Русскія народныя сказки

— Какая жъ это, братцы, изба? говоритъ Микула, — такихъ избъ не бываетъ!

— Что ты! Изба, какъ изба! Какую жъ тебѣ еще надо?

— Бросьте! отвѣчаетъ Микула, — это не изба; вотъ у насъ изба: въ одномъ углу — покойникъ, въ другомъ углу — свадьба, въ третьемъ — веселье, пѣсни поютъ, пляшутъ, въ четвертомъ — горе большое, плачутъ! И все это въ одной избѣ! Вотъ это изба!

Ахнули хозяева.

— Что ты, что ты! Быть не можетъ! На что хочешь спорить будемъ, что такихъ избъ нѣтъ!

— Давайте, заложимся, говоритъ Минула, — на сто рублей. Идетъ?

— Идетъ, отвѣчаютъ хозяева, — а только кто жъ насъ разсудитъ?

— А вотъ, махнулъ рукою Микула, — тутъ рядомъ въ избѣ землякъ мой ночуетъ: спросите у него, правду-ль я говорю!

Заложились и пошли къ земляку, спрашиваютъ его. Микулинъ товарищъ и говоритъ:

— Нѣтъ, не видывалъ, признаться сказать, чтобъ въ одномъ углу покойникъ былъ, въ другомъ — свадьба, въ третьемъ — веселье, а въ четвертомъ — горе; а вотъ видѣлъ, какъ лѣсъ везли на избу: такъ макушка мимо деревни около Рождества прошла, а комель еще только въ Великомъ посту показался!

Развели хозяева руками, заплатили Микулѣ сто рублей.

На утро Микула съ товарищемъ отправились дальше. Долго они ходили по бѣлу свѣту, лгали да собирали деньги, пока не нарвались на умныхъ людей, которые навсегда отбили у нихъ охоту лгать.

Съ кривдой весь свѣтъ пройдешь, да назадъ не воротишься.

III.

Ивашка-дурашка.

Жилъ-былъ на свѣтѣ мужикъ со своею женою. Было у нихъ три сына; два-то еще туда-сюда, не глупые, а третій совсѣмъ дуракъ, и звали-то его Ивашка-дурашка. Жили себѣ, да поживали, да добра наживали. Наконецъ, умерла у мужика жена; потужилъ онъ, потужилъ, и женился на другой, на молодой да красивой. Вотъ разъ вышла она погулять въ садъ, какъ вдругъ, откуда ни возьмись, налетѣлъ Вихорь, схватилъ ее и умчалъ съ собою. Хватился мужикъ, — нѣтъ жены; туда-сюда, — нѣтъ да и только. Испугался онъ и сталъ просить сыновей, чтобы отправились искать мачеху. Послушались сыновья отца, собрались и отправились въ путь-дорогу и Ивашку-дурашку съ собой взяли.

Шли они, шли, — скоро сказка сказывается, да не скоро дѣло дѣлается, — и, наконецъ, подошли къ высокой горѣ. Крутая гора что стѣна стоитъ, и влѣзть на нее никакъ нельзя; а подъ горой большущій камень лежитъ, и на немъ надпись: «Кто повернетъ меня, тотъ взойдетъ на гору». Попробовалъ старшій братъ, — нѣтъ, не подается камень; попробовалъ второй, — тоже. Закручинились братья, не знаютъ, что имъ дѣлать. Подошелъ къ камню Ивашка-дурашка, принаперъ на него, — какъ яичко покатился камень. Глядь, — съ горы спускается золотая лѣстница. Тряхнулъ Ивашка-дурашка головой, попрощался съ братьями и полѣзъ на гору.

Вотъ лѣзетъ нашъ Ивашка день, лѣзетъ другой. На третій день влѣзъ онъ на гору. Пошелъ. Глядитъ, — стоитъ домъ, весь изъ мѣди, такъ и сіяетъ, такъ и горитъ на солнцѣ. Подивился, подивился Ивашка-дурашка и вошелъ въ домъ. Сидитъ тамъ за прялкой красная дѣвица. Какъ увидѣла она его, вскочила, заахала, заохала:

— Какъ ты попалъ сюда, добрый молодецъ? Уходи скорѣй, коли жизнь тебѣ дорога: сейчасъ прилетитъ злой Вихорь и сожретъ тебя! Уходи!

— А скажи мнѣ, говоритъ Ивашка, — не знаешь ли ты, гдѣ мачеха моя?

— Не знаю, не знаю! Уходи скорѣй, говорятъ тебѣ! Уходи!

Только что хотѣлъ было Ивашка бѣжать, какъ зашумѣло что-то, завыло.

— Поздно, поздно! закричала дѣвица — летитъ Вихорь, онъ увидитъ тебя! Иди сюда скорѣй!

Взяла да и спрятала Ивашку за большое зеркало. Сидитъ Ивашка, слушаетъ да подглядываетъ.

Влетѣлъ въ горницу Вихорь, ударился о́земь и превратился въ молодца. Запрятался дальше Ивашка и слышитъ, говоритъ Вихорь:

— Наташка, что это у насъ русскимъ духомъ пахнетъ! Нѣтъ ли здѣсь кого?

— Что ты! отвѣчаетъ дѣвица, — никого нѣтъ! Это ты леталъ вездѣ, нанюхался, вотъ тебѣ и кажется.

Поговорилъ еще Вихорь съ дѣвицей и улетѣлъ.

Вылѣзъ Ивашка изъ-за зеркала, сказалъ спасибо дѣвицѣ, что спрятала его, и пошелъ дальше. Шелъ, шелъ, — скоро сказка сказывается, да не скоро дѣло дѣлается, — видитъ, стоитъ серебряный домъ, такъ и блеститъ, такъ и сіяетъ на солнцѣ. Вошелъ Ивашка въ него. Сидитъ за прялкой дѣвица еще лучше, еще краше той, что въ мѣдномъ домѣ была. Какъ увидѣла она его, вскочила, заохала, заахала:

— Какъ ты попалъ сюда, добрый молодецъ? Уходи скорѣй, коли жизнь дорога тебѣ: вѣдь сейчасъ прилетитъ злой Вихорь, онъ сожретъ тебя! Уходи!

— А скажи мнѣ, говоритъ Ивашка, — знаешь ты, гдѣ моя мачеха?

— Знаю, знаю, послѣ окажу! Приходи послѣ, а теперь иди скорѣй!

Только что Ивашка хотѣлъ было бѣжать, какъ зашумѣло что-то, завыло.

— Поздно, поздно! закричала дѣвица: — летитъ Вихорь, онъ увидитъ тебя! иди сюда скорѣй! Взяла да и спрятала Ивашку за зеркало. Сидитъ Ивашка, слушаетъ да подглядываетъ.

Влетѣлъ въ горницу Вихорь, ударился о́земь и превратился въ молодца. Слышитъ Ивашка, говоритъ Вихорь:

— Аленка, что это у насъ будто русскимъ духомъ пахнетъ! Нѣтъ ли здѣсь кого?

— Что ты! отвѣчаетъ дѣвица, — никого нѣтъ! Это ты леталъ вездѣ, нанюхался, вотъ тебѣ и кажется.

Поговорилъ еще Вихорь съ дѣвицей и улетѣлъ. Вылѣзъ Ивашка изъ-за зеркала, говоритъ дѣвицѣ:

— Ну, скажи теперь мнѣ, гдѣ моя мачеха?

Отвѣчаетъ ему красная дѣвица:

— Слушай хорошенько, что я скажу тебѣ: иди ты противъ солнца, все иди, пока не увидишь золотой домъ, а подъ окномъ сидитъ твоя мачеха. Только вотъ что, — въ домъ не входи: Вихорь сожретъ тебя! Прилетитъ онъ и начнетъ тащить тебя въ домъ, — ты ударь его, но только разъ: если ударишь другой, то опять оживетъ.

Поблагодарилъ Ивашка дѣвицу и пошелъ дальше. Шелъ, шелъ, — скоро сказка сказывается, да не скоро дѣло дѣлается, — видитъ, стоить золотой домъ, такъ и горитъ, такъ и сіяетъ на солнцѣ, а подъ окномъ сидитъ его мачеха, подпершись бѣлой ручкой. Только что подошелъ Ивашка къ дому, какъ вдругъ что-то зашумѣло, завыло; глядь, — прилетѣлъ Вихорь, ударился о́земь и превратился въ молодца. Не успѣлъ онъ превратиться въ молодца, бросился на него Ивашка и ударила, что было силы, кулакомъ между глазъ.

Повалился Вихорь, лежитъ и не двигается. Вспомнилъ Ивашка наказъ дѣвицы и остерегся ударить второй раза… А мачеха видитъ все изъ окна. Какъ повалился Вихорь, вышла она изъ дома и протянула Ивашкѣ свои бѣлыя руки.

Пошелъ Ивашка съ мачехой обратно. Прошли они серебряный домъ, подходятъ къ мѣдному. Выходитъ къ нимъ навстрѣчу дѣвица. Сняла она платокъ съ головы и махнула имъ, — глядь, золотой домъ, и серебряный и мѣдный, — всѣ очутились въ платочкѣ. Завернула дѣвица ихъ и отдала Ивашкѣ. Спустились Ивашка съ мачехой по той же золотой лѣстницѣ съ горы, — видятъ, братья стоятъ, дожидаются. Обрадовались братья, что вернулся Ивашка и съ мачехой. Поздоровались, и пошли всѣ вмѣстѣ домой.

ІV.

Лихо.

Жилъ былъ на свѣтѣ кузнецъ. Славный былъ кузнецъ, и жилось ему хорошо: за что ни возьмется, — дѣло такъ и кипитъ въ рукахъ; и всюду удача была этому кузнецу. Жилъ, жилъ этакъ кузнецъ, и надоѣло ему.

— Что это, говоритъ, — не было мнѣ никогда худо въ жизни, не знаю я, что такое лихо. Пойду по бѣлу свѣту искать это лихо.

Рѣшилъ кузнецъ итти по бѣлу свѣту, собрался и пошелъ.

Шелъ онъ одинъ день, шелъ другой, — нѣтъ, все благополучно, не видитъ никакого лиха. Идетъ кузнецъ третій день, идетъ дремучимъ лѣсомъ; глядь, — стоитъ направо маленькая ветхая избушка, совсѣмъ почти развалилась, на бокъ подалась.

Дай-ка, думаетъ кузнецъ, — зайду въ эту избушку, посмотрю, что тамъ такое.

Вошелъ кузнецъ въ избушку, видитъ, — никого нѣтъ, легъ на лавку да, утомясь отъ дороги, и заснулъ богатырскимъ сномъ.

Ужъ сколько тамъ времени спалъ кузнецъ, — не знаю, только просыпается, глядитъ онъ, — стоитъ передъ нимъ одноглазая Баба-Яга. Посмотрѣлъ этакъ кузнецъ на нее и спрашиваетъ:

— А что тебѣ, бабушка, нужно?

— А вотъ съѣсть тебя хочу! говоритъ Яга.

Кузнецу не понравились эти слова.

— Что хочешь возьми, бабушка, только не трогай меня!

— Ну, ладно, прошамкала Яга, — выпущу тебя на бѣлый свѣтъ, коли ты мнѣ другой глазъ сдѣлаешь.

— Это можно! говоритъ кузнецъ, — только нуженъ мнѣ гвоздь для этого, да еще ты, бабушка, печку растопи.

Заходила Баба-Яга (захотѣлось ей, вѣрно, другого глаза): и большой гвоздь желѣзный достала и печку растопила.

— Ты дѣлай пока, говоритъ кузнецу, — что тебѣ тутъ нужно, а я пойду овецъ въ избу загоню.

Вотъ ушла Яга на дворъ, а нашъ кузнецъ положилъ гвоздь въ огонь и раскалилъ его дббѣла. Загнала Яга овецъ и спрашиваетъ:

— Ну, что, готовъ глазъ?

— Готовъ, готовъ, бабушка! Садись вотъ сюда на скамейку, да сиди смирно, — я тебѣ его сейчасъ вставлю.

Посадилъ кузнецъ Бабу-Ягу на скамейку, вынулъ щипцами изъ огня раскаленный гвоздь и всадилъ его Бабѣ-Ягѣ въ здоровый глазъ! Охнула Яга! Скокъ со скамейки, — да и сѣла на порогъ!

— А проклятый! прохрипѣла она, — не уйдешь все-таки отъ меня!

«Дѣло плохо, думаетъ кузнецъ, — и вправду не выйдешь теперь изъ избы! Что тутъ дѣлать?»

Думалъ, думалъ кузнецъ, всю ночь до самаго утра думалъ. На утро глядитъ, — овцы изъ избы одна за другой уходятъ, а сама Баба-Яга ощупываетъ ихъ, что, дескать, овца ли вышла, не кузнецъ ли.

— «Эге»! смекнулъ кузнецъ, вывернулъ овчинный полушубокъ, одѣлъ да на четверенькахъ и пошелъ изъ избы за овцами. Пощупала старуха, чувствуетъ — шерсть. «Ну, думаетъ, — овца!» Такъ и вышелъ кузнецъ изъ избы.

— Ну, теперь прощай, бабушка! крикнулъ онъ Ягѣ и пошелъ себѣ.

— Стой! кричитъ ему Баба-Яга вслѣдъ, — не уйдешь далеко, тутъ же будешь!

Кузнецъ только усмѣхнулся.

Идетъ онъ, глядь, — лежитъ на землѣ топоръ съ золотымъ топорищемъ. «Вотъ такъ славная вещь! думаетъ кузнецъ, — надо взять!»

Нагнулся, хвать за топорище: анъ топора не поднять, и рука къ топорищу пристала! А Баба- Яга ужъ бѣжитъ, зубами щелкаетъ.

— А! хрипитъ, — попался, наконецъ, проклятый! Теперь-то я тебя съѣмъ!

А зубы такъ и щелкаютъ. Вотъ тутъ испугался кузнецъ! Что дѣлать? Выхватилъ онъ изъ кармана ножъ, — чикъ! и отрѣзалъ себѣ руку по самое запястье! Бросился бѣжать, а самъ говоритъ:

— Зачѣмъ польстился я на золотое топорище, — вотъ когда я узналъ, что такое лихо!

Такъ и вернулся кузнецъ домой.

V.

Мужикъ и Морозъ.

Жилъ былъ мужикъ со своею женой, презлой и сварливой бабой; что ни сдѣлаетъ мужикъ, — все нехорошо; цѣлый день съ утра до вечера бранитъ она его.

Вотъ посѣялъ мужикъ пшеницу. Славная пшеница взошла. Только пришелъ разъ мужикъ посмотрѣть ее, глядь, — Морозъ всю съѣлъ. Приходитъ домой, разсказываетъ женѣ: такъ и такъ, молъ, съѣлъ Морозъ пшеницу. Накинулась баба на мужика, бранила, бранила его, не извѣстно, за что, потомъ и говоритъ:

— Иди, дурень, сыщи Мороза и прибей его хорошенько!

Нечего дѣлать съ бабой: надѣлъ мужикъ шапку, взялъ въ руки дубинку да и пошелъ въ лѣсъ Мороза искать. Шелъ, шелъ, и зашелъ въ самую, что ни на есть, чащу; видитъ, — сидитъ на пнѣ сѣдой старичокъ, борода до самой земли, бѣлая, какъ снѣгъ, такъ и искрится на солнцѣ. Обрадовался мужикъ, что нашелъ Мороза. Бросился къ нему и давай бить его палкой. Взмолился Морозъ:

— Не бей, добрый человѣкъ! Не бей! Я тебѣ чудеснаго коня дамъ: одной ногой топнетъ, — мѣдь изъ-подъ ноги посыплется, другой, — серебро!

Пересталъ мужикъ бить.

— Ладно! говоритъ, — давай!

Хлопнулъ Морозъ въ ладоши, — бѣжитъ конь, только земля дрожитъ, а по слѣду мѣдь и серебро такъ и звенятъ, такъ и разсыпаются. Поблагодарилъ мужикъ Мороза и пошелъ домой. А до дому-то не близко.

Шелъ мужикъ, пока темно не стало, и попросился въ деревнѣ ночевать. Пустили его. Сѣли ужинать. Мужикъ въ простотѣ и разскажи все, какъ дѣло было и какого коня далъ ему Морозъ. Какъ легли всѣ спать, хозяева взяли да и подмѣнили коня. На утро мужикъ отправился дальше. Приходитъ домой и разсказываетъ женѣ, какого коня далъ ему Морозъ. Вышла жена посмотрѣть. Топнулъ конь одной ногой, — ничего пѣтъ, топнулъ другой, — тоже. Что такое? Топалъ, топалъ конь, — нѣтъ! хоть бы копеечка! Набросилась баба на мужа, ругала, ругала, цѣлый день и всю ночь до утра ругала. На утро посылаетъ его опять къ Морозу.

Дѣлать нечего, одѣлъ мужикъ шапку, взялъ дубинку и пошелъ въ лѣсъ. Пришелъ къ Морозу и давай опять его бить.

— А! кричитъ, — ты обманулъ меня, Морозище! Вотъ я тебѣ задамъ!

Взмолился Морозъ:

— Не бей, ради Бога! Я дамъ тебѣ скатерть-самобранку! Только крикнешь: «Развернись!» — она и развернется, а въ ней всякія питія и яства, что только захочется тебѣ!

— Ладно! говоритъ мужикъ, — давай!

Подалъ ему Морозъ скатерть-самобранку, сказалъ мужикъ спасибо и пошелъ домой.

Опять пришлось ему заночевать у тѣхъ же хозяевъ. Сѣли ужинать, а скатерть-самобранка лежитъ на лавкѣ. Спрашиваютъ хозяева:

— Что это, добрый человѣкъ, у тебя такое?

Глупый мужикъ возьми да опять и разскажи все, какъ было и что за штуку далъ ему Морозъ. Легли всѣ спать, а хозяева и подмѣнили скатерть-самобранку.

На утро отправился мужикъ домой. Приходитъ и разсказываетъ все женѣ, показываетъ ей скатерть; Крикнула баба: «Развернись!» а скатерть лежитъ себѣ, какъ ни въ чемъ не бывало. Кричала, кричала баба, — нѣтъ, ничего не выходитъ! Накинулась она на мужа, два дня и двѣ ночи ругала, а мужикъ думаетъ: «Ахъ, я дуракъ, дуракъ! опять обманулъ проклятый Морозъ!»

Ругала, ругала мужика баба и послала опять къ Морозу. Пошелъ мужикъ. Дошелъ до Мороза и опять сталъ бить его. Взмолился Морозъ:

— Не трогай меня! Я тебѣ чудесную торбу дамъ.

— Давай! говоритъ мужикъ.

Далъ ему Морозъ торбу и наказываетъ: