Другая правда. Том 1

— Давайте сейчас, — решила она и продиктовала адрес.

* * *

Когда глаза начали слезиться, Петр все-таки выключил ноутбук. Почти три часа ночи, надо оторваться от работы и поспать. Нет, ну как это люди жили, когда нужно было постоянно иметь дело с рукописными текстами? Это же просто немыслимо! Петр давно уже привык к компьютерному восприятию печатного текста: три-четыре первые строки читались полностью, потом длина осмысленно воспринимаемой строчки постепенно сокращалась по мере продвижения к концу, и последние две-три строки — тоже целиком. Времени уходило немного, а смысл полностью улавливался. По крайней мере, сам Петр был искренне убежден, что это так. Да и знакомые составители рекламных текстов уверяли: нельзя самое главное помещать в середину, его следует дать в начале и потом повторить в конце, а в середину можно напихать всякую лабуду, при этом разместить ключевые слова так, чтобы они попадали в среднюю часть строки. «По краям все равно не читают, бегут глазами сверху вниз по центру», — говорили рекламщики.

Но с рукописными текстами так не получалось, и времени на чтение документов уходило очень много. Были в деле и документы, выполненные на машинке и даже на компьютере, но это были либо какие-то постановления, либо заключения экспертов, и ничего важного для себя Петр в них не видел, ибо понимал: ему не хватает знаний, чтобы оценить. Ну постановление, и что? Он не юрист, откуда ему знать, правильное это постановление или нет и что оно означает с юридической точки зрения. А в заключениях экспертов вообще черт ногу сломит, особенно в заключениях судебных медиков, там из каждых десяти слов хорошо если одно знакомое встретится. Петру интересны протоколы допросов, опознаний, очных ставок, а они все сплошь от руки написаны.

Завтра он, как и пообещал Климанову, отдаст материалы Каменской. Отчего-то эта мысль тревожила, не давала покоя. Ну и что? Это ведь не значит, что сам он останется ни с чем. В прежние времена отдать материалы означало именно отдать, то есть материал менял владельца, папки с документами перекочевывали в другие руки. А теперь-то отдают всего лишь информацию, переносят с флешки на другой компьютер — и все. У Петра никто ничего не отнимает, вся информация как была у него в ноутбуке и на флешке, так и останется. Чего он так переживает?

И все равно какой-то противный червячок шевелился внутри и беспокоил. Петру хотелось непременно успеть прочесть как можно больше, прежде чем все это прочтет Анастасия Павловна. Желание было иррациональным, необъяснимым, но журналист в глубины подсознания не погружался, а просто послушно следовал интуитивному порыву, листал дело, выписывал названия и даты составления каждого документа и жадно выхватывал из него все, что на первый взгляд казалось любопытным. Дойдя до шестого тома, он ахнул: там были собраны многочисленные жалобы и ответы на них. Вот это да! Вот с чего нужно было начинать, а не с каких-то там протоколов выемок и еще бог знает каких мудреных мероприятий. Именно из жалоб можно узнать, какие нарушения допускались следователями и оперативниками, как подтасовывались факты и фальсифицировалось уголовное дело.

Петр отложил составление хронологии и принялся нетерпеливо читать жалобы, но тут дело пошло еще медленнее, чем с протоколами допросов. Почерк обоих следователей, входящих в состав бригады, мог считаться просто-таки печатным шрифтом по сравнению с почерком самого Сокольникова и его матери. По мере чтения документов энтузиазм журналиста несколько поугас: он-то надеялся, что огромное число жалоб будет содержать информацию на такое же огромное количество разнообразных нарушений и всяческих безобразий, творимых служителями закона, а на деле оказалось, что обвинений в адрес следствия всего два, прочие же документы являлись по сути ответами на жалобы и последующими жалобами на «ответы на жалобу». Сокольников жалуется, через положенное время получает официальный ответ, что, дескать, представленные вами сведения проверены, ничего не подтвердилось, и снова пишется жалоба: вы плохо проверили, вы предвзяты, вы не приняли во внимание… И снова официальный ответ, и снова жалоба на ответ.

Итак, два обвинения. Первое: следователи Лёвкина и Гусарев являются мало того, что любовниками, так еще и черными риелторами, и пользуясь служебным положением, покрывают преступников, которые убивают одиноких владельцев жилплощади или обманывают их и отбирают квартиры и комнаты. Одним словом, нехорошие они люди.

Какое отношение это имеет к делу об убийстве семьи Даниловых, Петр уяснить не мог. Чего добивался Андрей Сокольников, выдвигая подобные обвинения? Намекал, что убийство Даниловых организовали те, кого крышевали Гусарев и Лёвкина? Но в этом не было ни малейшего смысла, ведь Даниловы не являлись собственниками комнаты в коммуналке, они и прописаны там не были. Комната принадлежала отчиму Георгия Данилова, и ни смерть, ни исчезновение трех человек ничего в отношениях собственности не меняли. Да и откуда было Сокольникову узнать о таких пикантных деталях работы прокурорских следователей? Хотя, с другой стороны, в СИЗО чего только не узнаешь от сокамерников…

Второе обвинение показалось Петру более правдоподобным и интересным. Сокольников утверждал, что он и вся его семья — прямые потомки великого полководца Багратиона, ученика самого Суворова, а также князя Потемкина, и у них имелись старинные реликвии, принадлежавшие именитым предкам. Реликвии эти хранились у Андрея Сокольникова, но в ходе обыска в его комнате исчезли, иными словами — были похищены кем-то из участников следственного действия.

Багратион… Петр понял, что кроме собственно имени не знает об этом историческом лице ничего. Заглянул в Википедию, прочел, что генерал от инфантерии Петр Иванович Багратион женился в 35 лет на внучатой племяннице князя Потемкина, восемнадцатилетней фрейлине Екатерине Скавронской. Пока все сходилось. Нет, не получалось… Детей у них не было, а через короткое время юная супруга бросила мужа и уехала жить за границу, где пользовалась большим успехом в свете и даже, по слухам, родила ребенка от Меттерниха. А вот Петр Иванович ветреную красавицу любил до самой своей смерти от гангрены в 1812 году. Хотя никто не поручится, что у Багратиона не было кучи внебрачных детей, все-таки трудно предположить, что «офицер и мужчина» много лет обходился без женской ласки. Да и до женитьбы он вряд ли жил монахом. Но в этом случае непонятно, при чем тут Потемкины. Быть прямым потомком одновременно Багратиона и Потемкина можно только в том случае, если в браке родились дети. Ну хотя бы один какой-нибудь ребеночек. Но ведь его не было… Или был? Википедия может ошибаться, с этим Петр сталкивался несколько раз. А двадцать лет назад никакой Википедии вообще не было, ее придумали уже после 2000 года. Так что проверить слова Сокольникова или усомниться в них можно было только после того, как прочтешь кучу исторической литературы и проведешь много времени в архивах. А кто будет этим заниматься? И — главное — зачем?

Но как бы там ни было, в семье Сокольниковых имелись бесценные исторические реликвии, которые исчезли в ходе проведения обыска, состоявшегося через день после явки с повинной. К убийству сей прискорбный факт тоже отношения не имел, но бросал грязную тень на лиц, ведущих предварительное следствие: если уж они способны на такое, то и факты могут подтасовать, и документы в деле сфальсифицировать, и на свидетелей надавить. Сам Сокольников не мог с уверенностью сказать, когда именно исчезли ценности, в момент ли обыска или позже. На момент явки с повинной все было на месте, а через неделю после ареста и, соответственно, через пять дней после проведения обыска его мать пришла в квартиру, чтобы забрать какие-то вещи сына, в том числе и эти реликвии, и обнаружила пропажу. Квартира стояла пустая, у матери были свои ключи, а ключи Сокольникова находились у представителей следствия, как положено. Более того, в своей жалобе Андрей указал, что запасной ключ от его комнаты хранился в месте общего доступа — в холодильнике, стоящем на кухне, и воспользоваться им мог кто угодно, в том числе и убийца Даниловых, которому сами же Даниловы и рассказали о ключе и о ценностях. Петр посмотрел на дату составления жалобы: да, она написана уже тогда, когда Сокольников отказался от первоначальных показаний и утверждал, что вообще никого никогда не убивал.

Может быть, именно в пропаже реликвий и кроется то зерно, из которого может вырасти громкое и яркое разоблачение?

Петр потер слезящиеся глаза, посмотрел время на телефоне: половина четвертого, скоро вставать, а он еще не заснул, все обдумывает прочитанные только что жалобы Сокольникова и его матери. Мысли расползались, как тараканы по углам, не желая собираться в единую конструкцию и постоянно съезжая на постороннее. На юную некрасивую девочку с очками в убогой оправе на длинном носу. И с белой розой в руках.

