Суассонская девка

— Андрей Владимирович, стань на обочине и займи телефон на минутку, нужно погуглить аренду Газели до Синеуральска.

— Я тебе давно говорил, возьми себе нормальный…

— Я в интернете с ноутбука сижу. Скажи лучше, где мы сейчас, куда Газель вызывать, а потом сиди и помалкивай.

Пока ждали грузовичок, я пробил оптовые базы по перцу и шелку, а затем, глянув на сидящую рядом надувшуюся красивую дуру, осведомился о готовности своего ювелирного заказа. Тоже надо будет заехать, получить.

Но сначала Андрей Владимирович поехал на своем Вольво в эротическое путешествие, без выходного пособия, чтобы знал в следующий раз, как вмешиваться в не касающиеся его разговоры пассажиров. А мы сами только поздно вечером выехали из Москвы в арендованной Газели, под завязку груженой черным перцем и натуральным шелком. В кармане у меня лежал продолговатый футляр с тяжелым ожерельем из трех огромных овальных ярко-красных фианитов на толстой золотой цепи.

Сутки в дороге без особых приключений, в Бабурино подкатили уже следующим вечером.

— Далеко отсюда до Галлии?

— Нет, совсем не далеко, два часа пешком! — Попка уже подпрыгивала от нетерпения. Меня начало потряхивать, только теперь до меня дошло, почему я так нервно реагировал на разговоры доктора Парцифанова и дурацкие шутки Андрея Владимировича. Мозг отказывался воспринимать всерьез происходящее, с одной стороны я не верил в Галлию, эту сказочную страну гоблинов Поппеи, с другой спокойно платил деньги за товары и грузил машину. Какое-то раздвоение личности, в самом деле. Может, это мне стоила поговорить со знакомым психиатром Парцифанова? Только теперь я вдруг очухался, и — куда я еду, зачем? Забить на все, и отправить их одних? Но с водителем Газели все равно надо было расплатиться.

Сразу за селом Попка указала на неприметную грунтовку, сворачивающую влево от центральной трассы.

— Сюда!

— Проехать-то можно? — засомневался Серега.

— Да, вроде сухо, проедешь.

— Вроде, вроде, — Серега ворчал, но машину вел, хотя дорога хирела на глазах, и через некоторое время машина просто петляла между деревьями.

— Да тут уже и не дорога вовсе… А это что еще за..!

Водитель выскочил из машины, оставив дверь открытой, и раскрыв еще и рот, дико озирался.

— Да что случилось-то? — Мы с Поппеей вылезли следом.

— А ты не видишь? Это же Кавказ, я служил там! Куда вы меня завели?!

— Какой, на хрен, Кавказ?!

— А сам не видишь?! Это же дубы, ясени, буки!

— Да тут парк, наверное, чего распсиховался! — Пораженный не меньше Сереги, я попробовал выдвинуть реалистичное предположение, пытаясь спасти потрясенную психику водителя, да и свою заодно.

— Парк?! А солнце в парке кто передвинул?!

Тут уже мне самому стало совсем нехорошо. Выезжали из Бабурино около семи, здесь же был ясный полдень.

— Да ну вас к чукотской матери, я разворачиваюсь!

— Оставляй все, что у меня! — Завизжала Попка, бросившись за машиной.

Вряд ли ей удалось бы остановить ошалевшего водителя, но тут машина, сдав назад-вправо, увязла в неглубокой лужице. Серега, матерясь, открыл борт и как ошпаренный стал освобождать кузов. Облегчить застрявшую машину было и в его интересах. Мы с Попкой крутились рядом, разбрасывая бесценный груз прямо посреди полянки. В голове было пусто, мозг блокировал понятие "Галлия", не позволяя думать о том, чего в принципе быть не может. Наконец, Серега спрыгнул из опустевшего кузова, залез в кабину, дал по газам и исчез за деревьями.

Вообще-то я ждал, что водитель, выбравшись из лужи, вылезет и закроет борт, поэтому спокойно стоял на полянке, а этот урод взял и улетел. Попка расхохоталась.

— Ты чего?

— Он деньги не взял! Так и уехал!

— Какие деньги?! — Серегин страх передался мне. Надо бежать, бежать! Я оглядел поляну, заваленную коробками и ящиками.

— Ты справишься?

— Да, все пока так и оставлю, место глухое, я поищу деревню и лошадей с этой… Я все потом увезу.

— Я тогда тоже пошел.

— Иди. Может, еще увидимся.

Мы обнялись, я резко развернулся, и чуть не бегом бросился с поляны. Нехорошо было бросать Поппею одну среди леса, но пятки у меня просто горели. И при этом непонятная острая грусть выворачивала меня, я остановился и оглянулся. Нет, Попка не стояла, печально глядя мне вслед, как я надеялся, а бодро шагала прочь. Теперь мне захотелось, чтобы она остановилась, и помахала мне рукой, но, увы, и этой моей маленькой мечте сбыться было не суждено, Поппея просто исчезла за кустами.

Я глубоко вздохнул открытым ртом, часто моргая, чтобы сдержать внезапно накатившие слезы, и побрел по лесу, не разбирая дороги. И остановился только, упершись в заросшее травой озерцо. Мысли медленно возвращались в нелепую реальность. Меня по-прежнему окружали дубы и прочая широколиственность, хотя прошел я уже прилично. Мимо дороги на Бабурино я промахнулся, понятно. Опять же, тут Серега был прав, там теперь уже должны быть глубокие сумерки белой ночи. И как это совмещается с местным днем? Да никак. Если бы проход был сейчас открыт, в Бабурино это было бы видно издалека. А о таких аномалиях ничего, никогда и никто… Ага, если подумать, получается, что проход есть только тогда, когда ЗДЕСЬ и ТАМ совпадает освещение. И температура, и давление, и влажность, иначе из дыры бы сильно фонило ветром, туманом и прочими погодными несуразностями.

Практически же, для меня конкретно, здесь и сейчас, это означает, что проход до утра не откроется. А ведь в Бабурино собирался дождь, и прогноз на неделю был нехороший, притом, что здесь отличная погода. И значит это, что в ближайшее время мне назад не попасть. При мысли о том, что я застрял в стране гоблинов, мое настроение неожиданно улучшилось до прекрасного. Из-за Поппеи? Ладно, ковыряться в мозгах буду потом, сейчас надо выйти назад, на полянку.

Я постарался сориентироваться. Ага, из Бабурино мы выехали на северо-запад. А как стояла машина, когда Серега из нее выскочил? Он как раз показывал на солнце. Учитывая, что время было полуденное, машина так же и стояла, рылом на северо-запад. И Поппея пошла по ходу машины, а я в противоположную сторону. Стало быть, возвращаться мне надо опять же на северо-запад. Вперед!

Стоп! Я сейчас ведь и стоял лицом в нужном направлении, и передо мной было озерцо, похожее на болотце. Видно, блуждая по лесу, я сбился с курса, и крутанулся. Бывает. И все-таки вперед, только обходя болотину.

Иду по краю, болото переходит в сырую низину, куда лезть мне в кроссовках совсем не хочется. Низина загибалась, уводя меня в сторону от нужного мне направления, и я начал соображать, продолжать мне идти, как иду, или же лучше вернуться, и попытаться обойти болотистую местность с другого края. За этими мыслями я неожиданно вышел на мощеную крупным булыжником неширокую дорогу. И пока я крутил головой, разглядывая странную магистраль, соображая, что мне это дает, уходить с дороги или идти по ней, и если идти, то в какую сторону, прямо на меня выехали двое вооруженных верховых. Да, вооруженных. Кольчуги, шлемы, щиты, копья, топоры.

Вот тут мне дали понять, что значит наезд. Перебросившись между собой парой слов, всадники начали теснить меня лошадьми, вынуждая идти по дороге перед собой. Бежать я не пробовал из опасения получить копьем между лопаток, попытки вступить в переговоры тоже ни к чему не привели, и примерно через час конвоирования я оказался в зачуханой деревушке, где меня заперли в убогий сарай. Потоптавшись, позаглядывал в щели, ничего не высмотрел, кормежки не дождался. Пошарил по карманам в поисках случайно завалявшегося ужина, вытащил футляр с ожерельем. Зараза, забыл отдать Поппее, а гоблины даже не обыскали. Выкопал в углу неглубокую ямку и от греха подальше прикопал. Нашел место посуше, и устроился на ночевку.

Рано утром меня вывели, всучили кусок черного кислого хлеба, напоили ледяной водой и встроили в небольшой обоз из пары телег и тройки всадников, который через полдня неспешного путешествия прибыл в окруженный жалкими стенами мерзкий городишко. Телеги затормозили у одного из невзрачных домишек, а один из всадников, спешившись, провел меня по узким загаженным улочкам на местный рынок, где сдал в руки работорговца. Меня воткнули на скамью под навесом, предоставив возможность приходить в себя от столь головокружительного старта карьеры раба в стране гоблинов.

Не успел я толком оглядеться, как с подъехавшей телеги слезла высокая стройная девушка. Я нагнулся вперед, с тревогой вглядываясь в свежее поступление, девушка повернулась лицом — Поппея! Со слегка распухшим носом и свежим синяком под глазом, она выглядела сильно помятой и едва держалась на ногах от усталости, но была на удивление спокойна. Работорговец быстро оглядел ее, причем она не пыталась протестовать и покорно крутилась перед ним, расплатился с двумя привезшими ее гоблинами и поставил к остальным. Я чувствовал себя виноватым в том, что не могу помочь Поппее, от острого стыда смотрел себе под ноги, чтобы не видеть ее унижения и не смущать еще больше. Однако Поппея и не думала смущаться, напротив, она хоть и выглядела несколько измученной, охотно вертелась перед разными уродами, улыбаясь им, при этом поглядывая на меня с пренебрежением и вызовом. Поначалу я был сильно озадачен и раздосадован произошедшей переменой в ее отношении ко мне, но потом мне это даже понравилось, так как я испытал сильное облегчение от прошедшего чувства вины.

Работорговля шла, как и полагается всякой торговле. Покупатели подходили, осматривали товар, приценивались, торговались, ругались и спорили с продавцом, чаще отходили, равнодушно, или понося несговорчивого продавца последними словами, реже платили и уходили, уводя покупку. Я никому не был нужен, и даже неинтересен. Работорговец с утра активно приставал ко мне, пытаясь изыскать скрытые таланты, и с досадой отступился, обнаружив, что я не понимаю ни один из пяти или шести известных ему языков. В течение дня он постоянно пытался обратить на меня внимание потенциальных покупателей, однако те лишь отмахивались от столь сомнительного предложения.

Поппея, напротив, несмотря на несколько отекший нос и расплывшийся на пол-лица синячище, пользовалась ажиотажным спросом. Работорговец, видимо решив заработать на видной девушке по максимуму, не уставая отгонял явно неплатежеспособную публику, и все равно страсти вокруг нее кипели целый день. Подходивший базарный люд непрерывно приставал к Поппее, возмущался запредельной ценой и негодовал от нежелания продавца показать товар лицом. Пару раз за день торг доходил все же до этой пикантной стадии, и перед вероятными покупателями с самым толстым кошельком, а заодно и бесчисленными зеваками, устраивали полноценную презентацию, снимая с товара обертку и демонстрируя выдающиеся качественные и количественные характеристики модели, что неизменно вызывало буйный восторг толпы. Но и эти шоу оканчивались ничем, никто за корову цены не давал, и несостоявшиеся покупатели отходили ни с чем, к моей тайной радости. Мне, совсем не хотелось, чтобы Поппею купили и увели, несмотря на странные взаимоотношения, девчонка очень нравилась мне, и моим желанием было, чтобы она оставалась рядом как можно дольше. К тому же на базаре было просто скучно, и, перестав стыдиться за Поппею, я теперь развлекался, откровенно любуясь ею, и во время стриптиза нагло пялился на роскошное тело, отчего заработал пару подзатыльников от работорговца. Сама Поппея к вечеру бросала на меня нескрываемо ненавидящие взгляды, и, отвернувшись, чтобы никто не видел, корчила злобные, но все равно очень милые рожи.

Меж тем, базарный день подходил к концу, и я уже начинал задаваться вопросом о бытовых условиях на складе временного хранения непроданных рабов, как у нашей торговой палатки в окружении многочисленной свиты появился новый состоятельный покупатель.

— Сколько? — Показал местный олигарх на супермодель.

— Тысяча солидов, патриций! — Залебезил работорговец, пригибаясь в поклоне и заискивающе заглядывая во властные глаза.

— Заплати. — Не глядя назад, бросил слугам хозяин жизни.

Поппея негромко что то сказала своему новому владельцу, в нетерпении поводившему жирными плечами, и тот обратил свой господский взгляд на мою скромную персону. Смысла сказанного, я, усвоивший за день только несколько самых распространенных рыночных слов, не уловил. Однако олигарх и не собирался разговаривать со мной.

— Сколько? — Задал он тот же вопрос работорговцу, показывая теперь уже на меня.

— Один солид, патриций! — Отвлекся тот на миг от пересчета денег.

— Дорого! — Недовольно бросил достойный муж под хохот своих прихлебателей, вызвав злорадную усмешку новоприобретенной наложницы.

Однако чувством юмора не был обижен и торгаш.

— Один солид с меня, патриций! — на радостях спихнул неликвид счастливый продавец. Расхохотавшись в свою очередь, олигарх отправился дальше по рынку, а Поппею и меня отправили к повозке в соседнем переулке. Ей помогли расположиться в скромном экипаже среди мешков и свертков, и водитель включил первую скорость, огрев кнутом похожих на ослов приземистых лошадок. Я поплелся рядом с телегой, под присмотром жилистого сопровождающего в кольчуге и при мече. Мужик откликался на имя Эриций, и приглядывал не за мной, а за Поппеей, полностью игнорируя мое существование.

Бежать? Пока выезжаем из города, надо все обдумать. Я внимательнее посмотрел на своего конвоира, оценивая его физические кондиции. Не сильно крупнее меня, но бежит, пожалуй, быстрее. Нужна фора. Если подловить его и неожиданно толкнуть, а еще лучше, дать по голове, чтобы слегка поплыл, тогда не догонит. А получится выдернуть меч, так и вовсе не погонится. Но это все лучше, когда в лес заедем, конечно. Теперь дальше. Ушел я в лес, не догнали, ладно. Дальше что? Местности я не знаю, кто тут обитает, без понятия, языками не владею. Прикинуться местным никак не получится, значит опять плен и рабство. Забиться в лес и робинзонить? Теоретически можно, были бы места совсем уж безлюдными, но сегодня днем во время конвоирования к городу я заметил, что деревенек в округе напихано густо, а значит, дела мои плохи. Выследят и затравят. Я хоть и сельский житель, но тягаться с аборигенами в этаком спортивном ориентировании не возьмусь. Вывод: надо обжиться и притереться. Пусть даже в качестве раба, раз по-другому не получается. Опять же и Поппею бросать нельзя, хотя, она-то как раз по поводу своего положения, кажется, не сильно переживает.

Спустя два часа неспешной езды, или ходьбы, кому уж как повезло, наш микро обоз выехал на вершину покатого холма, с которого открылся вид на разгромленное имение, бывшее конечной целью нашего путешествия. Обнесенная невысоким кирпичным забором усадьба размещалась на небольшом искусственном острове, образованном двумя сливающимися реками и широким рвом, их соединяющим. Через ров был переброшен капитальный мост, единственное сооружение, уцелевшее при постигшем хозяйство стихийном бедствии. За мостом в стене разбитые ворота, за воротами заваленный хламом и строительным мусором внутренний двор. Широкое и высокое крыльцо ведет к огромному дому, закопченному и без крыши, которую, впрочем, уже начали восстанавливать, местами подняв к небу белеющие свежим деревом стропила. Из хозяйственных построек сохранилась лишь пара сараев, на месте остальных кучи головешек. В один из этих уцелевших сараев меня и определили на постой.

К вечеру в мое жилище набилось до двух десятков постояльцев. Сварливая пожилая тетка принесла горшок с вареным дробленым зерном, и разлила его по деревянным тарелкам. Сомнительная каша пошла на ура, и я тоже отдал ей должное, день голодом положительно влияет на вкусовые качества любой пищи.

Основным и единственным моим занятием в этот вечер были лингвинистические упражнения. Тем же я собирался заниматься и во все ближайшие дни, в любой обстановке. Я старательно вслушивался в чужие разговоры, пытаясь зацепиться за знакомые слова, соотносил чужие действия с произносимыми при этом фразами и, конечно, лез ко всем с вопросами и разговорами, так, что меня едва не побили, но это меня нисколько не остановило. Вечер, таким образом, пролетел незаметно, и с несомненной пользой.

На следующее утро нас — меня и девять моих собратьев по облагораживающему труду — отправили на лесоповал. Для ремонта и восстановления усадьбы был нужен материал, и в километре от усадьбы наша бригада, вооруженная пилами и топорами, валила деревья и разделывала их на столбы. Меня в первый день определили сучкорубом, и я, помня о работе, которая не может убежать в лес, мерно размахивал топором, насаженным на нелепую прямую палку, моментально ссадившую мне кожу на ладонях. Отделяя сучья и вершинки от стволов, я время от времени оглядывался на единственного надсмотрщика, не имевшего другого инструмента, кроме плети. Вызывало удивление, почему десять здоровых мужиков с топорами не спешат избавиться от этой сомнительной преграды к свободе, и разбежаться, куда душа пожелает.

Чуть позже я понял, что надсмотрщик был скорее бригадиром, организующим нашу работу, а кроме меня в бригаде рабов было только трое, остальные наши коллеги были крестьянами из соседней деревеньки, пашущими за долю в урожае господскую землю, и присоединившимися к нам в поисках дополнительного заработка. Вся эта мутная социальная организация ускользала от моего понимания, тем более, что, несмотря на все усилия, для овладения языком времени прошло мало. Впрочем, кроме этого самого владения языком меня интересовало только одно.

Все мысли в этот день у меня были о Поппее. Как получилось, что она попала в такую переделку, сумеет ли она, находясь ближе к хозяину — когда я вспоминал об этой близости, меня начинало трясти — помочь мне, или сама нуждается в помощи, гадать можно было бесконечно. В любом случае надо было научиться объясняться с местным населением, и я старательно вслушивался во все окружающие разговоры, пытаясь, по возможности, понять и запомнить все, до чего мог дотянуться слух, при случае переспрашивая и уточняя слова и выражения, и непрерывно повторяя их про себя.

Неделю спустя меня оставили в усадьбе, и поставили в паре с мрачным типом крутить тяжкий мельничный жернов. Новая работа оказалась не только гораздо тяжелее предыдущей, но и просто отупляла меня монотонностью и нудностью. Походив два часа по кругу, изо всех сил наваливаясь на толстую палку, прикрепленную к жернову, я твердо решил бежать как можно быстрее. Тут наше вечное вращение по мельничной орбите остановил управляющий Порций, и повел меня в господский дом.

В кабинете, куда меня привели, кроме хозяина, Минация Септимия и его секретаря Луция был еще черноволосый и кучерявый бородатый мужик, держащийся весьма уверенно и свободно. Он с любопытством посмотрел на меня, и произнес несколько длинных фраз на непонятном языке. Я молча уставился на него, ожидая продолжения.

— Он едва знает латынь и ничего не понимает по-гречески. С чего ты взял, что он фракиец? — Несколько ехидно поинтересовался секретарь Минация у кучерявого. Я не стал дожидаться развития их спора, решив воспользоваться редкой возможностью обратиться лично к высокому начальству.

— Позвольте сообщить вам, господин, что я могу делать папирус из сучьев и веток.

Минаций Септимий нахмурился, очевидно, соображая, следует ли считать мое заявление нарушением субординации и наглостью, или нет.

— Зачем же делать папирус из сучьев, папирус делают из папируса! — С помпой заявил кучерявый, на что Луций со свойственной ему спокойной улыбкой ответил:

— Затем, что из сучьев он будет гораздо дешевле.

Минаций сделал нетерпеливый жест, и управляющий поспешно подтолкнул меня к двери, и, проведя через холл, или как там он у них назывался, оставил в библиотеке. Настроение у меня испортилось, попытка устроить себе теплое местечко провалилась, и сейчас меня опять отправят крутить проклятый жернов, да еще и огребу люлей, не зря же оставили здесь дожидаться непонятно чего. Потом в холле послышались голоса, видимо, кучерявого гостя провожали на выход, а затем дверь в библиотеку распахнулась, и Минаций с порога грозно спросил:

— Что ты там говорил про папирус?

Вот так получилось, что хотя остаток дня мне все же пришлось провести, толкая палку жернова, но на следующее утро я уже был директором, инженером и рабочим вновь организованного целлюлозно-бумажного комбината. Мы расположились прямо под открытым небом, рядом с хлевом. Приставленный ко мне в качестве помощника тощий туповатый парень по имени Терций лениво толок в ступе собранные мной деревяшки, норовя заснуть сразу, как только я от него отвернусь. Я же изображал из себя мудрого эксперта, время от времени опуская в ступу длинную палку, затем доставал и с глубокомысленным видом рассматривал ее.

Часа через два, усилиями Терция, суп из щепок с водой превратился в однообразную густую жижу, я добавил клея, и еще через несколько минут откинул бульон на сито, а с него на широкий железный лист, установленный на козлах. После этого Терций продолжил толочь в ступе воду с новой партией деревяшек, а я время от времени подгоняя его, все чаще наведывался к подсыхающей серой массе. И чем больше она подсыхала, тем сильнее нарастало мое беспокойство. Ибо в бумагу эта масса превращаться явно не собиралась, а, напротив, норовила раскрошиться в кучку мелких опилок.

Какого лешего, что не так?! Может, клея надо было залить побольше? Да нет, и совсем без клея должно было получиться, слышал в детстве историю об изобретении промокашки, там как раз забыли добавить клей, и бумага получилась рыхлой. Но получилась! И ведь делают же из дерева бумагу, точно знаю, что есть комбинаты, где в одни ворота завозят деревья, а в другие вывозят рулоны бумаги. Может, только из елок делают, а из других пород нет, а ведь здесь сплошь лиственные леса. Да, елки штуки смоляные, в этом весь секрет, точно. А может, и нет. Так, из чего еще делают бумагу, что я знаю? Из макулатуры, мы ее в бытность пионерами собирали, из тряпок, та же история, собирали на бумагу, точно знаю. В детстве читал про горы Атласа в Африке, запомнилось, что там выращивают некую траву альфа для высококачественных сортов бумаги. Травы альфа и макулатуры у меня под рукой нет, а с тряпками попроще.

Я уставился на костлявую спину Терция, едва прикрытую грязными лохмотьями.

— А ну-ка, парнишка, скидывай тулупчик! Ты полегче, а то сейчас палкой по горбу! Ха, нюни развел, плакса!

Я быстро ободрал верхнюю часть одежонки Терция, оставив ему только юбку, игнорируя его натуральный плачь над безвременно погибшим костюмом, и, вылив из ступы бесперспективный раствор, заставил беднягу заняться полным и безвозвратным уничтожением единственного предмета его гардероба. К полудню вторая пробная порция отправилась на сушку, а мы с Терцием на кухню, в ожидании заслуженного обеда. Когда после быстрого перекуса наша бригада возвращалась на рабочее место, нас выловил глазастый Порций.

— Что с твоей туникой? — Не предвещающим ничего доброго тоном поинтересовался он у Терция. Тот, всхлипнув в ожидании взбучки, указал на меня.

— Мне нужны тряпки для папируса. Из сучков не получается. — Пояснил я внезапно возникшую производственную необходимость.

— Снимай свою тунику, и отдай ему. — Не проникся объяснением управляющий.

Спорить я не стал, и, стянув футболку, отдал Терцию. А когда мы вернулись к нашей ступе, оглянулся, убедившись, что управляющий ушел по своим делам, и, отобрав футболку у Терция, снова надел на себя. Теперь делать моему подчиненному было решительно нечего, но, чтобы этого не было заметно со стороны, я опять посадил Терция толочь бесполезные щепки, а сам околачивался рядом, с тревогой поглядывая издали на сохнущий полуфабрикат, и не решаясь подойти.

Возможно, я так и оттягивал бы неизбежную проверку результата до вечера, однако все разрешилось гораздо быстрее появлением приемной комиссии в составе самого Минация, его секретаря и неизбежного управляющего. Последний, заметив голую спину Терция, выразительно посмотрел на меня, но устраивать разнос в присутствии хозяина не стал.

— Как дела, Гиппопотам? — Минаций заглянул в ступу, в которой Терций со скоростью электровеника орудовал пестом. Я подошел к железному листу, на котором сох серый блин, погладил его рукой, и у меня отлегло от сердца. Это определенно было бумагой. Шершавой, толстой и мышиного цвета. Но бумагой. Минаций оттер меня пухлым плечом от результата моих трудов, тоже погладил лист рукой, оторвал с краю тонкую полоску, понюхал и пожевал ее. Н-да, надо было хоть постирать тунику Терция перед размолом, но кто же знал, что Минаций будет пробовать бумагу на вкус!

Тот тем временем повернулся к сопровождающим, предлагая им высказать свое мнение. Луций подошел, потрогал, слегка помял, достав перо и чернильницу, черкнул на листе несколько слов. Я замер, в ожидании приговора.

— Лучше, чем папирус. Гораздо лучше. Плотнее, не ломается, писать даже удобней. Да, лучше папируса, хотя и хуже пергамента.

— Мой папирус гораздо легче и тоньше пергамента! — Про "тоньше" я соврал.

— На пергаменте можно писать с двух сторон, а на папирусе только с одной, чернила проступают. — Продолжал сравнение Луций.

— На моем папирусе не проступают, и тоже можно писать с обеих сторон.

— Лист три на четыре фута, за пять таких в монастыре заплатят солид. — Оценил продукт Порций.

— Зачем ты изорвал тунику Терция? — Какого хрена они так трясутся над этой рваной тряпкой? Управляющий доложил о ЧП хозяину, и тот теперь лично проводит расследование о порче спецодежды!

— У меня не получился папирус из сучьев и веток. Оказалось, что для этого нужны тряпки.

— Тряпки на деревьях не растут, они стоят денег.

— Мне сгодится последняя рвань.

— Много тряпок нужно, чтобы сделать папирус?

— Нет, господин, не много, из фунта тряпок получится фунт папируса, а он очень легкий.

— Что еще можешь сделать, кроме папируса?

— Могу печатать книги.

— Как это? Расскажи.

— Надо вырезать буквы из свинца, из них собрать слова на доске, намазать краской и приложить к листу папируса…

— Ерунда, пока вырежешь буквы, можно написать то же самое несколько раз.

— Буквы надо вырезать только один раз, а потом использовать их годами. Собрать из букв слова несложно, зато потом мы можем печатать один текст много раз. Намазал краской, шлеп — готово, еще намазал, опять шлеп! — второй лист, и так хоть тысячу раз, хоть десять тысяч. Шлеп! Шлеп! Шлеп! Быстро и просто! Вручную пишешь букву, а тут полный лист, ровно написано и без ошибок. Я смогу напечатать тысячу книг за месяц, а то и за неделю, только нужны рабочие и пара грамотных помощников, конечно.