выйти в мир, обратить пристальное внимание на мелочи (иначе как можно отыскать тщательно припрятанный кеш?) и проделать работу, которая часто не нужна при обычном использовании GPS, – соотнести данные с экрана устройства и информацию из окружающей среды.
Существует много других видов навигационных игр, которые часто включают загадки и предполагают групповую деятельность. Некоторые из них заканчиваются занимательной игрой в кошки-мышки: игроки носятся от одной достопримечательности к другой, чтобы обойти своих соперников. Но какими бы захватывающими эти игры ни были, все они далеки от забот реальной жизни и стремятся превратить реальный мир в магический круг игрового пространства. Если, чтобы мы не отвергали пространство, а могли влиться в него, нам и правда необходимо воображение, то тогда оно должно быть каким-то образом задействовано в нашем повседневном использовании пространства и технологий.
В лаборатории компании Yahoo в Барселоне команда Даниэле Керсиа разработала GPS-приложение, которое поможет прийти к цели не только самым коротким, но и привлекательным с эстетической точки зрения маршрутом{175}. Чтобы создать это приложение, команда Керсиа сначала собрала методом краудсорсинга информацию об эстетической ценности определенных мест в городе. Для этого они просто попросили участников составить рейтинг изображений этих мест на основе таких характеристик, как красота, радостность и спокойность. В результате команда попыталась определить, какими визуальными особенностями должно обладать то или иное место в городе, чтобы оно казалось красивым и вызывало ощущения радости и спокойствия. Результаты анализа были применены к еще большему количеству изображений из приложения для обмена фотографиями Flickr. Керсиа и его товарищи отметили на карте Лондона и Бостона эстетические качества некоторых районов, и тогда началась финальная стадия разработки приложения – то есть построение алгоритма ориентирования, при котором пользователи смогли бы не только запрограммировать пункт отправления и пункт назначения, но и запросить самый радостный, спокойный или красивый маршрут между этими двумя точками. Приложение до сих пор совершенствуется, но первые испытания показали, что оно нравится людям. Работа Керсиа, его намерение разрушить нашу привычку выбирать самый короткий маршрут и побудить нас тратить чуть-чуть больше времени ради пространственно обогащающего опыта несколько обнадеживает.
Использовать GPS-технологии, чтобы изменить или расширить наш привычный подход к ориентированию и наше шаблонное понимание пространства, являлось целью приложения MATR. Его разработала креативная междисциплинарная команда Spurse – дизайнерская консалтинговая фирма, содействовавшая формированию нового понимания и использованию различных систем, от общественных до экологических. MATR расшифровывается как мобильное устройство для недолговременных исследований (Mobile Apparatus for Temporality Research) и представляет собой приложение, отмечающее местоположение пользователя на определенным образом спроектированной карте, которая отображает не только географические объекты, но и данные, связанные с историческим климатом, древней географией и историей той или иной местности. MATR называло эту информацию «глубинные временные переменные». Перемещаясь от одного места к другому, пользователи MATR могли получать через наушники эту сложную смесь сведений о географии и истории. Замысел Spurse был намного амбициознее, чем у разработчиков приложения, помогающего нам отыскать такие сокровища, как красота и спокойствие. MATR было призвано снабдить нас совершенно новым сенсорным источником, основанным и на навигационных технологиях, и на группе пространственных переменных, которые тянутся к далекому прошлому{176}.
Хотя ни MATR, ни приложение для поиска городских красот Керсиа, скорее всего, не заставят нас отказаться от повседневного использования телефонов для ориентирования, мне нравятся обе разработки: каждая из них заставляет нас задуматься о влиянии навигаторов на нашу жизнь. Они также находят альтернативу поиску наикратчайшего пути и безумному стремительному движению из пункта А в пункт Б и подчеркивают, что мы теряем, когда позволяем машине поглотить наши естественные когнитивные способности. Оба приложения помогают осознать, что устройство, снабжающее нас информацией, которая способствует нашему умственному развитию не больше, чем глупые телевикторины с участием звезд, также может, подобно документальному фильму, сообщать нам важные сведения, меняющие наше мировоззрение.