Глава 6

Воскресенье

Будильник разбудил Настю Каменскую в половине шестого утра. На такое вот неудобное время приходился из-за разницы в часовых поясах тот момент, когда Лешке в Новосибирске было удобно разговаривать. Они условились созвониться в 5.45 по Москве, и Настя, устанавливая с вечера время на будильнике, отвела целых 15 минут на приведение себя в вид, пригодный для предъявления. Красавицей она, конечно, не станет, против природы не попрешь, но хотя бы зубы почистить, умыться и пару раз махнуть расческой по недавно сделанной стрижке — уже лучше, чем показывать любимому мужу мятое сонное лицо в обрамлении взъерошенных волос.

Увиденное в зеркале ее не порадовало. В молодости, да что там в молодости — еще пару лет назад ее лицо в момент пробуждения бывало точно таким же, как накануне, когда она ложилась спать. Теперь же за ночь оно превращалось в нечто маловразумительное, с припухшими веками, оплывающими щеками и глубокими носогубными складками. Справедливости ради стоит заметить, что вся эта неземная красота как-то рассасывалась в течение часа послепобудочного функционирования, особенно если долго плескать на лицо холодную воду из-под крана, а потом сделать легкую гимнастику, чтобы застоявшаяся (или залежавшаяся?) кровь побежала по организму. Но на гимнастику времени сейчас не оставалось: вызывной сигнал видеозвонка выдернул Настю из ванной, где она стояла, уткнувшись лицом в сложенные ковшиком ладони, наполненные холодной водой.

— Черт, — пробормотала она, сдернула с крючка полотенце и помчалась в комнату.

Лешка выглядел не лучшим образом, и Настя мгновенно испугалась, увидев покрасневшие глаза мужа.

— Что случилось? — тревожно спросила она. — Ты заболел?

— Простудился, — сообщил Чистяков. — Всю ночь соплями маялся, а к утру и грудь заложило. Про лекарства не спрашивай, все купил, все выпил, местный доктор меня посмотрел, жить буду. Всё, дорогая, рядовой Чистяков доклад окончил. Рассказывай про вчерашних мастеров. У меня есть целых полчаса, чтобы выслушать все подробности твоей жизни.

Настя взяла телефон и вышла на кухню. Полчаса беседы с Лешкой — роскошный подарок, прекрасное начало дня! Вчера она только смогла сообщить ему, что встречается с новыми мастерами, но Чистяков уже ложился спать. Все-таки 4 часа — существенная разница во времени, так что выслушать вечернюю сводку новостей у него никак не получалось.

Она пристроила телефон на кухонном столе так, чтобы попадать в камеру, и начала рассказывать, одновременно колдуя над кофемашиной. Порекомендованная прорабом Машинистовым бригада явилась на встречу в полном составе, пять человек. Дед-бас, представлявшийся Насте огромным и толстым, оказался на деле вполне худощавым и подтянутым, но и впрямь очень высоким. Двигался он быстро, но не суетливо, и в каждом его движении ощущались энергия и сила.

— Вы уж извините, что мы всей толпой нагрянули, но я подумал, будет лучше, если и вы своими глазами нас увидите, и мы сразу объект посмотрим и решим, что и как нужно делать. Сын сметочку подготовит, сроки распишем, и вы уж тогда решите, подходим мы вам или нет.

Эти люди понравились Насте с первого же момента. И сам дед-бас с его пристрастием к суффиксам, и его строгий сосредоточенный сын — инженер по коммуникациям, и внук по имени Данила, парнишка лет двадцати, о котором дед сообщил, что сложные работы ему пока не доверяют, но всегда много времени съедает масса неквалифицированного труда, с которым парень отлично справляется. Права у него есть, водит хорошо, так что смотаться, куда надо, и купить то, что нужно, подать, помочь, поднести, подержать, смыть штукатурку, намесить раствор…

— Одним словом, Даня у нас пока разнорабочий, но старательно учится, — заключил дед.

Сноха его, Роза, такая же строгая и молчаливая, как ее муж, внимательно и тщательно осматривала и вымеряла поверхности, где должна лежать плитка: стены и пол в санузле, пол в прихожей, пол и «фартук» в кухне. Щелкала рулеткой, что-то записывала в толстый блокнот.

Жена главы бригады, приятная женщина с лицом милым и удивительно гладким для бабушки двадцатилетнего внука, выполняла, как выяснилось, функции не только повара и уборщицы, но и маляра-штукатура.

— Она вообще-то много чего умеет, — с горделивой улыбкой заявил дед-бас, — ручки золотые у моей красавицы, любого из нас заменить может, кроме разве что Розочки. Класть плиточку так, как наша Розочка, не умеет никто.

Домой Настя вернулась в приподнятом настроении. Неужели чудеса все-таки случаются?

Леша слушал ее, периодически хлюпая носом и сморкаясь в бумажные платки.

— А как твой мальчик-ученик? — спросил он, когда отчет о встрече с бригадой закончился. — Удалось вчера оторваться и потусить в компании образованных людей?

— Увы, — Настя картинно развела руками. — Образованные люди поехали на светское мероприятие, на какой-то благотворительный аукцион, а простая русская пенсионерка отправилась организовывать ремонт хаты. Каждому свое, Лешик. Видимо, на светскую жизнь я всей своей безупречной службой не заработала.

— А что, тебе хотелось на аукцион? Жалеешь, что не удалось пойти? — недоверчиво спросил Чистяков.

Все-таки он хорошо знал свою жену, как-никак 43 года вместе.

— Еще чего! — фыркнула она и весело рассмеялась.

Они мирно болтали, и Настя успела выпить две чашки кофе и сгрызть яблоко, пока не подошло время прощаться: за Алексеем пришла машина, которая должна была доставить профессора на какое-то заседание. Они там, оказывается, и по воскресеньям трудятся, бедолаги. До прихода Петра оставалась уйма времени, можно поработать над переводом, пока голова свежая.

* * *

— Это вам.

Петр протянул Насте книгу в яркой обложке с красочным затейливым рисунком. «Частичная замена», автор — Владимир Климм.

— Зачем? — довольно бестактно поинтересовалась Настя.

Неужели она похожа на юную девицу, которой может быть интересна подобная литература?

— Ваш выигрыш на аукционе, — пояснил Петр. — Вы дали пять тысяч, я купил книгу за три пятьсот, на оставшиеся полторы тысячи ничего больше приобрести не удалось, там стартовые цены очень высокие. Вот ваша сдача.

Высокие стартовые цены… А на книгу Климма хватило, даже сдача осталась. Выходит, Владимир Юрьевич особой известностью и любовью читателей не пользуется, на аукционе его книги шли по самым низким ставкам.

— Там автограф автора, — робко проговорил Петр и отчего-то смутился.

Настя открыла книгу и увидела надпись, сделанную четким красивым почерком. Ничего необычного, все дежурно и шаблонно. Когда Таня Образцова подписывает книги своим поклонникам, она вкладывает в слова куда больше души и искренней признательности.

— Спасибо, — равнодушно поблагодарила она.

Но тут же спохватилась и упрекнула себя в невежливости. Человек старался, выполнил ее просьбу, поучаствовал в благотворительных торгах, другой человек тоже старался, придумал книгу, написал ее, а она… Строит из себя невесть кого. Не интересно ей, видите ли. Надо исправлять положение.

— Очень хочется узнать, как вчера все происходило на этом аукционе. Давайте начнем заниматься, а когда будет перерыв на кофе, вы мне расскажете, договорились? — предложила она с улыбкой, втайне надеясь, что изучение документов увлечет журналиста и во время перерыва он будет рассуждать о Сокольникове и об убийстве, а об аукционе даже и не вспомнит.

— Конечно, — кивнул Петр, и только тут Настя заметила наконец, что молодой человек словно сам на себя не похож. Какой-то он задумчивый, рассеянный. И глаза красные, такие же, как у Лешки. Тоже заболел, что ли? Ну и денек! С самого утра двое мужчин — и оба больные.

— С вами все в порядке? — строго спросила она, вглядываясь в лицо журналиста.

— Да… А что?

— Глаза красные.

— Ах, это… Ну, я заснул очень поздно, до трех часов ночи материалы читал.

Настя пожала плечами:

— Странный вы человек, Петр, ей-богу. У вас была куча времени дома, в Тюмени, чтобы их прочитать. Не спеша и не отрывая время от сна. Но вы этого не сделали, вам стало трудно, и вы запутались. Это я могу понять. И что же вчера случилось такого ужасного, что вы вдруг ни с того ни с сего кинулись их читать? Что за пожар?

Петр занервничал, это было видно невооруженным глазом. Он достал из нагрудного кармана черную флешку с красной полоской, протянул ей:

— Вот, возьмите.

— Что это?

— Материалы.

— Даже так?

Настя взяла флешку, повертела в руках. Любопытно. Это аукцион так подействовал на мальчика? Или случилось что-то еще, заставившее Петра Кравченко изменить свое решение? Кстати, интересно получается: проявляет себя закон парных случаев. Простудившийся Лешка с красными глазами — и тут же Петр с глазами, покрасневшими от недосыпания и злоупотребления компьютером. Размышления о том, почему находящийся в СИЗО Андрей Сокольников меняет свое решение воспользоваться юридической помощью, — и буквально через несколько часов тюменский журналист по непонятным причинам меняет решение не передавать материалы в чужие руки. Хотелось бы знать, действительно ли работает этот закон, и если работает, то каков механизм. Или это чистое совпадение, стечение обстоятельств? В жизни чего только не бывает…

Она молча вставила флешку в свой компьютер и начала копировать материалы.

— Я рада, что вы так решили, — сказала она, возвращая носитель Петру. — Это значительно ускорит процесс, нам обоим будет легче работать. Но мне хотелось бы знать почему. Почему вы изменили свое решение? Что вас сподвигло?

Петр не отвечал, старательно делая вид, что вводит пароль в свой ноутбук и что-то пристально рассматривает на рабочем столе. Настя терпеливо ждала. Ей спешить некуда. Наконец он вздохнул и пробормотал, не глядя на нее:

— Климанов сказал, что так будет лучше для дела.

— Климанов?

— Владимир Юрьевич.

Ах, ну да, конечно, Климм. Ну, спасибо тебе, писатель-фантаст Владимир Климм, ты нашел какие-то простые, но, очевидно, очень действенные аргументы, чтобы объяснить мальчику, что он мается дурью. Уголовное дело находится в архиве суда, доступ к нему есть у огромного количества людей из правоохранительной системы, которым предоставляется право знакомиться с материалами. Не говоря уж о самом осужденном и членах его семьи. Кто делал фотографии? Неизвестно. Кому, кроме покойной Ксении, эти фотографии передавались или хотя бы показывались? Тоже неизвестно. Круг лиц, осведомленных о содержании материалов, неопределенно широк. Так какой смысл делать из них великую тайну? Ответ напрашивается только один: дело старое, прошло двадцать лет, сейчас никто о нем не помнит, и если в деле действительно есть какое-то темное пятно, то никто, кроме журналиста Кравченко, об этом даже не догадывается и делом не интересуется. И Петр страшно боится проявить неосторожность, в результате которой делом кто-нибудь заинтересуется и успеет достичь нужного результата раньше него самого. Петя в Москве — чужак, хоть и учился здесь, но нужно много лет жить и работать в большом городе, чтобы обзавестись нужными связями и знакомствами. Если о темном пятне в деле Сокольникова узнает кто-то из ушлых честолюбивых москвичей, то эти ребята обгонят тюменского гостя на три корпуса еще до старта. Выходит, писателю Климму удалось уговорить Петра не бояться этого. Каким образом? Убедил, что Петр необычайно умен и никто не сделает дело быстрее и лучше, чем он сам? Или обещал какую-то помощь? Нет, насчет помощи, пожалуй, не прокатит, ведь Климм не далее как вчера днем сам говорил Насте, что не одобряет попыток устроить журналистское расследование. Зачем же помогать, если не одобряешь? Или этот фантаст — существо лживое и двуличное, при Насте говорит одно, а без нее — совсем другое? Но для чего ему это?

«Глупость какая в голову лезет», — сердито отмахнулась Настя от собственных мыслей.

— И что вы вычитали в материалах? — спросила она. — Наверное, что-то интересное, коль до середины ночи читали.

Глаза Петра загорелись, и он принялся с воодушевлением рассказывать о похищенных реликвиях.

— Какой том?

— Шестой.

Настя защелкала мышкой.

— Вы рассказывайте, а я буду просматривать.

Вот они, многочисленные жалобы и ответы на них. Даты, даты. Самое главное — это даты. Последовательность моментов времени. Эту простую истину Настя Каменская хорошо усвоила за долгие годы службы в уголовном розыске.

— Понятно, — сказала она, когда Петр умолк. — Что еще вы сделали из того, о чем мы с вами договаривались?

— Ну… Я занимался хронологией, как вы сказали. Но до конца не доделал, не успел.

— Само собой, — усмехнулась Настя. — Вы же все время убили на чтение жалоб. И все-таки? Какая-то минимально ясная картина сложилась? Меня интересует последовательность ходов, как в шахматах. Начало истории мы разобрали подробно буквально по минутам вплоть до выезда за город для осмотра местности с целью обнаружения захоронений. Что было дальше?

Дальше, если верить Петру, все было так же непонятно, как и вначале. При выезде на осмотр местности 4 сентября захоронения обнаружены не были. Сокольников путался, не мог вспомнить, указывал сперва одно направление, потом другое… До 22.00 так ничего и не нашли. Второй выезд состоялся через несколько дней, 10 сентября, и вот тогда были обнаружены все три захоронения.

— Историю придумали? — спросила Настя.

— Историю?

— Да, историю, объясняющую, как так могло получиться. Я вам предлагала примерные варианты, но вы должны были придумать свой собственный, а я потом покажу вам, в каких документах искать либо подтверждение, либо опровержение вашей версии.

— Ну очевидно же, что между четвертым и десятым сентября с Сокольниковым поработали. Целых пять дней, вполне достаточно, чтобы даже мартышку заставить выучить наизусть «Евгения Онегина».

— Хорошо, принимается. Как вы себе это представляете? Как это должно было выглядеть?

— Не знаю… Наверное, к Сокольникову в СИЗО приходили.

— Кто?

— Следователи. Или оперативники.

— Зачем?

— Как — зачем? Чтобы показать ему подробно, где тела закопаны. Карты там, схемы, еще что-то. Детали всякие.

— Детали, ага. А откуда следователи и оперативники их знают? Еще третьего сентября они вообще не знали о том, что Даниловы убиты, а начиная с пятого сентября уже все знают? Они что, сами этих Даниловых убивали и трупы в область вывозили? Петр, я не любитель давать советы, но опытом поделиться могу, если хотите. Хотите? Или не нужно?

— Конечно нужно!

Настя немного помолчала.

— Я понимаю, очень соблазнительно раскопать страшные злоупотребления следствия и розыска и предать их огласке. Наверное, это правильно, так и нужно поступать. Правда, сегодня вы этим никого не удивите, о том бардаке, который творится в правоохранительных органах, не писал только ленивый и не читал только неграмотный. Достаточно вспомнить о выявленных судьях, на поверку не имеющих юридического образования, и об остальном можно даже не упоминать. Но если вы хотите разобраться в обстоятельствах убийства, забудьте про следователей и оперов. Не имеет никакого значения, что и как они делали. Значение имеет только преступник. Вы хотите понять, убивал Сокольников или нет?

— Ну да, — кивнул Петр.

— Тогда какое отношение к этому имеют украденные реликвии или тот пикантный факт, что следователи состояли в интимной связи? Никакого, уверяю вас. Ну, допустим, состояли. И что? Это автоматически делает Сокольникова невиновным, что ли? Да мало ли кто с кем спит! Если следовать вашей логике, то у спортсмена, который сожительствует со своим тренером, нужно отобрать звание чемпиона. Поймите, Петр, все изложенное в жалобах — чистой воды домыслы, ничем не подтвержденные. Может быть, конечно, эти факты и имели место в действительности, но Сокольников о них знать никак не мог. И доказать ничем не мог. И вы через двадцать лет тем более их не докажете, только напрасно потратите время. А вот на убийство семьи Даниловых все это никакого света не проливает. Кроме одного весьма существенного обстоятельства, — добавила она задумчиво.

— Какого? — вскинулся Петр.

— Наличие жалоб, их последовательность и содержание дают хорошую информацию о самом Сокольникове. Вот поэтому я и говорю вам: забудьте про следствие, сосредоточьтесь на подозреваемом, обвиняемом, подсудимом. Если вы хоть что-то поймете о человеке, вы сможете смоделировать вероятные сценарии, по которым он, скорее всего, будет действовать. Это — основа раскрытия преступлений, поверьте моему опыту. Не погони с перестрелками, не хитроумные криминалистические экспертизы, а внимание к человеку. Нет ничего более важного и более интересного, чем человек.

— Но как же… — журналист растерялся и беспомощно посмотрел на Настю, потом внезапно оживился. — А как можно получить разрешение на посещение Сокольникова в колонии? Я бы съездил к нему, поговорил. Наверняка он бы рассказал много такого, что не отражено в деле. Реально вообще получить такое разрешение?