Каждый, кто привык ориентироваться с помощью смартфона, знает, что это устройство значительно превосходит по возможностям обычные навигационные приложения. Наши телефоны рассказывают нам не только где мы находимся, но и что нас окружает. Почти каждое телефонное приложение запрашивает доступ к информации о нашем местоположении, и мы склонны предоставлять им эти полезные данные, не задумываясь ни на минуту. Существует по крайней мере три разных способа использовать эту информацию. Первый и самый очевидный: зная ваше местоположение, ваш телефон может опекать вас и снабжать информацией об окружающей среде. Это значит, что он сообщает не только о том, где именно вы находитесь на карте, но и о том, какие рестораны расположены неподалеку, где находится ближайшее кафе и насколько популярен у покупателей обувной магазин, напротив которого вы стоите. Не приходится сомневаться, что иметь под рукой такую информацию очень полезно, особенно если вы не очень хорошо знаете местность. Во-вторых, многие приложения позволяют вам войти в накопительную базу данных, где хранится закодированная информация о том или ином конкретном месте. Когда вы едите в ресторане и хорошо (или плохо) проводите время, вы можете рассказать о своих впечатлениях, написав несколько слов или даже разместив фотографию понравившегося блюда. Пополняя хранилище отзывов многочисленных путешественников собственными наблюдениями, вы увеличиваете стоимость доступных для пользователей этих приложений данных, большая часть которых предоставляется бесплатно. И опять я, наверное, кажусь совершенным занудой, раз жалуюсь на инструмент, позволяющий испить из драгоценного источника полезной информации бесплатно (не считая, конечно, денег, потраченных на приобретение телефона и оплату тарифного плана). Для начала я хотел бы развеять ваши страхи: не буду убеждать вас, будто приложения вроде Yelp или Foodspotting могут причинить вред вашему мозгу. Насколько я знаю, они не навредят (хотя и могут увеличить объем талии!). Но у меня все же есть умеренные опасения, связанные с системами, разработанными для того, чтобы можно было мгновенно делиться опытом. Я думаю, что главная опасность этих приложений в том, что они крадут у нас возможность испытать что-то новое и неожиданное. Как и многим другим животным, нам очень нравится все новое и сложное. Мы увлечены окружающей средой, когда чувствуем, что если продолжим шагать, глядя по сторонам, то непременно столкнемся с чем-то удивительным и приятным. Когда мы идем по миру, ведомые телефоном, который действует как информационно насыщенный локатор, предупреждающий о том, что находится впереди, это устройство становится еще одной преградой между нами и свежим и приносящим удовольствие опытом. Единственный способ «натолкнуться» на что-нибудь – побродить по Интернету. Как бы ни был великолепен и захватывающ реальный мир, встречи с удивительным в нем становятся пережитком прошлого.
Но больше всего меня беспокоит третий вид использования данных о нашем местоположении, передаваемых нашими телефонами. Задумайтесь на секунду, и вы сразу увидите подвох в той щедрости, с которой приложения снабжают нас бесплатной информацией. Дело в том, что ваша информация ценна для кого-то другого. Представьте, что мы можем вернуться во времена появления первых универмагов вроде лондонского Selfridge's или парижского Le Bon Marché. Оформители интерьеров этих храмов потребления пытались выяснить, как залезть в голову к покупателям – заставить их чувствовать себя хорошо и комфортно и возбужденно тратить деньги. Представьте, что у этих дизайнеров был бы инструмент, позволявший им прочитать мысли покупателей и выяснить, куда те ходят, на что смотрят и как описывают то, что видели. Естественно, они ухватились бы за такую возможность. Вспомните, как всего несколько лет назад были распространены маркетинговые опросы, как в торговых центрах стояли люди с анкетами и пытались остановить покупателей, чтобы задать им пару вопросов. Мы больше не встречаем таких людей, потому что они больше не нужны; мы добровольно загружаем все данные, которые нужны продавцам, в свои телефоны и отдаем право собственности на наши привычки, движения и мысли любому, кто бесплатно сделает нам простое приложение для телефона. То же самое, но более изысканным языком подчеркивает и писатель-фантаст и футурист Брюс Стерлинг в своей лекции «Эпическая борьба за Интернет вещей»{177}. И хотя он говорит не только о нашем добровольном раскрытии подробностей своей жизни, он описывает главных игроков – амазонов, гуглов и эпплов этого мира, – вовлеченных в безрассудную войну за мировое господство. С помощью микросхем и битов они контролируют реальный мир, и, пока так будет, информация – главный капитал, за который стоит сражаться.
Еще раз, с чувством
Мобильные технологии нового поколения способны на гораздо большее, чем обычное отслеживание наших перемещений и фиксирование истории наших покупок. Они могут измерить, и в некоторых случаях очень точно, наши чувства. Когда я проводил по всему миру психогеографические эксперименты, изучая взаимоотношения между разными видами городской среды и человеческим поведением, я использовал простые устройства, похожие на наручные часы, чтобы измерять состояние вегетативной нервной системы добровольцев с помощью чувствительных электродов, регистрирующих реакции потовых желез. Сопоставляя при помощи оснащенных GPS-датчиками смартфонов скачки и спады уровня возбуждения испытуемых с их местонахождением, я мог составить стресс-карту городских кварталов, основываясь только на колебаниях физического состояния участников. Неудивительно, что посещение городских парков и садов вызывало заметное снижение уровня возбуждения, но этот уровень также изменялся в зависимости от фасадов зданий, которые попадались на пути, а также с интенсивностью движения и шума в этом месте. Для такого исследователя, как я, возможность узнать, как улицы сами по себе влияют на такой простой показатель, как эмоциональное возбуждение, представляется невероятным преимуществом. Несложно представить, как эти данные могут быть использованы и для развития урбанистической психологии, и для решения практических вопросов городского проектирования. Например, ощущение градостроителя, будто определенная улица или ее окрестности способствуют возрастанию стресса до недопустимого уровня, сейчас могут быть подкреплены достоверными данными, количественно определяющими значение эффекта. Признаюсь, я в восторге от развития сенсорных технологий, благодаря которым оценить эмоциональное состояние человека в естественной среде становится все проще и проще (последняя из тех, о которых мне известно, – временные татуировки с электроникой для измерения уровня потоотделения, сердцебиения и даже количества мурашек на коже). Но в будущем мы, скорее всего, увидим подобные устройства уже на потребительском рынке – если, конечно, носимые гаджеты не потеряют свою популярность. Аксессуары для фитнеса, такие как Fitbit или Nike Fuelband, позволяют измерять уровень физической активности, а в некоторых случаях и частоту сердечных сокращений. Молодая компания из моего родного города Китченера в Канаде разрабатывает сейчас браслет, способный буквально проникать в кровеносные сосуды пользователя и делать анализ крови вплоть до определения показателей метаболических процессов. В пользовательском соглашении покупателя обычно просят согласиться на передачу их данных поставщику оборудования. Учитывая, как эти данные могут быть использованы, можно сказать, что мы ходим по лезвию бритвы, как в случае с мобильными телефонами, следящими за нашими передвижениями и увлечениями. Например, недавно одна жительница Канады, подавшая иск о причинении вреда ее здоровью, предоставила суду данные со своего устройства Fitbit, чтобы доказать, что в результате аварии ее двигательная активность существенно снизилась{178}. И хотя она сделала это добровольно, мне кажется неизбежным, что мы скоро начнем получать судебные приказы о предоставлении такого рода сведений.
Кроме непосредственных физиологических измерений, существуют другие способы извлечь из потока данных, которые передаются нашими мобильными устройствами, информацию об эмоциях, возникающих под воздействием той или иной местности. Это, например, покорившая весь мир социальная сеть Twitter. Ее пользователи делятся новостями, наблюдениями, догадками или фотографиями того, что у них на обед, и таким образом оказывается возможным следить за их эмоциональным состоянием. В ход идут методы вычислительной лингвистики. Так называемый анализ эмоциональной окраски высказываний превратился в бизнес, позволяющий корпорациям узнавать отношение потребителей к определенному продукту (достаточно, скажем, проанализировать эмоциональное содержание твитов, содержащих слово Starbucks). Но твиты тоже могут быть геокодифицированы, следовательно, нетрудно определить частоту использования тех или иных эмоционально окрашенных слов в разных местах. Теоретически, узнать, где был написан твит, можно с точностью до городского квартала, но это зависит от настроек приватности, установленных пользователем приложения. Чаще всего твиты привязаны только к родному городу блогера. Тем не менее возможности анализа эмоциональной окраски высказываний иди даже анализа намерений (когда информация в тексте подсказывает, что вы только собираетесь делать), вероятно, будут играть все большую роль в использовании социальных сетей для выявления нашего внутреннего состояния. Вместе с географическими переменными это позволит широкому спектру коммерческих и других организаций получить доступ к эмоциональной составляющей нашего взаимодействия со средой.
Центр управления
Мобильные телефоны изменили наши отношения с различными местами. Мы теперь носим в руках синтетический мир в миниатюре, который показывает наше местоположение в виде точки на плоской стилизованной карте и дает полную информацию об окружающем пространстве. Многие из нас стали уже настолько очарованы этой мини-копией мира, что иногда обращают на нее куда больше внимания, чем на оригинал. Наши телефоны открыли перед нами бессчетное количество возможностей, и одни из них хороши, а другие вызывают беспокойство. Но поскольку телефоны – персональное устройство, узелки в этой огромной сети подключения все еще представляют отдельных людей.
Другие перспективы кибернетической трансформации пространства касаются не только отношений между людьми или между человеком и его окружением. В расхваленном Интернете вещей места заполнены всяческими устройствами и датчиками, якобы чтобы служить человеку, хотя сейчас в фокусе внимания не субъект из плоти и крови, способный вдохнуть жизнь в неодушевленную среду, а вещи и их свойства. Многие сообщения средств массовой информации наталкивают на мысль, что новые свойства Интернета вещей могут скоро обернуться тем, что приспособления и гаджеты начнут общаться друг с другом. Домашние индикаторы окиси углерода станут коммуницировать с печью и всегда будут знать, когда ее нужно затушить. Наши носимые гаджеты тоже смогли бы общаться с приборами, так что, если браслет для фитнеса обнаружил бы, что мы проснулись, кофеварка начала бы свою утреннюю работу. В каком-то смысле это похоже на чуткий дом, в котором сеть датчиков может выучить наши привычки, приспособиться к ним и оптимизировать свое поведение, чтобы завернуть нас в кокон тепла, любви и заботы. В случае с Интернетом вещей разница в масштабе. Вместо того чтобы устанавливать связь между несколькими домашними приборами, помогающими справляться с ежедневной утренней рутиной, большие корпорации вроде Siemens и Microsoft стараются разработать обширные системы, способные делать для целого города то же самое, что делает для отдельного жилища термостат Nest, который снижает температуру, когда вы уходите из дома, и общается с вами по телефону. И действительно, такие города, как Сондо в Южной Корее и Масдар в Объединенных Арабских Эмиратах, уже начинают вырастать из-под земли, оснащенные умной городской инфраструктурой. Утопическое видение умного города предполагает, что в нем все связано между собой ради увеличения продуктивности. Там не бывает транспортных пробок, на чрезвычайные происшествия следует мгновенная автоматическая реакция, вентиляционные системы управляют энергетическим балансом самым эффективным способом, а другие системы, продуманные до мельчайших деталей, заботятся о жизни горожан. Не упущена ни одна деталь, все необходимые данные заархивированы, и весь этот комплексный городской механизм сверху донизу регулируется с помощью набора сложных алгоритмов, разработанных, чтобы заставить город функционировать как можно более эффективно. Согласимся, что выглядит это заманчиво. В мире, который страдает от перенаселения и где количество природных ресурсов все уменьшается, усугубление проблем, связанных с одной только теснотой в городе, вызывает у нас ощущение, будто найти их человеческому разуму не под силу. Что может быть притягательнее, чем идея о том, чтобы связать все в единую сеть и соединить ее с центром управления, оснащенным гигантскими компьютерами, которые способны охватить и организовать всю городскую инфраструктуру, освобождая нас от забот?
Никто не обрисовал риски, связанные с развитием умного города в нашем нынешнем о нем представлении, лучше, чем Адам Гринфилд, руководитель нью-йоркского дизайнерского бюро Urbanscale. В своей небольшой книге «Против умного города» Гринфилд критически анализирует то, как главные игроки на рынке технологий умного города – Siemens, Microsoft и Cisco – представляют свое детище широкой общественности и городским администрациям. Гринфилд хочет донести до нас, какое будущее может в действительности ожидать нас вопреки обещаниям этих техногигантов{179}. В довольно язвительных выражениях он отмечает, что проект, предложенный компаниями, – по крайней мере, согласно их утверждениям – предполагает наличие одной системы программного обеспечения на все случаи жизни. Ее цель – оптимизировать работу городского хозяйства с помощью набора всеохватывающих алгоритмов. Но данный подход основан на идее, будто «проблемы» у всех городов одинаковые и то, что сработало в Сондо, обязательно сработает и в Париже, Берлине и Сан-Паулу. Как утверждает Гринфилд, предлагать универсальную систему для ряда бесконечно сложных и своеобразных городов – значит пренебречь тем, что имеет самое большое значение для их жителей: культурой, историей и индивидуальностью. Нет ничего удивительного, что система, рекламируемая Siemens, Microsoft и Cisco, прижилась в городах, выстроенных по строгому плану с нуля на бесплодной земле. Налицо воплощение идеи Рема Колхаса об универсальном городе, вероятно вдохновлявшей эти компании. Не меньше беспокойства вызывает тот факт, что корпорации вроде Siemens и Microsoft – судя по информации на веб-сайтах и в блестящих буклетах – собираются монетизировать систему умного города: создать замкнутую программную среду и, сохраняя полный контроль над своим программным обеспечением, взимать плату за его использование. Такое авторитарное управление городской системой кажется невероятно опасным. И если могущественные Amazon и Apple обрели с помощью силы технологий контроль над книжной и развлекательной индустрией, компании, которые будут доминировать в Интернете всего, получат власть, ну скажем, над всем.
Однако вернемся к Боргману. С психологической точки зрения самый важный вопрос об устройстве умного города для меня связан с влиянием, которое он может оказать на поведение, чувства и, возможно, личностные характеристики горожан. Если нас окружить заботой и уютом, если машины станут ездить сами по себе, багаж будет сам себя паковать, таблетки будут знать, когда их нужно принимать, вилки запомнят скорость, с которой мы едим, а подгузники сами начнут понимать, что они грязные, мы, конечно, будем чувствовать себя комфортнее и жизнь будет казаться безопаснее, но количество «центральных действий» нашей жизни сильно уменьшится. И что произойдет, если мы все же столкнемся лицом к лицу с непредвиденными обстоятельствами, когда нам придется решать, что делать дальше, основываясь на недостаточных данных и суждениях? Ведь мы взрослые люди, а не запеленутые дети, которых одна автоматическая система передает в руки другой. Если использование обычного GPS-навигатора и правда меняет организацию нашего мозга, разрушая нервную систему из-за недостатка нагрузки, то какой же эффект могут дать более сложные разработки, выдуманные проектировщиками умных городов? Сложно не думать о том, что этим результатом могут оказаться чувства беспомощности и зависимости, а также инфантилизация.
Также меня волнует возможность того, что формулы, навязанные городу «сверху», подходящие на все случаи жизни и разработанные для универсального человека, могут возобладать. Мне представляется возможным – на самом деле неизбежным, – что жители такого умного города, окруженные заботой системы, которая состоит из петель обратной связи и «защищает» людей от них самих, станут одноликой серой массой. И хотя всегда будут существовать инакомыслящие и диссиденты, которые выступают против статус-кво и нарушают равновесие, чтобы заявить о своей индивидуальности, объединенный умный город создаст для них новые чудовищные препятствия. В таком городе поезда могут всегда приходить вовремя, но не останется мест, куда стоит поехать.
Выводы Гринфилда, однако, оптимистичны, и если он прав, то, может быть, нам и не нужно волноваться насчет столь мрачного будущего. Хотя мы теперь используем другие названия, да и технологии сильно изменились, Гринфилд считает, что идея умного города не нова: мы уже ее опробовали и расценили как неудачную. В основе архитектурного модернизма, самым видным приверженцем которого был швейцарский архитектор Ле Корбюзье, лежала похожая идея о технократическом централизованном управлении городом, регулирующем его жизнь в соответствии с научными принципами. У Лучезарного города Ле Корбюзье те же характеристики, что и у нынешних умных городов: жесткий авторитарный контроль, тщательно рассчитанные нормы потребления, которые должны улучшить быт воображаемого среднестатистического жителя, и совершенно механистическое понимание того, для чего нужны города и как сделать их преуспевающими. Подобные проекты и на уровне отдельных зданий (комплекс Пруитт-Айгоу, например), и в городских масштабах (Бразилиа и Чандигарх) были признаны, мягко говоря, ущербными – может, потому, что им было свойственно такое же непонимание человеческой природы, какое Гринфилд обнаруживает в концепции умного города. Мы, люди, не просто универсальные приспособления, которые нужно правильно подключить к устройству большего размера. Все мы разные, сумбурные и непредсказуемые и не склонны жестко систематизировать свою повседневную жизнь.
Было бы довольно просто отвергнуть идею умного города на том основании, что он игнорирует истинную человеческую природу и природу самих городов. Это не значит, что крупные корпорации вроде Siemens и Microsoft не постараются всеми силами реализовать свой замысел, хотя бы ради власти и денег, поставленных на кон. Но все же есть способ создать умную систему, состоящую из встроенных датчиков, нательных гаджетов и мобильных телефонов, которая будет работать ради нашего блага. Если я могу в ходе своих экспериментов проводить физиологические измерения, чтобы узнать о влиянии городской планировки и архитектурных особенностей зданий на психику, то и некоторые данные, собранные приборами, которые мы носим у себя в кармане, надеваем на запястье или устанавливаем дома или в машине, при наличии открытого и равного к ним доступа могут помочь оценить масштаб и найти решение проблем, связанных с городской средой. Одна из моих собственных задач, особенно когда я провожу демонстрации или эксперименты, призванные повысить интерес к технологиям и углубить их понимание, – это показать, какую пользу мы все можем получать от современных устройств, способных измерить наше поведение. Как и во многих других сферах, нужно осознавать ценность информации, которую мы выкладываем в Интернет, и интересоваться, в каких целях эти сведения используются. Нельзя смиренно передавать контроль над своими личными данными компаниям, от которых, даже если закрыть глаза на самые неприглядные их действия, не приходится ждать по-отечески заботливого и бескорыстного отношения к городу, зданию или даже внутренним помещениям наших домов.
Заключение
Дорога домой
Примерно через десять лет после моей первой поездки в Стоунхендж я вернулся туда со своим отцом. Многое с тех пор изменилось. Прежде всего, я превратился в довольно трезвомыслящего подростка. Среди каменных глыб мне было намного сложнее представлять, что я стою у огромных ног великана. Все же кое-что я ощущал – присутствие древних сил, чуда и тайны, – но как будто отрицал все это, прятал свои чувства за шутками и делал вид, будто меня ничего не взволновало. Но снова оказаться в этом месте в компании отца значило для меня так же много, как и сам факт нашего там пребывания. За время, прошедшее после первой встречи с памятником, я стал вдвое старше – и, подумав об этом, осознал произошедшие во мне перемены. Мой внутренний мир усложнился. Эти камни по-прежнему мне что-то говорили, но теперь – более внятно. Как и мой отец десять лет назад, я пытался понять, каково значение этих камней и как эта конструкция была построена; меня переполняло любопытство так же, как страх и чувство благоговения, заставлявшее задирать голову к небу. Мое восприятие этого места было восприятием взрослого человека, реагирующего на застроенную среду: с одной стороны, вид сооружения все еще оказывал тонкое подсознательное влияние на мои движения и ощущения, с другой – я принял более формальную, отстраненную, аналитическую позицию, в каком-то смысле выходящую за рамки моего собственного опыта и связанную с нашей чудесной способностью к самосознанию. Я подглядывал за отцом, пытаясь повторять его позы и движения, прищуривал глаза, чтобы оценить размеры и форму, представлял огромное множество работников, поднимающих и устанавливающих эти камни.
С тех пор я изучаю места только так: внимаю своим ощущениям и одновременно беспристрастно и отстраненно анализирую то, что вижу. Необходимость такого подхода – главная тема этой книги. Хотим мы того или нет, замечаем или не замечаем, но места окутывают нас чувствами, направляют наши движения, меняют наши убеждения и решения и, может быть, иногда помогают получить возвышенный религиозный опыт. Как добиться такого эффекта, известно людям с тех пор, как появилась наша цивилизация, но многое остается неясным. Наука, изучающая взаимодействие человека и застроенной среды, только зарождается, и очень многие, включая самые влиятельные круги, заинтересованы в ее развитии. Вместе с новыми технологиями, помогающими нам контролировать поведение и создавать чуткие к нашим потребностям пространства, эта наука готовит нас к вхождению в новую эпоху взаимоотношений между человеком и окружающей средой.
Кажется, что существует бесконечное разнообразие подходов к пониманию того, как происходит взаимодействие людей и зданий. Мы можем расценивать здание как произведения искусства, политический символ, памятник истории и даже просто как инструмент – универсальную емкость для ведения человеческой жизни. Я постарался разработать подход, основанный на фундаментальных положениях психологии и нейробиологии. Но как бы ни пытался следовать своим принципам при анализе того, как здания и города на нас воздействуют, я все равно иногда чувствую дрожь в коленях – такую же, как ощущал в шестилетнем возрасте, глядя на Стоунхендж. Этот трепет напоминает мне, что сводить значение архитектурных произведений к простой системе уравнений нельзя, иначе мы рискуем упустить ответы на самые важные вопросы. Мне кажется, что я стою на великой границе – одной ногой на той половине, где в моем распоряжении поразительные инструменты нового поколения, которые я могу использовать для соединения психологии и архитектуры, а другой ногой – там, где меня одолевают вопросы, не злоупотребляю ли я этими инструментами и каким может стать мир, если такие методики начнут применяться повсеместно и без ограничений. Если вас мучают те же сомнения, что и меня, или если для вас все это подобно слабым раскатам далекой грозы, бодрящим и немного пугающим, – то вы находитесь на той же границе. Мы все понимаем, что что-то грядет, в каком-то смысле оно уже здесь, но не знаем точно, как реагировать.
Какое-то время назад меня попросили провести презентацию для аудитории, в большинстве своем состоящей из дизайнеров и архитекторов. Презентация проходила в форме дискуссии между мной и одним видным архитектором из Ванкувера, ведущим был еще один архитектор, а в проспектах это все описали как «столкновение нейробиологии и архитектуры», из-за чего я немного нервничал. Я никогда не думал, что мой небольшой вклад в понимание того, как лучше строить здания, вообще может вступить в противоречие хоть с чем-то, не говоря уже обо всей архитектуре. Наивно, быть может, но я всегда предполагал, что моя роль в мире архитектурного проектирования – указывать на научно обоснованные закономерности, найденные мной благодаря данным, которые я получал в ходе своих экспериментов. Я просто помогаю строить более подходящие для нас здания. Дискуссия ничем не отличалась от других подобных мероприятий: архитектор рассказал о своих творениях, а я – о своей научной работе. Но во время ничем не ограниченного обсуждения, последовавшего за нашими формальными выступлениями, выявились некоторые разногласия, и я начал понимать, почему научные доказательства связи между обликом зданий и человеческой психологией вызвали у моего оппонента тревогу. Все свелось к вопросу о свободе. Вот в чем заключался довод архитектора: если результаты моего эксперимента будут убедительно свидетельствовать о том, что круглые двери по сравнению с прямоугольными вызывают у людей меньше стресса и меньший выброс кортизола в кровь, снижая риск возникновения сердечно-сосудистых заболеваний, то какой-нибудь административный орган – скажем, муниципалитет, отвечающий за утверждение современных строительных норм, – может из самых лучших побуждений постановить, что отныне и навсегда в этом городе должны быть только круглые двери. И хотя этот конкретный пример может показаться несколько курьезным (хотя я бы не удивился, если бы круглые двери из мира хоббитов действительно улучшали самочувствие людей), он проливает свет на проблему.
Плохо, если стремление утвердить психологический подход к архитектурному проектированию приведет к тому, что архитекторов обяжут подпитывать свое творческое видение фаршем, пригодным разве что для создания квазикорбюзианской «машины для жилья», которую мы уже испробовали и признали неприемлемой. Однако позволить архитекторам творить, не принимая во внимание потенциал психологического воздействия будущего здания, тоже кажется неразумным. Кто-то может предложить компромисс: учитывая выводы ученых, следовать за творческой мыслью, которую невозможно вырастить в лабораторных условиях, – ведь пробирка не лампа Аладдина. Но это расплывчатая и труднодостижимая цель. Есть ли еще какое-нибудь решение?
Если бы архитекторов вынуждали руководствоваться в своей работе только принципами психологии, то такое проявление авторитаризма и патернализма заставило бы их искать пути, позволяющие обходить правило. Но гармоничное использование этих принципов снабдит нас инструментами, с помощью которых мы сможем понять, каким образом вид застроенной среды воздействует на наше поведение и какую роль здесь сыграли психика древнего человека и история как таковая. Скажем, сосредоточенное внимание имеет огромное значение для продуктивности, являясь преимуществом или даже предпосылкой современной жизни. Творчество архитектора не может быть ограничено никакими четко очерченными рамками – я верю в возможность существования единого на все случаи жизни архитектурного или градостроительного решения не более, чем в то, что повсеместное применение контролирующих технологий в любой среде – от дома до целого города – поможет нам лучше строить. В то же время я убежден, что, опираясь на принципы когнитивистики и нейробиологии, мы сможем увидеть, как сегодня работают системы зданий, и предугадать, как изменение этих систем способно повлиять на наше поведение. Но есть и всегда должна быть определенная грань между такими прогнозами и предписаниями по строительству, которые выпускают органы власти.
Наверно, не стоит позволять архитектору беспрепятственно строить любое сооружение, которое придет ему в голову (и я не думаю, что в реальной жизни все так и происходит). Многие напоминают, что люди часто могут воспринимать построенное здание совсем не так, как этого ожидал автор проекта. То есть предпочтения обывателей порой совершенно не совпадают с эстетическими взглядами архитектора. Расхождение может отчасти объясняться разницей в образовании – мнение, которое мне с жаром высказали несколько градостроителей, и его нужно принять во внимание. Здание – безусловное творение архитектора, но в отличие от произведений таких видов искусства, как живопись, кинематограф или скульптура, законченное строение должно каждый день на протяжении всего своего существования приносить пользу и играть позитивную роль в жизни тех, кто им пользуется. Архитекторы несут ответственность перед обществом, они должны заботиться о том, чтобы дом хорошо выполнял свою задачу и вписывался в окружающий ландшафт; психологический подход и эксперименты могут помочь им выполнить свои обязательства.
Важнейшая часть всей этой системы – обычные люди. Если мы покорно принимаем плохо спроектированные здания и города, скатываемся в апатию, пожимая плечами, и думаем, будто силы, застраивающие окружающую среду, слишком могущественны и авторитарны и их мотивов нам все равно не постигнуть, мы получим результат, которого заслуживаем. Осознавая это (и я надеюсь, что моя книга способствовала формированию такого понимания), каждый умный, эрудированный горожанин должен быть готов броситься в драку, высказать свое мнение и участвовать в обсуждении вопроса об устройстве искусственной среды обитания человека. И это одна из областей, в которых Интернет и мобильные технологии могут существенно помочь.
Повсеместно доступные технологии, позволяющие собирать информацию о наших реакциях, вплоть до физиологических, на застроенное пространство при всех рисках дают надежду на то, что горожане будут вносить свой вклад в усилия, направленные на улучшение окружающей среды. Сегодня, в отличие от прошлых времен, имеется огромное множество описаний мест, куда мы ходим, а также того, как мы себя там чувствуем. Редкое мобильное приложение не дает возможность снабдить геотегом любую информацию, которой вы делитесь, – отзывы, фотографии, маршруты прогулок и поездок, а также показатели частоты пульса, скорости движений и температуры тела и уровня возбуждения. Многие приложения отправляют нашу личную информацию в общую базу данных, которая принадлежит компании, разработавшей программное обеспечение, и совокупность этих данных недоступна для общественности, но часть программ помогает пользователям увидеть по крайней мере их собственные данные, и некоторые запрограммированы так, чтобы мы могли сравнить наши показатели с показателями других. Вдобавок ко всему набирает обороты тенденция к распространению «открытых данных», которая подвигает муниципалитеты, страны и государства открывать доступ к общественно значимой информации, связанной с транспортным движением, экономикой и активностью горожан. Это эффективный инструмент формирования более демократичного подхода к городскому проектированию. Нельзя, чтобы все сведения, столь ценные для понимания воздействия пространства на человека, легко было получить, но как они могут быть использованы и что могут нам дать, должно быть известно каждому. Теорию обработки и анализа данных нужно преподавать в школе. Принципы городского устройства, обоснованные большим массивом самых разнообразных данных, становятся сейчас настолько важной темой, что их изучение необходимо включить в общеобразовательную программу, как было сделано с гражданским правом несколько лет назад. И, как утверждает теоретик архитектуры и историк Сара Голдхейген, то же самое необходимо сделать с дизайном и историей архитектуры. Программа, в которой есть место таким предметам, как живопись и литература, безусловно важные для понимания человеческой природы, не имеет права игнорировать деятельность, которой мы занимаемся с тех пор, как появилась наша цивилизация. Архитектура окружает большинство людей на планете каждый божий день и оказывает непосредственное и глубокое влияние на все, что мы делаем, чувствуем и думаем. Но одного знания мало. Нужно действовать.
Некоторые причины, по которым большую часть данных будет непросто вырвать из рук тех, кто их собирает и хранит, предельно понятны: большие деньги и власть. Вместе с тем многие общественные движения, в частности Maker movement («мейкеры» создают свой собственный продукт, вместо того чтобы покупать готовые изделия), стараются изо всех сил, чтобы обеспечить нас инструментами для сбора и анализа информации, отражающей наши отношения с застроенной средой. Хотя такие данные не позволяют иметь столь же точную и полную картину, какую дают результаты исследований, описанных мной в этой книге, они станут хорошим подспорьем в диалоге с властями, решающими, что и как следует строить. У таких массовых народных движений есть огромное преимущество: они содействуют тому, чтобы горожане стали активными участниками процесса обустройства своей среды обитания.
Однако любой, кто хоть раз присутствовал на заседании городского совета, знает, что полагаться на готовность различных групп интересов прислушиваться к мнению общественности – значит вести себя как наивная Поллианна. Когда на кону большие деньги, игра становится жесткой. Я не имею в виду, что благодаря информации, собранной методом краудсорсинга, мы будем в состоянии заниматься архитектурным и градостроительным проектированием. Хотя мы можем активно участвовать в общественных дискуссиях, посвященных облику наших городов, мало кто из нас достаточно компетентен, чтобы стать автором проекта. Мы должны объединиться, и для этого необходимо найти общий язык. Высшие должностные лица, проектировщики, дизайнеры и архитекторы станут более охотно сотрудничать с хорошо осведомленным обществом, которое не только понимает, как прислушиваться к своим чувствам и интерпретировать их с точки зрения психогеографии, но и жаждет пополнять свои знания, изучая застроенную среду и пристально следя за собственными ощущениями. Во время семинаров, которые проводил по всему миру, я понял одну очень обнадеживающую вещь: умение смотреть вокруг и внутрь себя очень быстро развивается и в конечном итоге дарит нам более точное и глубокое понимание того, какое влияние на нас оказывает вид окружающей среды.
Я рассказал о воздействии городского ландшафта на наше психическое состояние – эту информацию вы можете использовать, чтобы выстроить более гармоничные связи с окружающей средой и, возможно, вступить в непрекращающийся спор о том, как строить лучшие города, кварталы и здания. Еще одна важная тема моей книги связана влиянием новых технологий на наше понимание пространства, окружающей среды и самих себя. Последствия грядущих вскоре изменений будут одновременно и глубокими, и многоплановыми. В этой связи часто упоминают о влиянии технологий на нашу способность концентрировать внимание и запоминать, а также о том, как мгновенная связь с другими людьми меняет характер социальных отношений и политических процессов, но я сейчас говорю немного о другом.
В каком-то смысле история, которую я рассказываю, стара, как огромные камни в Стоунхендже и Гёбекли-Тепе, установленные, чтобы обмануть человеческую природу. Для тех же самых целей мы используем сейчас новые и удивительные методы. То, на что требовались годы тяжелой работы, такой как выкапывание ям и перетаскивание валунов, сейчас можно сделать с помощью электронных переключателей и преломления световых лучей. Но во всех исторических эпохах от Древнего мира до наших дней есть кое-что общее. Когда мы обрели самосознание, тем самым навсегда отделив наши ощущения, мысли и чувства от внешнего материального мира, мы ментально обогатились, хотя и потеряли бездумное глупое счастье животного, которое не знает, что его жизнь когда-нибудь закончится. Болезненное осознание собственной бренности не всегда занимает главное место в наших мыслях, но часто затрагивает наши повседневные дела и побуждает строить величественные сооружения. Благодаря архитектуре мы можем верить, что после смерти какая-то наша часть останется в наших постройках. За архитектурой мы укрываемся от непобедимых сил, как будто прячемся у ног родителей в поисках защиты от вещей, которых боимся. С ее помощью мы можем, подняв взгляд к небесам, сбросить с себя телесные оковы, достигнуть мистического единения с Вселенной, почувствовать благоговение и ощутить, что границ пространства и времени больше нет.
В ближайшем будущем мы окружим себя защитной сетью датчиков и механизмов, которые станут ухаживать за нами и следить за нашей безопасностью. Мы придумали умный дизайн, чтобы он помог нам справиться с невероятным количеством сложностей, связанных с современной жизнью в перенаселенных городах. Но также нами двигало желание избавиться от скучных ежедневных забот и заменить свои привычные инструменты поддержания комфортного образа жизни сияющими интерфейсами электронных устройств, которые изучают наше поведение, понимают, что нам нужно, и пекутся о нас, как внимательный к каждой мелочи родитель.
Скоро каждый из нас сможет надеть на себя множество различных устройств – головные дисплеи, киберперчатки, очки дополнительной реальности, которые позволят нашему драгоценному «Я» перенестись куда угодно, приобрести новую форму и размеры и побывать в любом месте, воспроизведенном в высоком разрешении и с объемным звуком настолько достоверно, что мы достигнем главной цели виртуального опыта – ощущения полного присутствия. Чтобы не увидеть в этом ничего хорошего, нужно быть законченным пессимистом. Мы сможем погружаться в многостимульную среду ради развлечения, а также для обучения и самопознания. Но в то же время мы рискуем обесценить реальность, забывая о различиях между потрясающим, уникальным, многообразным, аутентичным опытом, который мы приобретаем в жизни, и точным, легкодоступным дубликатом. Нетрудно представить, что за это взимается метафизическая дополнительная плата. Доступность таких технологий совершенно изменит наше повседневное понимание того, что реально, а что нет. Вырываясь за пределы нашей физической оболочки, мы впервые за тысячи лет человеческой эволюции сбрасываем это ярмо и вступаем в новую фазу цивилизации. Те, кто большую часть жизни проводит на грани между материальным миром и миром сообщений, звуков и изображений, поступающих на мобильный телефон, идут впереди всех, возможно даже не осознавая этого.
А началось все это тысячи лет назад, после того как была построена первая стена. Пространство за стеной служило одним целям, а территория перед ней – другим, и, таким образом, возведение заграждения представляло собой целенаправленную попытку изменить привычное положение вещей и сделать так, чтобы люди, находившиеся по разные стороны перегородки, видели и ощущали совсем не одно и то же. Стена таким образом преобразовала геометрию мира. И хотя наши методы продвинулись настолько, что рабочие, укладывавшие камень на камень при постройке древних храмов, и представить себе не могли, наши цели остались практически такими же.
Некоторое время назад я мечтал взять своего младшего сына в Стоунхендж. Сейчас он примерно в том же возрасте, в каком был я, когда впервые посетил это место с отцом. Я знаю, что сейчас там все сильно переменилось: туристы приезжают на заказных автобусах, они ходят по специальным дорожкам между оградами, и время посещения ограничено. Ближайшая автомагистраль проходит слишком близко, так что слышен шум машин. Но даже если мой сын никогда не испытает того, что испытал когда-то я, стоя ранним утром с отцом на холодном ветру, дующем с Солсберийской равнины, я бы хотел привезти его к этим камням и посмотреть, смогу ли я поделиться с ним своими ощущениями. Сейчас существует еще один Стоунхендж – 3D-модель, мастерски созданная в лаборатории Института цифрового искусства (IDIA Lab) Университета братьев Болл в Манси, Индиана{180}. Я откладываю разговор с сыном о путешествии, потому что знаю, что в ту же минуту, как упомяну о своей мечте, мальчик найдет сайт, скачает имитацию и окажется там, в виртуальном Стоунхендже. Но я все равно верю, что смогу помочь ему почувствовать силу этого места.
Поделиться книгой: